Ночь в серых тонах

      Мукуро ломает. Руки трясутся, вены горят, а все мысли сводятся к злополучным ампулам, что не один год лежали в ящике около кровати. Ему противно от самого себя; от стойкого желания попросить каких-нибудь таблеток, чтобы кровь перестала бурлить под кожей. Мысли путаются: серая пленка затянула создание, искажая и деформируя действительность. Медсестра, что ставит капельницу только что была нормальной, но спустя мгновение, что-то внутри черепной коробки переклинивает: в глазах вспыхивают алые кляксы и вместо привлекательной девушки появляются ошмётки плоти. Это так привычно и вовсе не пугает, наоборот, успокаивает и придаёт уверенности. Он жив, утыкан катетерами и заживо сгорает от чёртовой ломки. Жив, черт бы его побрал! Жив, но до сих пор не понимает где он и какой умник оплачивает его лечение. Бейджики на халатах врачей подсказывают, что лежит он частной клинике; в отдельной палате со всеми удобствами. Это наводит на странные мысли. Это пугает, хотя за всё время в борделе страх сковывал тело и сознание считанные разы.       Из головы все никак не выходит человек, которого он увидел первым после пробуждения. Чертов Хибари Кёя стоял за стеклом и наблюдал за ним, возможно почти все шесть дней, что он пролежал в реанимации. Но как только врачи засуетились около его койки, японец исчез и больше ни разу не появился. И Мукуро не знал, радоваться или печалиться. В конечном итоге Хибари был человеком, которого он не хотел видеть. Никогда.       Дверь в палату открывается и в помещение проскальзывает невысокая брюнетка. Поворачивается спиной и Мукуро видит только белый халат, накинутый на плечи. Делает несколько шагов вперёд и Мукуро на мгновение забывает как дышать, сердце начинает биться опасно быстро и в голове мелькает навязчивая мысль протереть глаза. Но они его не обманывают. Пусть прошло бы даже двадцать лет, он бы узнал эту девушку. Сложно не узнать собственную младшую сестру.       — Хроме?       — Здравствуй, Мукуро, — девушка слабо улыбается, ставит свою сумочку прямо на пол, около кровати и, чуть помедлив, берет стоящий около стены стул. — Как ты себя чувствуешь?       — Знаешь, бывало и похуже, — улыбается по-доброму, даже несмотря на обеспокоенный вид сестры. В воздухе летает напряжение, неловкость и какая-то странная недосказанность, но Рокудо на удивление всё равно. Он рад, что сестра жива и судя по всему в полном порядке. — Как родители? Уже знают, что их блудный сын жив?       Докуро опускает голову, сжимая в кулаке край своей плиссированной чёрной юбки. Мукуро весьма настораживает поведение девушки, но язык почему-то немеет и вопрос остаётся не озвученным. Но Хроме всегда понимала его без слов.       — Они мертвы. Погибли в аварии ещё пять лет назад. Прости.       Воздух застревает где-то в трахеи. В голове образуется пустота, нет никаких мыслей, только боль и жалящее отчаяние. Родители были далеко не святыми и на момент его пропажи совсем потеряли интерес к старшему чаду, но узнать о их смерти вот так, когда сам только отбился от рук Костлявой, тяжело. Даже если они почти не ладили, они все равно его родители. Какими они бы не были.       — Не извиняйся, ты не виновата в их смерти, — слова скребут по горлу, как наждачка. Глаза режет, но Мукуро ни за что не заплачет. Не при ней. — Расскажи лучше о себе. Как ты?       В единственном глазе вспыхивает облегчение, а напряжение, сковывавшее каждую мышцу в хрупком теле, исчезает. Кажется, именно эту новость она так боялась сказать. Чувствовала себя виноватой и обязанной старшему брату, хотя ни разу не винила себя в произошедшем много лет назад.       Девушка лепечет не замолкая, рассказывает все, что приходит на ум. Рассказывает о том, что помощник её знакомого позвонил ей и сказал, что Рокудо Мукуро жив, но пока не пришёл в сознание. Мукуро слушает, впитывает всю информацию, но волнующий вопрос все ещё вертится на языке. Кто? Кто этот «знакомый», имеющий возможность оплатить его нахождение здесь? Почему он это делает и какие мотивы преследует. Рокудо страшно, несмотря на все ужасы борделя, оказаться по другую сторону высокой решётки оказалось страшнее. Внешний мир, что так манил его, словно огонёк мотылька, теперь казался слишком большим и опасным. Мнимое чувство защищённости пропало сразу же, стоило осознать, что нет больше ненавистного покровительства Мамки, но есть: ты, внешний мир и неизвестный спаситель.       — Милая Хроме, не хочешь мне сказать, кто оплачивает моё нахождение здесь? — в голосе излишняя сладость и нежность, совершенно не присущая его едкой и, самую малость, агрессивной натуре. От его слов девушка вздрагивает, сжимает подол своей юбки и старательно прячет глаза.       — Думаю, этот человек скоро объявиться, — говорит так тихо, что едва возможно разобрать слова. Но Мукуро никогда на слух не жаловался. — Он не любит ждать.       Сомнений всё больше и больше. Внутри водоворот эмоций и страха, но наружу просачивается привычная усмешка, кричащая о спокойствие. Возможно, Хроме не ведётся на эту маску, но тактично молчит, лишь мило улыбаясь в ответ. Возвращает стул на место и поднимает своё сумку с пола, кажущуюся такой огромной, для столько хрупкой девушки. Возможно, Мукуро многого не знает о своей сестре, ведь прошло так много времени. Как выяснилось — шесть лет. Слишком большой срок и целое поле для возможностей. Человека можно перекроить за год и страшно представить как могла измениться сестра за куда больший промежуток времени.       — Я приду к тебе завтра, ладно? — с надеждой спрашивает девушка, опустив взгляд в пол. Пальцы сжимают лямки сумки так крепко, что кажется способны их разорвать.       — Конечно, ты не должна спрашивать на это разрешения, — улыбается по-настоящему тепло. Это кажется чертовски странно: видеть свою сестру такой взрослой и понимать, что прошло уже шесть лет и ей, должно быть двадцать или двадцать один. Что это уже не его милая младшая сестрёнка, а прекрасная девушка, которой так много пришлось пережить.       — Ну, тогда до завтра! — машет на прощание рукой и выходит из палаты так быстро, что не слышит прилетевшее в спину: «До встречи…». Мукуро усмехается, живо рисуя в голове образ ненавистного Хибари: его тело разрывают на куски стебли лотосов, а ошметки его тела горят ярким синем пламенем. Хочется поскорее сбежать из этого ада с белыми стенами и медсёстрами, вместо безмозглых мордоворотов. Он знает, что Ад — это не место, а окружающие тебя люди, но ничего не может с собой поделать. Слишком долго он смотрел на тех, кто прячется за маской днём, а ночью с готовностью скидывает её на пол, выпуская внутренних демонов наружу. Собственная гнилая личина рвётся наружу, пытаясь порвать плоть острыми когтями. Но Мукуро не так слаб, чтобы сдаться так просто.

***

      Мукуро любит ночь, несмотря на то, сколько боли принесла жизнь и прятки среди теней. Ночью можно не давить фальшивую улыбку для врачей и сестры, а просто быть собой; отдаться внутренним демонам, чтобы те пожирали тебя наживую, рвали внутренности и ломали кости. Всё как он любит. На живую и без анестезии.       Ночью можно перестать вгонять ногти под кожу, дабы заглушить приступ ломки. Можно просто скрыться за дверью личной ванной комнаты — ему до сих пор любопытно, кто платит за роскошную палату — и выплёвывать, даже не скудный ужин, а чистую желчь. Потому что проще так: через боль и унижение, чем пасть ещё ниже, вымаливая крохотную дозу лёгкого наркотика у медсестёр. Кажется намного проще смотреть на своё отражение в круглом зеркале над раковиной, чем улыбаться младшей сестре. Потому что отражение в зеркале куда привычнее: злой замученный взгляд, острые скулы, выделяющиеся из-за сжатой челюсти, и улыбка, маниакальная и безумная. Мукуро чётко осознаёт — он помнит тот день, когда поломался раз и навсегда. Стал марионеткой в руках надменных и слепых кукловодов. Мукуро Рокудо умер уже очень давно: сгнил и разложился в сырых подвалах под борделем. Поклялся всем известным богам, что однажды сотрёт в порошок всех, кто был причастен. Всех, кто как-то связан с той семьей, что продала его в бордель. Он не помнит ни лиц, ни имён — время стёрло всё, что могло дать чёткий ориентир. Помнит лишь герб, выгравированный на крышке портсигара человека, притащившего его в бордель.       В палате окно открыто нараспашку, холодный ветер пробирает до самых костей, но Мукуро не спешит забраться под тёплое одеяло. В темноте он едва различает смутно знакомый силуэт — ночной гость определённо предпочитает тень. Предположений не так много, и от них голова идёт кругом. Хочется ударить ладонью по выключателю, дабы увидеть лицо гостя, но в тоже время, хочется сделать шаг назад, убежать, позорно поджав хвост, только бы не столкнуться лицом к лицу со своим тайным спасителем. Потому что уверенность в том, что Хроме его знает — все двести процентов. А Хроме, пускай не сказала ничего о своей работе, жестами выдала себя с головой. Слишком расслабилась, потеряла бдительность — Рокудо не знает, как можно оправдать сестру, которая не один год играет по правилам темной стороны общества. Чертова мафия поглотила даже его сестру.       — Вот мы встретились снова, Мукуро, — током прошибает от макушки и до самых пят. Казалось, что появление этого человека было лишь вопросом времени, но как же хочется оттянуть этот момент. Мукуро кажется, что злость, кипящая под кожей затмевает и ломку, и рев внутренних демонов. В голове обрывки воспоминаний: боль, унижение, злость и снова боль. Порочный круг замыкается, превращаясь, не иначе как, в квинтэссенцию ярости. Хочется разбить нос заносчивому ублюдку, из-за которого все его планы пошли под откос, а жизнь, только чудом, не выскользнула из некрепкой хватки.       — Хибари Кёя, — почти шипит и даже не пытается скрыть ненависть за кривой усмешкой. — Так это ты, тот, кто платит за моё лечение?       — Мне это ничего не стоит, — пожимает плечами, наконец-то выходя на свет. Одет, как и всегда, безупречно, взгляд спокойный и равнодушный. Словно не он почти шесть суток просидел под дверьми реанимации.       — А ещё ничего не стоило сравнять с землёй бордель, да?       В темных глазах мелькает удивление, но оно быстро исчезает за маской равнодушия. Хибари кажется непробиваемой скалой. Такой же холодной, серой и бездушной. «Вшивый дипломат» оказался аккуратным до чертиков мафиози. Настолько аккуратным, что истинный род занятий вскрылся — стоило сопоставить «2» и «2».       — И от кого ты это узнал?       — Догадался, сукин сын, — шипит, но благоразумно держит дистанцию. Мукуро зол, но услышать правду хочется не меньше, чем разорвать этого человека на мелкие кусочки.       — Тогда, что ты хочешь от меня?       — Правду, — неожиданно для самого себя ухмыляется: до боли привычно. Так, будто они снова в чертовой комнате «69» и Хибари всё ещё его клиент, а не равный. Этот осознания корёбит, но отступать уже поздно. Мукуро не верит, что японец хоть что-то расскажет, но так хочется услышать хоть что-то, что закроет дыру в груди. То, что-либо притупит злость, либо разожжет пламя его ненависти до максимальной отметки. — То, что ты мафиози, я уже знаю.       — Не знаю, с чего ты так решил, но это не совсем так, — движения плавные, но именно это заставляет Мукуро нахмурится. Хибари кажется теперь в разы опаснее, чем могло показаться, и поэтому Рокудо не верит ни единому слову. — Вонгола и правда моя семья, но всё-таки основная работа не связана с ней.       — Зачем тебе я?       — Я могу назвать это прихотью? — Хибари усмехается, наверняка имея в виду что-то другое; ему хочется думать именно так, иначе поводов убить мерзавца всё больше. А Рокудо и так держится из последних сил. Красноречивый взгляд итальянца немного позабавил Кею, и ему пришлось спешно продолжить, чтобы не злить и без того взбешенного парня. Кажется слухи о горячей итальянской крови — правда. — Мне захотелось тебя спасти, я это сделал. Примешь такой ответ?       — Ку-фу-фу, я не сопливая девка, Хибари, — напоминает обманчиво ласковым голосом, сжимая пальцы в кулаки. Не сопливая девчонка на подобии Кристины, которая до последнего верила, что сможет сбежать. Не Лука — наивная блядь и редкостная мразь. Нет, Рокудо Мукуро — поломанная кукла с атрофировавшимся восприятием действительности и расшатанными нервами. Он был заперт в четырёх стенах целых шесть лет и даже милая сестра не смогла восполнить информационную яму. Ему плевать насколько влиятельной шишкой в мире мафии может быть брюнет, ему плевать на все эти звания. Он просто хочет стесать костяшки о подбородок этой заносчивой задницы.       — А есть разница?       — Есть, — делает два больших шага, оказываясь так близко, что запросто можно увидеть, как потемнели чужие глаза. Мукуро наклоняет голову, всматриваясь в чужое лицо. Кёя воспринимает жест по своему: выгибает брови в немом вопросе, делая шаг вперед и по-хозяйски проводит пальцами по чужой шеи. Почти зеркаля движения того Мукуро, что навсегда остался в комнате под номером «69». Улыбка трогает обескровленные губы и это становится последним аккордом, заставляющим Хибари потерять бдительность. Ещё один шаг в сторону итальянца. Шаг, который становится роковым.       Мукуро не понимает откуда в его теле взялось столько силы. Кулак врезается в острый подбородок со всей яростью и злобой, но Хибари не валится на пол, лишь отступает назад. Боль приходит с явным запозданием — кости прошивает током до самого локтя и Мукуро очень хочется потрясти запястьем, чтобы хоть как-то облегчить неприятное покалывание в пальцах. Хибари поднимает глаза с расширившимися от неожиданности и злобы глазами, утирает кровь с разбитой губы и скалится так, что у Рокудо перехватывает дыхание. Хибари Кёя — истинный хищник.       — Девчонка не разобьёт тебе лицо, Хибари, — скалится, прекрасно осознавая насколько зол японец. Но это был бы не Мукуро, если бы пытался усугубить и без того плачевное положение. Кёя ведется так явно и без задней мысли, что становится по-настоящему страшно. Приходит осознание — они одни в больнице, которую легко может заправлять семья этого человека и риск быть забитым или изнасилованным велик как никогда. Они не в борделе, где за тебя может заступится сердобольный мордоворот. Они совсем в ином мире; в этом мире правила совсем иные. Эти правила незнакомы и чужды, а может просто давно позабыты.       — Хороший удар. — Хвалит, потирая ноющую челюсть и идёт на открытый конфликт явно не из простой прихоти. Но Мукуро, окрылённый безнаказанностью, даже не замечает этого. Его внутренние демоны воют от радости, пожирая рождённую кровожадностью похоть. Мукуро — явно поехавший на всю голову. — Повторить сможешь?       — С радостью.       Мукуро плевать, что он только недавно начал нормально ходить, а не лежать безвольной куклой на кушетке. Хибари плевать, что этот парень пролежал в реанимации долгие шесть дней. Он хочет крови. Его демоны хотят отомстить за свою же невнимательность и задетую гордость. Первый удар под ребра вышибает воздух из лёгких, зашитая рана на боку пылает и что-то Рокудо подсказывает, что швы разойдутся крайне быстро. Ещё два удара, и можно будет выжимать кровь с ночной рубашки. Второй удар стёсывает скулу и разбивает губу, от третьего он уворачивается, нанося ещё один удар, на этот раз левой рукой. Четвертый удар валит его на кровать и когда спина утопает в мягкой перине Рокудо понимает очевидное — он попался. Так наивно и глупо повёлся на провокацию, точно взбаламошная девица. Хибари нависает сверху, опираясь на вытянутые руки; с его губ сочится кровь, совершенно не уродуя этого человека. Во рту сухо, несмотря на чёткий стальной привкус и ощущение влаги на губах. Мукуро жадно впитывает этот образ, словно это первый и последний раз, когда они видятся.       — Ку-фу-фу, ты выглядишь куда лучше с разбитым лицом, — кривит губы в улыбке, а сам дрожит от жара чужого тела и взгляда, что пробирает до костей.       — Правда? — вскидывает брови, наклоняясь так близко, как только может и шепчет, щекоча дыханием чужие губы, — А ты мне нравишься, когда молчишь.       — Ну так заставь меня замолчать.       Не успевает понять, когда эта игра переросла во что-то настоящее. Чужие губы уже накрывают его, не требуя возражений или отказа. Рокудо мычит, пытается оттолкнуть, но сдаётся, когда рука ложится на шов на боку. И больно и сладко. Хибари вгрызается в его губы, вскрывая и без того кровоточащие ранки и Мукуро млеет от вкуса стали и настойчивого языка, что так агрессивно исследует его рот. Рокудо чувствует себя определённо поехавшим и двинутым, раз так млеет от такого, насколько собственнические поцелуи дарит ему Хибари и насколько больными они должно быть выглядят со стороны.       — Ненавижу тебя, сука, как же я тебя ненавижу.       — Это взаимно.