Ночь в серых тонах

      Возвращаться в тихий и спокойный Намимори было странно. Город застыл в каком-то неестественном коматозном состоянии, как будто чувствовал, что с его покровителем что-то случилось. Кусакабе, забравший Мукуро из аэропорта, бросал настороженные взгляды в зеркало заднего вида, но молчал, словно опасался лишний раз напоминать о своём существование. Может быть боялся, может быть презирал. Мукуро не знал и знать не особо хотел.       За тонированным окном мелькали невысокие домики, одинокие деревья и редкие прохожие. Все это казалось таким непривычным. Почти неправильным. После гонок на время, после взрывающейся мозг мести, породившей столько смертей, сколько Мукуро никогда ещё не видел. Мукуро не знал, как ему себя теперь вести, он не опасался, что его найдут и не боялся собственной тени, не тонул в выжигающем чувстве вины. Но мир, и без всего этого поехавший, казалось, совсем сдвинулся с места.       Ворота с мягким шелестом открылись, пропуская машину. Кусакабе выскочил из салона, стоило заглушить двигатель, открывая заднюю дверь перед гостем. Рокудо неохотно выбрался из салона, потянулся, разминая затёкшие мышцы, рассматривая дом, будто первый раз увидел. Странный мандраж и злость подкрались из ниоткуда. Он ведь сам согласился приехать, а теперь хочет дать заднюю, чтобы никогда больше не возвращаться. Не видеть эту деревянную террасу и тонкие перегородки из рисовой бумаги. Не видеть дерево сакуры и пруд с карпами во внутреннем дворе. Эта спокойная и нормальная жизнь казалась живой иллюзией; очередным плодом его фантазии. И казалось, стоит лишь на секунду перекрыть глаза, и ты вновь окажешься в чертовом борделе или катакомбах под ним. И даже если мозг усиленно напоминал, что ты самолично вскрыл глотки покровителей борделя, подсознание, будь оно не ладно, никак не хотело принимать такую реальность.       — Кёя же не соблюдает постельный режим?       Кусакабе недовольно кривится, подтверждая предположение гостя.       — Кё-сан сейчас у себя в кабинете, — мужчина кивает, доставая из багажника небольшой чемодан и чехол с трезубцем, без лишних слов направляясь в дом.       Мукуро ещё некоторое время просто стоит перед парадным входом, а затем заходит, превосходно ориентируясь в запутанных коридорах. И как-то слишком быстро находит нужную дверь и от того неловко замирает, не решаясь войти.       Там ведь Хибари. Хибари, который из-за него ввязался в бойню с Ванетти, который получил такие травмы, что две недели балансировал на грани, и тот самый Хибари, который спас его. Все это смешалось в один сплошной коктейль Молотова, готовый взорваться самопроизвольно в любой момент.       И он решается. Легонько стучит костяшками по раме, дожидаясь короткого: «Входи». Верно, Хибари же не знает, что Мукуро вернулся. Каваллоне обещал молчать, так же, как и Кусакабе. Тут и гадать не нужно, за кого его принял хозяин дома.       Мукуро отодвигает створку, обводя взглядом помещение, где был всего раз. Хозяин кабинета сидел за рабочим столом, что-то печатая в ноутбуке, и даже не обратил внимание на своего визитёра.       — Я не голоден, — резко бросает мужчина, так и не оторвавшись от экрана ноутбука. На нем тот странный халат, который Кусакабе называл «юкатой», одна рука была согнута в локте и закреплена специальным бандажом, под глазами залегли темные тени, а кожа, и без того бледная, казалась серой; прозрачной, как калька. И это не только последний двухнедельной комы, но и наплевательское отношение Хибари к себе и своему здоровью. Впрочем, Мукуро был совсем не удивлён.       — Я, вроде, не похож на доставку еды, — Мукуро неловко улыбается, когда Кея резко вскидывает голову. Мужчина выглядит удивленным и самую капельку злым. Серые глаза опасно сужаются и Рокудо четко осознаёт: сейчас ему выставят челюсть и отправят спать с одного удара. Потому что Хибари может, а главное, хочет это сделать.       Мужчина резко встаёт на ноги, в два шага преодолевая расстояние между ними, к слову, не такое и большое, и просто бьет. Без предупреждения и лирики. Мукуро совершил фатальную ошибку: на секунду прикрыл глаза; челюсть отозвалась ноющей болью. В глазах потемнело, в ушах зазвенело и мир тут же закружился, как детская карусель. Голова загудела, стоило затылку коснуться, устеленного татами, пола, а тело и вовсе замерло в странном оцепенение под весом чужого тела на ногах.       — Ты, глупое травоядное, сорвался в «тур» по Европе без покровительства какой-либо Семьи, — японец почти рычит, давя рукой на его торс, только чудом не поднимая её выше — к шее. Чудо, что ещё не пытается придушить и потушить огонь злости и негодования внутри. Мукуро только не весело «угукает» в ответ, наверное, доводя мужчину этим до точки кипения. А потому последующий удар под рёбра выбивает весь воздух из лёгких, разнося горячую тупую боль по всему телу, отпечатываясь мерцающими точками под плотно сжатыми веками. — У Вонголы прекрасная внешняя разведка. Тебя вычислили за сутки. Ещё сутки потребовалось, чтобы все киллеры получили приказ на твою ликвидацию, если прочувствуют, что ты представляешь опасность для Семьи.       — Ку-фу-фу, и как же так вышло, что я ещё жив? — Мукуро прочти издевается: смеётся и тянет гласные. Потому что они оба понимают: Рокудо Мукуро самая большая проблема для Вонголы. Он опасен и кровожаден, а его «бесстрашие» граничит с глупостью. Он неопытен, но, определённо, талантлив, в том самом ключе, что и сам Хибари. Рокудо неопытен и почти безумен, но его злость и старые связи покрывают все с лихвой.       — Докуро поручилась за тебя, — мужчина уже почти не злится; желание ругаться перегорело, как фитиль праздничного фейерверка, где-то на середине, так и не превратившись во что-то стоящее, но вставать с чужих ног Кёя не спешит. Пожимает плечами, прожигая своего «гостя» равнодушным взглядом и только после этих злых гляделок снисходит до пояснения. — Уж не знаю, что твоя сестра напела Саваде, но приказ о ликвидации был отменён.       — Чудно, — кривит губы в издевательской усмешке, умудряясь потянуться даже в таком положение. — Может встанешь? Ты тяжёлый.       Хибари фыркает, но с чужих бёдер встаёт. Протягивает здоровую руку, помогая подняться. И Мукуро делает то, что давно хотел. Бьет без лишних слов и весьма неожиданно; ровнёхонько в левую скулу. Японец отшатывается, несколько раз осоловело моргает и утирает кровь с прокушенной губы. Серые глаза светлеют, наполняясь злобой и ненавистью и от этой картины дух захватывает.       — Ку-фу-фу, это тебе за то, что бегал от меня.       Хибари выгибает брови, но едва ли это жест удивления. Мукуро, если честно, вообще не понимает его сейчас. Не понимает, почему он злится из-за его маленькой вендетты. Зато прекрасно понимает, какую слезливую историю выдала Хроме, чтобы спасти нерадивого старшего брата от гнева своей же Семьи.       Взгляд японца тяжелеет, становится куда осознанней. И Рокудо уже не пугают эти изменения, да и вряд ли когда либо пугали. Не пугают и не заставляют чувствовать себя беспомощным и униженным. Не скручивают все нутро в приступе злобы и отвращения.       — Твой друг на редкость болтлив, Кёя, — итальянец усмехается, когда в ответ на эту реплику Хибари забавно фыркает и закатывает глаза. — Как ты вообще умудрился связаться с копом?       — Когда мы познакомились, он не был копом, — Хибари садится за стол, жестом приглашая сесть чуть левее. И пускай Мукуро не желал этого делать, но что-то во взгляде Хибари заставило его подчинится, как бы противно не было от самого себя. — У Вонголы много врагов, как ты успел заметить, но и друзей не мало. Дино бывший глава Семьи Каваллоне, которая состоит с нами в союзе.       — Мафиози бывших не бывает, тебе ли не знать, — Мукуро усмехается, вытягивая руку, чтобы рассмотреть свои пальцы. Ухоженные, чтоб их; привычка осталась ещё с борделя и с этим Рокудо ничего сделать не может. У него вообще много навыков и привычек осталось «после». И это, наверное, самая безобидная из возможных.       — Что ты теперь будешь делать? — Хибари выглядит собранным и спокойным. И только небольшое покраснение на скуле и кровь в уголке губ напоминает о том, что он вообще-то получил по лицу. За дело, как и сам Мукуро, вообще-то. И как-то слишком забавно выходит это все: обменялись ударами, а сейчас сидят и разговаривают, как будто парой минут назад не хотели порвать друг друга на части. — Эстранео и Ванетти потонули в крови. Что ты теперь будешь делать без своей ненависти и мести?       Циничные слова неожиданно бьют в самую цель. Потому что Мукуро прекрасно осознавал, что его злобы не хватит на всю мафию, не хватит сил и ресурсов, чтобы тягаться с той же Вонголой и ее элитной группой ликвидации. Тем же Хибари, если приказ — в их случае не «если», а «когда» — отдадут ему: лучшему палачу. У Мукуро есть желание, но такое далекое и едва ли выполнимое. У Мукуро внутри столько ненависти, но выхода ей нет, как ни крути. И она сжигает изнутри. Почти убивает.       — У тебя есть, что мне предложить?       И кажется все таким очевидным. Это же Хибари. Холодный, рассудительный, по своему гениальный и до дрожи матёрый. Сам японец понимает: они такие разные, но и похожи до ужаса. В Хибари нет этого безумия и ненависти, но его жажде крови позавидуют даже берсерки. И Рокудо тянется к этой неистовой жажде крови, словно она его спасательный круг.       — Вступи в Вонголу и замени свою сестру. Ты не хуже меня знаешь, что с ее здоровьем ей недолго осталось.       Становится тошно и мерзко: слова попали ровнехонько в цель. Накрывает осознание, что Кёя им манипулирует: очень тонко и умело. Давит через сестру, что стала калекой после жуткой аварии много лет. Хроме и правда не долго протянет, если не уйдёт. Хибари знает, поэтому давит на больное: на единственного живого родственника. А хуже всего то, что говорит он это с абсолютно нечитаемым выражением лица. Как будто просто пожелал доброго утра или попросил передать соль за завтраком. И Мукуро почти завидует его умению так красиво играть на струнах чужой души: виртуозно, словно с рождения так делает.       — Ну ты и мразь, — шипит почти восхищённо; глаза опасно сужаются наполняясь злобой и ненавистью, а губы растягиваются в подобие оскала.       Мужчина скалиться в ответ, но совсем иначе. Самодовольно; он похож на хищника, что только что поймал свою добычу и с гордо поднятой головой тащит в своё логово. Да только Мукуро тащить никуда не нужно; он сам пришёл. И сам того не ведая загнал себя в тупик, положив голову на плаху.       — Ответь на простой вопрос, — японец выгибает брови, но кивает, как бы приглашая и давая разрешение. Они оба понимают, что у Мукуро выбора нет. Он согласится, потому что ради сестры пойдёт на всё. Как Хибари пойдёт на всё, чтобы защитить Вонголу и своих старых товарищей. — Почему я?       Хибари усмехается, закатывая глаза и кажется теперь и правда взрослым. С этой равнодушной маской на лице и спокойными глазами. Он кажется слишком взрослым даже для своих лет, но Мукуро устал уже удивляться.       — Кажется, ты знаешь ответ, — итальянец кивает, спрятав глаза за челкой и ему просто нужно услышать это. Понять и принять, что это не бред его воспалённого сознания, не лазейка, которую он нашёл, чтобы объяснить доброту этого мафиози. Ему нужно и никак иначе.       — Просто скажи.       — Слова ничего не значат, Мукуро, — молодой человек вскидывает голову, совершенно не желая понимать. Неужели ему так сложно выдавить из себя всего три слова? Или не в духе не мафиози говорить о чём-то таком? — Сказать можно все что угодно. Но.       Рокудо вскидывает брови, ожидая продолжение. И оно следует, буквально, в эту же секунду. Хибари хватает его за подбородок своими длинными цепкими пальцами, притягивая ближе, и накрывает его губы своими. И Мукуро первые несколько секунд даже подвисает, совершенно не желая принимать такую действительность. Но мозг слишком быстро и лихорадочно начинает соображать, а губы сами приходят в движения. Отзываясь. Приглашая. Это же Кёя, все в порядке. Кёя, который сам поставил черту и никогда её не нарушал. Этот человек заслуживал восхищения хотя бы потому что смог запихать своё «хочу» далеко-далеко и просто ждать, когда его подпустят. А потому Мукуро чуть приоткрывает губы, давая немое разрешение на большее. Но Хибари не продолжает, отрывается от чужих губ и усмехается, так самодовольно, что кулаки начинают чесаться от стойкого желания съездить по этому лицу не раз и не два.       — Можешь не разбирать вещи, Савада ждёт встречи с тобой.       — Динамщик ты, Кея.       И на это ответить даже нечем.

***

      Хибари устало подпирал стену на верхнем ярусе тренировочного зала и все пытался не уснуть, наблюдая за тем, как Мукуро отправляет в царство Морфея одного бойца за другим. Сасагава уже спускался вниз, чтобы сойтись с новобранцем в рукопашном бою, но Кёя готов был поклясться, что исход матча предрешен.       На горизонте появился Ямамото, но сбежать от него Хибари все равно бы не успел, да и мужчина был не самой плохой компанией из всех возможных. Савада, стоявший на другой стороне площадки заинтересованно наблюдал за происходящим внизу и изредка хмурил брови, когда Мукуро выполнял что-то выходящее за рамки безопасности.       — О, Кёя, и ты здесь, — мужчина хлопает его по плечу, встав рядом, точно так же прислонившись спиной к стене. — Это он устроил резню во Флоренции и Лёвене? — Ямамото кивает вниз, где Сасагава очень удачно блокирует прямой в голову, иначе бы повторил участь других участников драки. Хибари кивает, все ещё злясь на Мукуро за его выходку. Не самая лучшая репутация, что уж тут сказать. Когда Мукуро войдёт в Вонголу его будут знать, как того, кто уничтожил две мафиозные семьи по своей прихоти; и это не самый лучший «старт».       — О, Рёхея нокаутировали, — Такеши фыркает, сбрасывая пиджак на перила и вытаскивает катану из чехла. — Пойду-ка и я разомнусь.       Тсунаёши на той стороне площадке кивает, давая добро на эту затею. И Кёе кажется, что не зря он захватил с собой тонфа. Босс сколько угодно может причитать и пытаться запрещать ему ввязываться в драки и разборки семьи, но это же Хибари. Ему бесполезно что-то говорить.       Ямамото спускается вниз, жмёт руку Мукуро и, кажется, над чём-то смеётся. Мукуро тоже смеётся, своим дурацким смехом, сжимая в руках рукоять, оставленного на время спарринга, трезубца. И когда внизу начинает звенеть сталь, Кёя не выдерживает, хватаясь за рукояти тонфа, вынимая те из креплений на поясе. И даже злой и осуждающий взгляд босса не останавливает.       Кёя садится на ступеньку на середине лестницы и, как заворожённый, наблюдает за тем, как в руках Мукуро танцует его трезубец. И остаётся только гадать, где этот паренёк научился так виртуозно обращаться с таким оружием. Редким и нестандартным, как и его собственное. Звенит сталь. И это звук похож на мелодию: агрессивную, резкую, но по-своему прекрасную и чарующую. И если Такеши, которого за глаза называют третьим Императором Меча, проиграет, то вряд ли найдётся хоть одна причина, не принять его в Семью.       Удар за ударом. Соперники не сражаются; они танцуют, выписывая сложные фигуры по бетонному полу. Лицо Мукуро перекошено от яркой, почти безумной, улыбки, а разноцветные глаза горят огнём. Он выглядит больным и безумным, и сейчас с этим безумием сражается Ямамото. Спокойный, рассудительный и всегда собранный. Они как вода и пламя; как новое сражение бесконечной, затянувшейся с самого первого дня мироздания, войны.       Сталь звенит в последний раз. Соперники стоят слишком близко и что там произошло было не разглядеть со стороны Кёи. Мужчине приходится встать и перегнуться через перила, чтобы увидеть что же там произошло. И увиденное превзошло его ожидания. Лезвия трезубца упираются Ямамото в основание шеи и тут и гадать не нужно, чтобы понять, что было бы, желай Мукуро ему смерти. Но и лезвие Такеши упиралось в грудную клетку, аккурат в сердце. Это ничья. Удары были равны.       Такеши что-то тихо говорит и Мукуро, услышав его, смеётся, хлопая противника по плечу. Японец убирает клинок в ножны и обернувшись, закатывает глаза.       — Тебе, если мне не изменяет память, ещё нельзя, — говорит с лёгким укором, но кому как ни Кёе знать, что и сам Такеши не многим лучше.       — Иди уже, — беззлобно бросает Кёя, поудобнее перехватив рукояти тонфа.       И в тот момент Мукуро осознаёт, что Кёя впервые дерётся с ним серьезно. Весь такой собранный, кровожадный и во все оружия. Впервые, за все время их знакомства. И даже если и раненный, все равно одна только его аура внушает какой-то первородный ужас. Это не тот Хибари, что почти лениво уклонялся от его ударов, не тот Хибари, что выставлял ему челюсть, ломал нос и отбивал все органы. Нет. Монстр перед ним не тот Кёя, которого он знает. А значит, можно не сдерживаться.       — Нападай.       Мукуро нападает. Впервые за последний час или два ощущая стойкое, почти перманентное, желание убивать. Стальные, слишком тяжёлые, тонфа встречают лезвия его трезубца, и в тоже мгновение отбрасывают в сторону. Мукуро крепко сжимает рукоять и только поэтому не лишается оружия. Но мгновения, на которые Мукуро растерялся, было достаточно, чтобы Кёя подошёл вплотную, впечатав стальной бок тонфа в рёбра. В глазах у Мукуро потемнело, но следующий удар приходится по касательной, лишь потому что молодой человек успел отпрыгнуть в строну. Хибари хмыкает, принимая защитную стойку, мол, нападай. Но Мукуро медлит, пытаясь найти брешь в защите и эта задержка едва не стоила ему руки. Японец устал ждать и вновь атаковал. Рукоять отразила одну из тонфа, но Хибари, развернувшись, впечатал вторую в спину.       — И это все? — Хибари отходит назад, выгибая брови, всем своим видом показывая, как ему скучно. — В рукопашном бою с тобой было интересней.       И всё. Вот просто всё. Эти слова, как красная тряпка для быка, как сожженные к черту предохранители. Ярость застелила глаза, пространство вокруг засверкало, загорелось, словно пол под ногами превратился в земли Преисподней. И всё то, что он так долго копил и не смог реализовать, вырвалось наружу. Все его темные желания. Все демоны, что начали танцевать на углях вокруг них. И от этой картины неожиданно стало так хорошо, что сладкое предвкушение на языке не смог перебить металлический вкус крови.       Сталь в его руках плясала и звенела, боль от ударов тонфа едва ли ощущалась и ему казалось, что для Хибари все так же ярко и безумно. И тот момент, когда Кёя упёрся спиной в стену, а лезвия трезубца почти касались его шеи, казался ему невероятно сладким. У мужчины была разбита губа, изрезана рубашка, а руки, сжимавшие рукояти тонфа, сбиты и исполосованы тонкими порезами по самые локти.       — Идиот, — Хибари смеётся и тонфа с нечеловеческой скоростью и силой впечатывается в бок. Не было и намёка на движения. Одна сотая мгновения. И Хибари хватило ее, чтобы сбить итальянца с ног и прижать к полу, приставив трезубец к горлу. Иронично бы вышло в настоящем бою: быть убитым своим же оружием.       Они застыли друг напротив друга, смотря в глаза. Рокудо дышал часто и через раз. Голова разрывалась от пульсирующей боли, а все тело ныло от ударов. Глаза Мукуро все ещё горели адским пламенем и эта картина казалась по-своему завораживающей. Он был похож на молодого демона: в нем ещё кипела жизнь, эмоции били через край напополам с жаждой крови. И это создавало почти очевидный контраст с Кёей. Мужчина был привычно спокоен и о недавнем выбросе адреналина и эндорфинов напоминали лишь потусторонняя усмешка и блеск в глазах. И таким живым и возбуждённым, Мукуро он нравился куда больше.       — Достаточно, — доносится с полуэтажа голос Босса. Савада выглядит недовольным и удивлённым. Но если Мукуро это волнует, хотя бы на какой-то мизерный процент, то его партнёру по драке ровным счетом все равно. — Вы и так вышли за рамки.       Хибари зло цыкает и встаёт на ноги, убирая тонфа обратно в крепления. Мукуро фыркает, понимая, что никто ему помогать не станет, поэтому с трудом встаёт на ноги, мысленно кроя своего оппонента всеми известными матами. Босс знаменитой Вонголы спускается вниз, все ещё прожигая недовольным взглядом своего бывшего Хранителя и пробегает оценивающим взглядом по самому Мукуро. Этот взгляд вызывает внутри молодого человека волну нехорошей дрожи и сюрреалистичное чувство дежавю. Точно так же в бордели смотрели на шлюх и на него самого: внимательно, цепко и оценивающее. Приглядывались и прикидывали: стоит ли товар своих денег. И Рокудо слишком хорошо осознаёт: он тоже своего рода товар для этого человека. Выгодная инвестиция, или околого того, что должна принести процветание его Семье.       — Надеюсь мы сработаемся, Мукуро, — наконец-то выдаёт свой вердикт Савада, протягиваю руку для рукопожатия. Рокудо неловко отвечает, сжав крепкую ладонь своей. Мужчина задерживает формальное касание чуточку больше положенного и поймав его взгляд, продолжает, чуть понизив тон. — Вонгола не прощает предателей. Запомни это.       Напутствие Босса кажется логичным и правильным. Всё верно, нужно же показать новичку, чего стоят твои слова и твоя организация. Но Мукуро всё равно хочется скривиться и дать в челюсть этому, одетому с иголочки, парню. А это, без преувеличения и выдумок, парень: не больше двадцати пяти. Это кажется немного странным и пугающим. Ненормальным.       Картинка перед глазами начинается расплываться и плясать. Мукуро моргает несколько раз, но наваждение не пропадает; ситуация только хуже становиться: мир вокруг начинает рябить, а человека перед ним буквально растаскивает по кускам невидимая сила, оставляя кровавые следы на всём, где только можно вообразить. Губы принимают форму оскала: ехидного и надменного, оставшегося её со времён борделя.       — Как скажите, Босс, — Мукуро усмехается, стискивая ладонь сильнее и сразу же отходит на шаг назад, спрятав руки в карманах узких брюк. Хибари наблюдает за всем этим с плохо скрываемым раздражением. Вроде бы простая формальность, но так долго тянется, хоть волком вой.       — Вы закончили?       — Конечно, Хибари-сан, можете быть свободны. Оба.       Босс Вонголы уходит первый, оставляя Хибари и Рокудо одних. Мукуро ещё с десяток секунд смотрит вслед новому начальству и поднимает с пола трезубец, взглядом отыскивая, оставленный ещё в самом начале этих состязаний, чехол.       — И сколько лет моему новому Боссу? — Мукуро усмехается, убирая трезубец в плотный чехол, очень напоминающий чехол для гитары. Савада не показался ему тем самым страшным лидером самой уважаемой и опасной Семьи. Быть может он чего-то не знает о тех, кто руководит головорезами вроде Хибари и его бывших товарищей? Перед глазами навеки застыл образ последней Мамки: жестокой, расчётливой, почти лишившейся всех человеческих качеств. Он держал своих людей и товар за глотку, не позволяя лишний раз дернуться или ослушаться. Он был бы жестоким боссом, но его Семья при его правлении, определённо, стала бы великой. И вот он: Савада Тсунаёши, великий и ужасный, но при этом едва ли похож на того, кто может контролировать того же, Хибари.       — В октябре будет двадцать пять, — Кёя очевидно злиться, когда разговор заходит о их боссе, и Мукуро, как бы не хотел узнать подробности, больше не спрашивает. Всё равно не ответит. — Пошли в дом.       За пределами тренировочного зала их застаёт вязкий послеполуденный зной. Хибари недовольно морщится, прибавляет шагу, игнорируя аккуратную каменную дорожку, идёт почти по диагонали по газону. Но его спутник не спешит. Осматривает сад и понимает: вот она родная Италия. Здесь. В этом воздухе, палящем солнце и людях. Это его дом. И сколько бы боли он не принёс, Япония, куда его по своей прихоти привез Кёя, всегда будет непонятной и чужой. Кажется, уже давно нужно было принять своё прошлое, но сил на это по прежнему нет. Но прошлое, каким бы оно не было, делает нас такими, какие мы есть сейчас. И Мукуро, слишком хорошо и ясно, осознаёт, кем был он был. И от этого осознания почти выворачивает наизнанку.       Рокудо нагоняет Кёю около одной из задних дверей. Они поднимаются по боковой лестнице на третий этаж и японец — как показалось Мукуро с большой неохотой — достаёт из кармана брюк небольшой ключ, отпирая дверь. Комната большая, единственная дверь внутри, наверняка ведёт в ванную комнату. Обстановка мрачная и весьма аскетичная: кровать, шкаф для вещей и рабочий стол, тяжёлые плотные портье задёрнуты и это создаёт тот самый мистический антураж. Подстать Кёе, что уж тут говорить.       — Ты поселил меня у себя? — Мукуро не то чтобы удивлён, но ему крайне интересен ответ Хибари. Тем более, после того странного разговора неделю назад они так и не затронули «тему насущную». Хибари закрывал дела в Японии, договаривался о встрече и проверке навыков, длинный перелёт и прочие сопутствующие мероприятия. Всё так завертелось, что и поговорить толком не получалось или Хибари, за имением лишних ушей, просто игнорировал его попытки поговорить.       — Ты против?       Отвечает довольно холодно и резко. Словно защищается. И Мукуро не понимает, почему Хибари в штыки воспринимает любой шуточный упрёк или немного двоякий вопрос. Даже сейчас, когда Мукуро не то чтобы упрекает, а просто интересуется, не-мафиози ощетинивается; едва ли не шипит.       — Я просто спросил, Кёя, — фыркает, повернув щеколду на замке, что не укрылось от внимательного взгляда японца. Мужчина выгибает брови, как бы спрашивая для чего такие меры, но Мукуро даже не реагирует на это. Стягивает испорченную — кровью, катаной и пылью — рубашку через голову и тут же принимается за ремень на брюках, желая как можно скорее оказаться в душе и смыть всю эту «красоту» с себя. Хибари, что замер в нелепой позе и с горящими глазами, тоже бы не помешали водные процедуры и врач на худой конец.       — И что ты делаешь?       — Раздеваюсь. Хочу принять душ, — пожимает плечами, улыбаясь хитро-хитро, почти призывно. Так не должно быть по его мнению; не после того, что он пережил. Но все эти повадки и навыки есть, и от них как не старайся, уйти будет сложно. От этого почти не воротит, лишь привкус разочарования и горечи оседает на языке. — И тебе бы, тоже, не помешало.       — Провоцируешь? — уточняет, но сам уже начинает расстёгивать такую же рубашку: порванную, грязную и, заляпанную в чужой и своей, крови.       — Ку-фу-фу, может быть, Кёя. Может быть, — смеется и перешагнув через кучку ткани, что раньше была его одеждой, направляется в ванную. Включает свет и почти не специально только прикрывает дверь, оставляя тонкую полоску света на противоположной стене.       Отодвигает створку душевой кабины и, включив почти кипяток, подставляет лицо под упругие струи. Горячий пар мигом оседает на створках, закрывая Мукуро от внешнего мира. Рокудо смотрит на стену, уложенную светлой крупной плиткой, и думает, что вряд ли смог бы представить себе такое будущее. Ненавистная мафия, спасшая его и забравшая под своё крыло, свершившаяся месть и свобода. Желанная и манящая, а вместе с ней, почти неразлучно, по пятам следует твой спаситель.       Мукуро много клялся себе, что больше никогда ни под кого не ляжет. Но он вновь нарушает собственную клятву; всё повторяется снова. И в этот раз, как бы не было мерзко: по его собственной воле и инициативе.       Мукуро услышал, как щелкнул механизм и закрылась дверь. Как отодвинулась створка и в наполненную густым обжигающим паром кабинку протиснулся Хибари.       Пришло осознание: бежать некуда. Он сам спровоцировал, позвал и уже почти позволил. Бежать некуда, но липкий страх прошёлся вдоль затылка, покрывая тело крупными мурашками. Сырые глаза знакомо потемнели, загораясь, как мистическое потустороннее пламя. И колется и хочется. Мукуро плавиться под этим взглядом и чувствует себя не лучше течной суки или профессиональной шлюхи, но ничего с собой поделать не может. Рокудо не хочет знать, что сейчас чувствует Кёя, но что-то ему подсказывает: одно верное слово снесёт все условные границы в его голове.       — Так и будешь стоять?