Ночь в серых тонах

      Мукуро нравится представлять, как очередной клиент умирает, корчась в предсмертной агонии. Нравится представлять, как в тех или иных глазах вспыхнет страх и мольба. У него ещё с детства была хорошо развита фантазия: об этом не раз и не два говорили его учителя. В его комнате на окне в аквариуме цвели лотосы: красивые благородные цветы. Именно стебли этих растений разрывают на части мужчин внутри его черепной коробки. Он улыбается, а в голове вся комната залита кровью и чужими внутренностями. В его иллюзиях руки в крови и ему это даже нравится. Мукуро осознает — собственные иллюзии медленно сводят с ума. Путаются грезы и явь. Но как же приятно видеть вместо только что обслуженного клиента его разорванный на куски труп.       Довольный мужчина уходит, кажется, ему нравится трахать бревно, а Мукуро остаётся лежать на кровати. Поясницу тянет, колени, стертые о ворс, немного пощипывает. Во рту все ещё чувствуется отвратительный привкус члена клиента, скулы горят от ударов. Все попытки справится с отвращением четны и бесполезны. Кавардак в голове совершенно не получается «разложить по полочкам». Плетётся в ванную, встаёт под холодный душ и жадно хватает распахнутым ртом мелкие капли. Иногда кажется, что не выворачивает его прямо там только чудом. От грубоватых ласк воротит, за пошлые улыбочки хочется отбить всё ниже пояса, как и за четкую уверенность в том, что грёбаная порка возбуждает. Трижды громкоголосое: «Ха». Рокудо трёт кожу до красных пятен жесткой мочалкой, пытаясь смыть с себя все прикосновения чужих рук. Это кажется бесполезным и от отчаяния хочется вскрыть вены лежащей на полочке бритвой. Или утопится, да жаль в душе это сделать проблематично.       Дверь в ванную открывается и на пороге появляется один из подчиненных хозяина; за глаза их именуют Гончими. Такие же преданные и готовые сорваться по первому зову Хозяина. Чинно объявляет, что у него новый клиент и удаляется, быстро перебирая короткими ногами. Мукуро устало вздыхает, переключает воду и ещё с полминуты стоит под горячими струями. Наспех вытирает волосы и тело, лениво натягивает чистые боксеры и рубашку. Последнюю даже не пытается застегнуть, все равно снимать придётся. Синяков осталось не так много и они не должны вызвать лишних неуместных вопросов у клиентов. Мало что ли шлюхи в борделях тумаков получают?       На кровати сидит знакомый брюнет. Его имя Мукуро запомнил на удивление хорошо. Хибари. Их глаза встречаются и молодой мужчина усмехается, а Мукуро краснеет, впервые почувствовав себя загнанным в ловушку зверьком.       — Опять прячешься от друга? — Хибари фыркает, но утвердительно кивает. Мукуро его понимает, хотя сейчас немного желает, что до борделя часто так же сбегал от своих друзей и младшей сестрёнки. Хотя никому бы из них не пожелал участи, что досталась ему. Да и сам бы шею свернул любому, кто хоть пальцем их тронул.       — Клиенты или владелец? — Хибари взглядом указывает на синяки на рёбрах и почему-то злится. Мукуро не кажется — у мужчины темнеют глаза.       — А сам как думаешь? — усмехается, подходя на расстояние вытянутой руки. Хибари смотрит внимательно, как будто пытаясь понять. Оценить.       — Клиенты? — Мукуро прыскает, начиная застёгивать рубашку, но Хибари дергает его за руки, заставляя подойти ближе. Рассматривает синяки так, будто они что-то для него значат. Рокудо куфуфукает, отступая на шаг назад.       — Смешной ты, Хибари. — разводит руками, представляя, как всю комнату засыпают цветы лотоса. Красивые такие, самое то для этого человека. Мукуро не хочет, чтобы он захлебнулся своей же кровью, он был бы рад, если этот человек прикроет ему спину. Если бы они встретились в другом месте и при других обстоятельствах, он бы с радостью предложил ему поединок. Возможно, при других обстоятельствах они стали заклятыми врагами. Но здесь и сейчас ему интересен этот «Хибари». Потому что он первый, кто проигнорировал его.       — Почему?       — Потому что даже не догадываешься, кому принадлежит это заведение.       — Мафии? — Хибари не кажется удивленным. Это немного настораживает; каким бы не был человек, если он не связан с теневой частью мира, это слово пугает. Наводит на определенные аналогии. Особенно здесь, в Италии.       — Ага. — Мукуро не дурак, лишний раз болтать не будет. Хибари забавно хмурится, напоминая обиженного ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку. Перед глазами стоит картина: у хмурого темноволосого мальчика забирают его большого плюшевого медведя; картинка кажется настолько реальной, что приходится потрясти головой, дабы отогнать наваждение. — Расскажи что-нибудь о внешнем мире. Я не был там очень давно.       Мужчина кивает. Рассказывает кратко и сухо. Но Мукуро все равно интересно слушать. Его подсознание рисует живые картины: его видение знакомых улиц спустя столько лет и от этого сбежать хочется ещё сильнее.       — Как ты попал в это место? — неожиданно спрашивает Хибари после получаса тишины. Мукуро был уверен, что мужчина давно задремал, да и сам был готов поспать часок другой.       — Ку-фу-фу, это не такая весёлая история. — Хибари пожимает плечами и настаивает. Мукуро пожимает плечами в ответ и рассказывает. В духе настоящего итальянца: быстро, сбивчиво, с кучей эпитетов и бесполезной жестикуляцией руками. Мужчина слушает, впитывает информацию и постоянно хмурится, то и дело сжимая пальцы в кулак. Мукуро не понимает, почему Хибари так злится. Для него это дела давно минувших дней. Это все давно прошло и, к сожалению, ничего нельзя изменить.       Мукуро замолкает, не зная, что ещё можно рассказать. Ничего не требует от мужчины. И если бы он посмел его пожалеть, обязательно бы ударил. Потому что он, Рокудо Мукуро, в жалости и сострадание не нуждается. Хибари дремлет устроившись в кресле у дальней стены. Мукуро забирается под одеяло и засыпает.       «Адски больно. Словно тысячи игл входят под кожу одновременно и ежесекундно. Тело не моё, оно не слушается. Как будто повредили такой хрупкий спинной мозг. Хочется убить всех в этой комнате. Разорвать на кусочки и отомстить и за боль, и за слёзы, и за это унижение. Внутри все адски пылает и режет, а сознание периодически чернеет от боли и пропадает. Расслабиться все никак не выходит. Мерзкий мужик, с огромными тупыми глазами, нависает и давит всем своим весом, вжимая в тонкий матрас. Какой это по счету насильник? Может быть второй, а может и седьмой. Все они на одно лицо: громоздкие и тупоголовые.       — Мне нравятся твои глаза. — шепчет на ухо, шаря руками по телу. Воротит. Кажется нет сил даже на крики. Есть только желание убить. Едкое и концентрированное. — Нравятся твои слёзы.       Хочется зажмуриться. Хочется провалиться в черный омут своего подсознания, а не давить новый приступ рвоты. Хочется отмотать всё это действие, как в чертов фильме про день сурка, а не рассыпаться на тысячи клочков от раздирающей боли. Хочется верить: однажды эти твари сдохнут в муках. Возможно, от моей руки.       Плеть рассекает спину поперёк. Один из хозяйских мордоворотов со всей силы бьет в солнечное сплетение. Перед глазами черный круги, по вискам бьют разгоряченные кувалды. Руки болят от каждого удара, а веревка стёрла кожу на запястьях почти до мяса. Боль едва ощутима, да и о какой боли будет идти речь, когда сознание отчетливо рисует кровавые ошмётки вместо мордоворотов. Абсолютно наплевать, что там с телом. Хочется сбежать, хочется вырезать всех и вся в этом месте. Чтобы все здесь потонуло в крови, точно так же как я потонул в собственном отчаяние.»       Просыпается резко. Лоб покрыт испариной, пульс зашкаливает, а сердце бьется где-то в горле. Хибари уже в комнате нет и это несказанно радует. Мукуро рывком встаёт на ноги и идёт в ванную. Он уже не тот мальчишка из сна с зареванными и испуганными глазами — его в этом убеждает отражение в зеркале. Из зеркала на него смотрит молодой парень с безразличным взглядом, темными мешками под глазами и ухмылкой, напоминающей оскал. Мукуро почему-то только сейчас вспоминает, что он ненавидит мафию: ту, что продала его в бордель, и ту, что крышует это место. Её он тоже хочет вырезать под корень.       Из ванны он выходит умытым и в свежей одежде. Есть хочется зверски и ничего не остаётся делать, как отправится на кухню. Там ожидаемо никого нет и Рокудо без особой опаски начинает копаться в холодильнике. На верхней полке нашлась чья-то паста и он без задней мысли ставит её в микроволновку. Здесь жить так же как в общаге: оставил что-то без присмотра, лишился этого.       Мукуро уже домывает тарелку, как на кухне появляется довольный Лука. Молодой парень опирается плечом на дверной косяк и смотрим чуть надменно и вызывающе.       — Расскажешь, почему тот симпатичный брюнет после тебя пошёл прямиком ко мне? — Мукуро фыркает, понимая очевидность провокации. Да, он догадывался, что Хибари его нагло наебал. Но чтобы он выбрал эту первоклассную шлюху… Он ожидал чего-то большего.       — Не знаю, может ему стало интересно: какого это, трахать того, кто раздвигает ноги перед каждым встречным? — Мукуро знает, что это вряд ли заденет мальчишку. Очевидная провокация, на которую в борделе никто бы не повёлся. Но мальчишка реагирует. Хмурится и краснеет от злости. Так забавно и немного глупо.       — Странно слышать это от того, кто ломает клиентам руки. — Мукуро усмехается, припоминая такой случай. Обычно он клиентов не трогает, но тот мудак пытался его задушить. А на тот свет Мукуро не особо торопился.       — Поживи чуть дольше здесь и начнёшь понимать меня или Кристину. Здесь никто не заступится за тебя, если «важный» клиент сломает тебе что-нибудь. И мстить за тебя никто не будет, даже если ты был лучшим товаром. — объясняет как маленькому ребёнку, смотря прямо в зеленые глаза мальчишки. Мукуро видел и не раз, как убивали других. Видел, как причитали хозяева, думая как лучше избавится от трупа и звонили знакомым мафиози, прося найти замену поломанному товару. Он видел и слушал; сам был такой же заменой. Кристина — девочка, которую привели на пару недель позже него. Она стала заменой девушке, вскрывшей себе вены перочинным ножом, украденным у одного из клиентов. Рокудо нашёл её, когда ничего уже сделать было нельзя. Вся ванная комната была залита кровью, а не стене было выведено чёткими буквами: «Лучше умереть, чем так жить». Мукуро был согласен, но отдавать свою жизнь так просто не спешил.       Мукуро кусает себя за щеку, чтобы не кричать. Руки пристегнуты к изголовью кровати тяжёлыми железными наручниками. Не теми, что демонстрируют в фильмах для взрослых. А настоящими, от которых останутся следы и будут болеть запястья. Мужик над ним явно больной садист. На теле уже живого места нет, но ему все мало. Он хочет услышать крики: Мукуро для него кричать не будет. Слишком много чести. Удар по ягодице: кожа горит, а глаза уже мокрые от рефлекторных слез.       — Кричи, за что я деньги плачу?! — Рокудо улыбается, в своих иллюзиях отрывая этому типу голову. Улыбается, когда мужчина входит в него насухую и без растяжки. Он не кричит, хотя боль адская. Не кричит, потому что давно привык к этому; Мукуро шлюха, пускай и дорогая. С шлюхами не церемониться и за них не пекутся. И ехидно смеётся, когда мужчина, пытаясь причинить ему больше боли, кончает неожиданно быстро. Боль держит в создание. Боль помогает Рокудо строить почти живые иллюзии. Живые настолько, что мужчина перед ним двигается по комнате по кускам. Как будто какая-то старая игра на компьютере зависла, создав вместо персонажа, его частичное изображение: голова, одна рука, нога, часть грудины. Клиент зло пыхтит, быстро одевается и уходит. Ворчит себе под нос что-то о некомпетентности товара. Сразу после клиента в комнату заходит один из «Гончих», расстегивает железные браслеты, сетуя на то, что однажды Мукуро доиграется и его просто убьют. Пожимает плечами в ответ, поднимается на ноги, растирая покрасневшие запястья, и скрывается за дверью ванной комнаты. Его тут же выворачивает. От прикосновений мерзкого мужика и боли. Рвёт чистой желчью, потому что за последние сутки он только пил. Поднимаясь на ноги Мукуро кривится от боли и думает, что поскользнуться на выходе из душа: не самая худшая смерть. Он едва стоит на ногах. Осторожно переступает через бортик и выкручивает кран с холодной водой до упора. Опирается на кафель и даже не пытается смыть с себя чужие прикосновения. Ополаскивается, едва не падает, не устояв на мокром кафеле, и ковыляет до кровати, придерживаясь то за стену, то за мебель. Ему плевать, что он ложится на развороченные и грязные простыни. Плевать, потому что засыпает мгновенно, стоит голове коснуться подушки.       Рокудо сидит на кухне и перематывает стертые до мяса запястья бинтами. Третьи сутки уже пошли, а раны не успевают даже затянуться. Больной ублюдок приходит каждую ночь, рвёт бинты и защелкивает стальные браслеты. Он хочет слышать крики. У Мукуро тысяча и одна причина кусать губы и щёки, но молчать. Запястья уже не ноют, они адски болят и постоянно кровоточат. Наверняка останутся страшные и уродливые шрамы, но вряд ли это испортить ему жизнь. Напротив сидит Лука и злорадно улыбается и что-то постоянно говорит. Мукуро его не слушает, вяжет крохотные узелки на повязках и пытается вспомнить, куда в последний раз запрятал обезболивающее. Ему бы и спину не мешало обработать, да попросить некого. Даже Кристине — только что ударившей Луку — он не доверяет. Здесь никому нельзя доверять.       Ходить тоже больно. Болит поясница и едва не вывихнутые ноги. Тело шатается, как чёртов механический маятник, а картинка плывёт перед глазами. Косяк смещается и Мукуро вписывается в острый угол ровнёхонько лбом. Усмехается, сетуя на собственную невнимательность и скрывается в темном коридоре.       Есть не получается, а если и получается, то обед или ужин все равно оказывается в канализации. От вкуса чужих тел и грубых прикосновений воротит. Дежурная ехидная улыбка держится на лице как приклеенная. Внутри сгусток тьмы и ненависти ко всему живому и рвущаяся на ошметки душа. Рокудо плевать на тело, периодически плевать на остатки «души». Она варится заживо в яде отвращения и презрения.       Очередной клиент усмехается в ответ на показное равнодушие и ставит раком. Не раздевается сам и не раздевает Мукуро. Рокудо стонет от боли, вцепившись пальцами в простыни, и сжимает зубы. Быстро, грубо и насухую. Клиент — парень, примерно одного с ним возраста, совсем зеленый и неопытный. Всё заканчивается даже слишком быстро. Рокудо начинает давится молчаливой истерикой, когда дверь за совсем зеленым мальцом закрывается; только феноменальными усилиями воли заставляет себя встать с кровати и пойти умыться. У человека в отражение дрожат губы, покраснели глаза и распух нос. Мукуро плескает в лицо холодной воды, приводит себя в порядок, слыша, как хлопнула дверь. Парень в отражение кажется немного возбуждённым или чём-то накаченным. Гнилой комок отвращения замирает в пищеводе, а рука уже тянется у ручке двери. Сейчас почти пять утра: это должен быть один из последних клиентов.       На кровати сидит владелец борделя. Хочется уйти обратно и запереться в ванной. Блондин усмехается и хлопает по покрывалу, как будто приглашает зверька лечь рядом. Губы искажаются в усмешку сами собой. У Рокудо есть только его гордость и тонны отвращения к этому месту, у человека напротив: сотни чужих жизней и одна из них его. Светлые глаза сощуриваются, изучают его внешний вид пристальным пытливым взглядом: проходят по синякам на торсе, толстой странгуляционной борозде на шее и перебинтованным, аж по самые локти, предплечьям.       — Почему ты не сообщаешь охране о насилии? — голос хозяина спокоен, но Мукуро уже давно понял, насколько этот человек опасен. Он как маленький ребёнок, получивший новенькую игрушку. Возится с ней, трепетно оберегая от других, но стоит ей попасть кому-то в руки и совсем немного разойтись по шву, как этот ребёнок прерваться в исчадия Ада и будет мстить.       — На смену одним придут другие, и так будет раз за разом, пока не появится человек, которого вы не сможете наказать. — на губах играет усмешка, разноцветные глаза чуть сощурены и в них плещется море веселья. Тело у Мукуро до ужаса худое, сквозь тонкую, как калька, кожу видно вены и артерии. Кажется, что количество рёбер можно посчитать и так: просто присмотревшись.       — И все же, Мукуро, мне не наплевать на отношение клиентов к товару. — встаёт на ноги и в два больших шага преодолевает расстояние между ними. Хватает за перебинтованное запястье и сжимает с такой силой, что по щекам начинают течь рефлекторные слезы. Рокудо больно: бинты врезаются в чувствительную, незащищенную кожей, плоть. А хозяин все давит, пока ноги не подкашиваться и Мукуро не оказывается на коленях. Блондин отпускает руку, позволяя прижать повреждённую конечность к груди. — Впредь пресекай подобные ситуации.       Мукуро смешно и горестно одновременно. Хочется рассмеяться и взвыть раненой белугой. Ему кажется, что абсурднее ситуации с ним ещё не случалось. Хозяину важно состояние товара? Что за бред? Они все всего лишь вещи. Они не незаменимы; если сломается, всегда можно найти новую, а старую выкинуть. Из этого места нельзя сбежать и никто из «работников» не был выпущен на свободу. Всем, кто решил оставить работу уготована одна судьба — выходить вперёд ногами.       Рокудо знает — бежать нужно сейчас, когда его считают слабым и немощным. Да только не знают новые хозяева, на что способен отчаявшийся человек. Они не знают, что слабость, боль и безвыходность положения разжигают пламя под сердцем.       Мукуро смотрит на выступающую на бинтах кровь и сжимает пальцы в кулак. Он презирает эту работу и себя, но не может не извлечь выгоду. Многие клиенты болтливы и любят распушить фантомный павлиний хвост, наивно полагая, что так шлюха благоговейно ляжет под них. Они много болтают, выдавая слишком много информации. И Мукуро не просто так стирал запястья под озабоченным мудаком. Он знает, что хозяин через два дня обязан появится на собрании Семьи.       Это его шанс, возможно, последний.