Глава 4
3 ноября 2019 г., 19:40
Под пристальным взглядом холодных серых глаз было не уютно. Под диафрагмой разгоралось пламя злости и отчаяния; оно жгло вены и артерии изнутри. Казалось, будто давление в артериях становилось все больше; хотя это было априори невозможно. Хибари изучал его так, будто бы впервые увидел: внимательно, цепко и немного растерянно.
Для Рокудо все происходило в замедленной съёмке: Хибари снимает пиджак и ослабляет галстук, подходит к нему и прикладывает ледяную, по мнению Мукуро, ладонь к пылающему лбу. Хочется ластится к этой холодной ладони, как большой кот, и одновременно хочется сломать руку и вывернуть сустав в обратном направлении. А ещё Мукуро хочется секса и это, пожалуй, бесит больше всего. Бесит больше, чем наркота, курсирующая вместе с его кровью по телу и осознание собственной беспомощности.
— Неважно выглядишь, — как бы невзначай говорит Кёя, разглядывая под, прилипшей к мокрому телу, рубашкой почти чёрные синяки вдоль всей правой стороны тела; глубокие кровоточащие раны на запястьях и фиолетовые, с синими прожилками вен, синяками на ногах. Мукуро ловит его взгляд и усмехается, немного зло и надменно.
— Это всё из-за тебя, мразь, — неожиданно ядовито, по крайней мере для Хибари, рычит в ответ, хватает клиента за запястье и тянет на себя. Кёя, не ожидавший такой силы от едва живого парня, теряет равновесие и падает на кровать. Пары секунд не проходит, как Рокудо переворачивает его на спину и садится на бёдра. От слишком резких движений в глазах начинает двоится и Мукуро приходится опереться на руки, чтобы не рухнуть на своего ненавистного клиента. — Ненавижу тебя.
Рокудо шипит и жмурится, а руки сами находят маленькие пуговки и вынимают и из петель. Хибари под ним напрягается, будто дикий зверь перед броском, но почему что даже не пытается сбросить нависшее над ним тело. Тонкие пальцы водят по груди, задевают чувствительные соски и ведут ниже. Почти играючи пробегают по торсу и замирают у самой кромки брюк. Шершавые, потрескавшиеся и искусанные губы касаются бьющейся венки на шеи и Хибари сильнее жмурится, борясь с настойчивым желанием показать кто тут главный. Мукуро, нависший над ним, совершенно не похож на того человека, что он впервые увидел в общей комнате. Тот парень был непокорным и сильным: один только взглядом вгонял желающих провести с ним ночь в ужас. Мукуро к которому он возвращался каждый раз всегда усмехался, показывая острые клыки, и слишком много шутил. Был не похож на тех, кого ему пытались подсунуть вместо Мукуро.
Лука. Тощий блондин с красивыми глазами. Он напоминал Хибари его давнего знакомого; такой же наглый и доставучий. Кёя даже войти в комнату толком не успел, а мальчишка уже набросился на него, пытаясь помочь раздеться. Игриво двигался в такт играющей фоном музыки и призывно облизывал губы, томно прикрывая глаза. С ним иметь дело он не хотел. Настоящие шлюхи Хибари были противны.
Оливер. Такой же тощий шатен с красивым телом и отвратительными, по мнению Хибари, манерами. Хибари понял, что он попал, когда мальчишка сел перед ним на колени и попытался расстегнуть ремень. Пальцы под хмурым взглядом серых глаз едва слушались, а глаза то и дело бегали от клиента до кровати со сбитыми простынями. Намерения паренька были прозрачными, как стекло. И это вызвало прорву отвращения, вместо положенного в таких ситуациях возбуждения.
Кристина. Её было сложно не узнать среди прочего сброда: пышногрудая и длинноногая девица. Она игриво щурила глаза цвета льда и закидывала ногу на ногу. И Кёя бы даже, наверное, повелся. Наверняка, если бы он не знал, что в соседней комнате под каким-то смутно знакомым типом лежит Мукуро. Как и всегда скалится, но молча терпит унижение.
Сейчас же перед ним был почти другой Мукуро. Парень, которого он знал, морщился и хмурился, когда было нужно кого-то соблазнять. Ненавидел секс во всех его проявлениях и уж точно по собственному желанию не полезет на кого-то.
— Чем я заслужил это, Мукуро?
— Чем заслужил? — замирает, так и не успев расстегнуть тяжёлую пряжку ремня. Разноцветные глаза опасно сужаются, приобретая несвойственную его состоянию осознанность и понимание. — Если бы не потребовал меня в мой «выходной», то я бы сбежал. Но ты… из-за тебя я попался, чёртов ты эгоист.
— Мне жаль, — и Рокудо не выдерживает: замахивается, пытаясь ударить мужчину под ним. В глазах плывёт и ему приходится опереться на вытянутые руки, чтобы удержать вес своего тела.
— О Мадонна! Ему жаль! — шипит, скалится и едва удерживает себя от новой попытки ударить. Ему больно, все тело ноет и даже наркотик в его организме не способен подавить ее. Ему больно, потому что человек, казавшийся самым нормальным в этой помойной яме, разочаровал его. Кровь стучит в висках, по спине градом течёт пот, а раны вскрылись и начали кровоточить от резких движений. Кусает губы и бледнеет с каждой новой минутой; на скулах расцветает болезненный румянец. — Что мне твоя жалость, богатенький эгоистичный ублюдок? Ты приходишь сюда, потому что тебе хочется и у тебя есть выбор. Тебе доводилось быть чьей-то собственностью?
Мужчина качает головой, а Мукуро едва удерживает в себе истерический смешок. Он привык прятать за улыбками боль, но что поделаешь, если сопротивляться действию наркоты выше его сил.
Истощён физически и морально. Прошло меньше недели с той, казалось бы, роковой ночи, но такое чувство, что в катакомбах он провел не один год, оставив там часть себя. Как и всегда. В очередной чёртов раз. У него нет сил даже на крохотную иллюзию; подсознание: мутная плёнка кривого зеркала.
— Оно и видно, — горькая усмешка, полная разочарования и презрения. — Тебя на цепь не посадишь, Хибари Кёя.
— Как и тебя.
Кривая усмешка трогает разбитые и потрескавшиеся губы. Рокудо иногда кажется, что он сам — одна сплошная кривая усмешка.
— Ты слишком наивен, — хочется выть и рвать собственную кожу. Даже оттягивать ворот рубашки не нужно, чтобы провести сломанными ногтями по царапинам на шее.
— Я не желаю тебе зла, прекрати эту демонстрацию, — Хибари хмурится, прекрасно осознавая, что ему не составит проблем скинуть худое тело с себя; мнимый доминант слишком слаб и едва ли соображает, что сейчас делает.
Мукуро шипит, когда его опрокидывают на спину. Ткань рубашки прилипает к спине и бредит свежие раны. Хибари сжимает бледное лицо в своих ладонях, пытаясь поймать чужой взгляд. Но Мукуро упорно отводит и прячет глаза. Словно какой-то подросток, пойманный с бутылкой отцовского резерва.
Кея уверен, что есть в этом парне что-то особенное. Не строптивый нрав и красивые глаза, а нечто иное. Пугающие и манящие. Мукуро особенный.
— Подними глаза, — обманчиво ласково и спокойно. И головой Рокудо понимает: это лишь психологический приём; но затуманенное наркотиком сознание совершенно не желает отвечать на крики разума. Мукуро приподнимает голову и сразу же попадает в плен стальных глаз. Все пломбы в голове срывает напрочь; Мукуро тянется к чужим губам, совершенно игнорируя собственное отвращение. Хибари реагирует мгновенно: давит на чужие плечи возвращая в горизонтальное положение. Ему меньше всего хочется делать то, что противно этому человеку.
Кёя открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но понимает, что собеседник точно его не услышит: стоило Хибари отвлечься, как Мукуро отрубился. Длинные пальцы проводят по тонким царапинам на шее, чуть задевая ногтями свежие коросты. Кёя усмехается: ошейник на этого забавно парня может и одели, но приручить так и не смогли. Своенравный, непокорный — редкая и чарующая птица среди облезлых куриц этого заведения. Ох, если бы Хибари мог его выкупить, он бы сладостью это сделал; ему плевать на мотивы, есть такое детское и эгоистичное желание: «хочу». А Хибари Кёя не привык отказывать себе. Он всегда получает желаемое, неважно какими методами.
***
Рокудо просыпается от боли. Болит абсолютно все, но сильнее всего голова, глотку печёт, будто в ней поселился маленький филиал пустыни Сахара. Ему тепло, даже жарко, хотя последний раз он засыпал и просыпался на холодном полу своей камеры. В голове нет ничего. Никаких воспоминаний о том, как он попал в свою комнату и кто так заботливо укутал его в одеяло. Его память: старый шипящий бабушкин телевизор, исчерченный серыми полосами. И чем усерднее он пытается залезть в собственные воспоминания, тем сильнее начинает болеть голова. Симптомы Мукуро знакомы и от этого хочется поскорее подняться с кровати и прочистить желудок. Вряд ли это выведет токсин из его организма, зато на душе станет легче. Если вообще станет. Мукуро не смотрит на своё отражение, скидывает заляпанную кровью рубашку в мусорное ведро и едва не падает, наступив на мокрый кафель в душевой кабине. Выкручивает вентиль с холодной водой на полную и вздрагивает, когда холодные капли попадают на горячую кожу. Иногда ему кажется, что вода может унести в водосток все его проблемы. Мукуро хочется стать этой водой и утечь к лучшей жизни. Тело пробивает озноб, но ему все равно. Взгляд зацепляется за осколок плитки и Мукуро все никак не может себя отвести взгляд. Ему крайне любопытно: можно ли этим осколком вскрыть вены? А если он потерпит неудачу, то сможет умереть от заражения крови? Мысль кажется такой притягательной и навязчивой, что не сразу удаётся одернуть себя. Заставить отвести взгляд и упереться им в залитый светло-розовой водой кафель. Переживёт. Справится. Если потребуется вырежет воспоминания из своей головы и скормит внутренним демонам. Если потребуется, конечно. Мукуро усмехается, кривит губы в горькой усмешке и начинает смеяться до хрипа. Если не забьют до смерти в клетках под борделем; если очередной клиент не окажется крутым мафиози и не пристрелит его за косой взгляд; если случайно не сдохнет от передоза, сожрав не одну и не две ампулы по приказу «гончих». Так много отравляющих создание «если». Кулак врезается в кафель, сбивая и без того повреждённым костяшки пальцев. Но боль не помогает, совсем не заглушает душевные терзания внутри. Только хуже становится. От собственной никчёмности выворачивает; Мукуро ещё долго сидит на кафеле, прислонившись гудящей головой к сливному бачку и думает. О том, что было бы, не реши они тогда прогуляться по темным проулкам, что было бы, если ринулись за его друзьями, а не за ним. Думает, что вряд ли бы Кен и Чикуса смогли выжить в этом месте: сломались. Сломались или же словили шальную пулю. Тут уж как перепадёт. Кости ломит, а в венах закипает кровь. Рокудо знакомо это чувство — грёбаная ломка. Сколько уже раз он проходил это? Сколько раз бежал к тумбочке, трясущимися руками ломая тонкие стенки ампул и тут же выливал их в унитаз? Сколько раз он царапал собственные руки в судорожном припадке? Он уже и не помнит, но слишком хорошо знает, что будет, если не переждать. Видел, как забирали тела шлюх, словивших передоз, задохнувшихся собственной рвотой. Знает и поэтому заставляет себя подняться с колен и затолкать голову под холодную воду. Уже давно не помогает, но других вариантов все равно нет. Едва ли не единственный способ сбежать от реальности в этом месте. Подушка и одеяло кажутся Мукуро до ужаса привлекательными. Он кутается в тонкое одеяло с головой и засыпает, не боясь быть потревоженным. Вряд ли какому-то придёт в голову проверять его после того, как какой-то богатенький мудак снял его почти на всю ночью. Рокудо знает всех вшивых гончих и мамку, поэтому с готовностью переступает границу царства Морфея. Переступает, но громкий хлопок двери заставляет его открыть глаза. На пороге своей комнаты он видит Кристину. Девушка выглядит уставшей и замученной. На её худом теле болтается знакомая чёрная рубашка — которая ещё пару месяцев назад принадлежала ему — и из-под ворота видны отпечатки ладоней на шеи. — Что тебе нужно, Крис? — Мукуро трясёт: тело лихорадит, а в голове полный кавардак. Собственный голос едва ли узнаваем из-за хрипа. — Я за тебя переживала, грубиян, — девушка фыркает, чуть шатается, но уверенно движется в его сторону. Рокудо откровенно лень её жалеть или понимать, поэтому он просто закатывает глаза в ответ, даже не попытавшись что-то ответить. — Говори зачем пришла, — упорно гнёт своё, прекрасно зная, что эта девица уже давно не приходит просто так. За несколько лет в этом месте маленькая запуганная девочка стала циничной и расчётливой стервой, которая знает цену каждому своему действию. — Ну ты и вредина, — закатывает глаза, но делает ещё один шаг в сторону кровати. — Мне тут птичка на ушко напела кое-что. — И что же? Девушка держит драматическую паузу, кусая губы и заламывая руки за спиной. Мукуро купился бы на этот приторный невинный образ, если бы не рос бок о бок с ней последние несколько лет. — Нашёлся человек, решившийся тебя выкупить. В этот момент Мукуро показалось, что земля разверзлась, а сам он провалился в зияющую пасть Ада. Этого не могло случиться; это не должно было случиться. Никогда.
