Ночь в серых тонах

      Мукуро уже очень давно лишён чувства страха, какого никакого приличия и смущения. Но когда сильное натренированное тело вжимает его в холодный кафель, он в полной мере ощущает всё то, что успел позабыть. Потому что никогда ещё так не было: по согласию и в тесной душевой кабине.       Хибари ставит ладони по обе стороны от его головы и из-за их разницы в росте Кёя кажется слишком забавным. Хотелось бы рассмеяться, но приходится лишь закусить губу, когда губы японца касаются едва заметной белесой полоски на шее. Спускаются ниже, целуя и кусая острые ключицы: медленно и не спеша. Изучая. Мукуро бы хотел сейчас заглянуть в чужие глаза, разглядеть эмоции, но вместо это опускает ладонь на плечо японца, мягко проводя тонкими пальцами по груди и выступающим кубикам пресса. У Кёи идеальное тело, разумеется, по субъективному мнению самого Мукуро. Сухое, жилистое, в меру накаченное. У Кёи руки убийцы и это не требует лишних доказательств. Сухие и мозолистые. Они похожи на руки обычных трудяг, но Рокудо способен узнать такие руки из тысячи. Этот факт не пугает и не смущает; просто потому и сам стал таким. Сам искупал руки и не только в крови. И эти руки сейчас аккуратно сжимают его тело: поддерживая и направляя.       Запускает пальцы в жесткие смоляные пряди, заставляя поднять голову, и прижимается своим лбом к чужому, смотрит в серые глаза, пытаясь что-то найти на их дне. Тщетно. У демонов ведь нет души, а попытка её найти всегда кончается крахом. Хибари хмыкает, наматывает на кулак мокрые иссиня-чёрные пряди и притягивает губы итальянца к своим. Замирает лишь на секунду, давая парню передумать и оттолкнуть, но этого не происходит. Просто потому Мукуро слишком устал бегать и искать ответы. Он устал, но когда губы японца накрывают его собственные в жестком, требовательном поцелуе, что-то внутри оживает, разгоняя кровь. Адреналин бьет в голову, пальцы сжимают украшенные порезами и синяками бока, а непокорное тело, будь оно неладно, прижимается к другому с такой силой, будто способно войти под кожу. Мукуро кусает все что оказывается у него на пути: шею, ключицы, грудь и готов хоть сейчас встать на колени и не важно, хочет его партнёр или нет.       — Так, а вот этого ты делать не будешь, — ловит хвостатую бестию за шею, не сильно давя на кадык, чтобы вернуть тело в исходное положение. Мукуро недовольно кривиться в ответ, но покорно принимает вертикальное положение. — Ты вроде хотел принять душ?       — Ты, блять, издеваешься? — раздражение и злость, бурлят под кожей, как лава в кратере вулкана. В глотке привкус горечи и разочарования; он решительно не понимает, что делает не так, раз Кёя из раза в раз его морозит.       — Успокойся, — кривит губы в той самой усмешке, от которой у Мукуро обычно сводит скулы и чешутся кулаки. Немного предвзятой и самодовольной, будто этот человек знает то, что неподвластно никому больше. И это бесит и злит, разрывая голову новой порцией норадреналина. — Хочешь раскроить свою безмозглую голову о кафель?       В голове столько воспоминаний сразу же. Столько мыслей о безвременной кончине именно таким образом: мокрая плитка на полу или в душевой кабине. Сколько раз он едва не разбивал эту голову, не устояв на своих двоих. Кровавых и мутных воспоминаний так много, что усмешка, натянутая и заезженная, сама расцветает на губах. И это не укрывается от мужчины. Кёя знакомо хмурится и слишком неожиданно, кажется, для них обоих, хватает Мукуро за руки и поднимает те, целуя уродливые шрамы, что толстыми браслетами обёрнуты вокруг запястий. Целует аккуратно, едва касаясь губами чувствительной кожи, словно извиняясь, хотя по-сути он и виноват в это не был. Только бесполезная гордость самого Рокудо и его упрямство. И это слишком интимное действие выбивает весь воздух из лёгких, загоняя под рёбра мелкую стекольную крошку, от которой каждый вздох становиться настоящей пыткой.       — Ч-что ты делаешь?       Хибари хмыкает, но ничего не отвечает. Невозмутимо тянется к смесителю, делая воду почти ледяной и это заставляет привыкшего к кипятку Мукуро пискнуть и тут же выскочить вон. Японец смеётся ему в спину таким жутким смехом, что будь на месте Мукуро кто-то более впечатлительный, словил бы приступ паники и поверил в то, что демоны существуют. Но итальянец не из впечатлительных да и давно привык к такому поведению не-мафиози, поэтому просто закатывает глаза и, завернувшись в большое махровое полотенце, уходит. Отыскивает в своей дорожной сумке телефон: отвечает на сообщения сестры и листает ленту новостей. Его забавляет новость о том, что полиция все ещё не может выйти на группу, учинившую массовое убийство во Флоренции, а пресс-секретарь полиции и вовсе утверждает, что это стычка двух преступных группировок. Что же, не так уж и далеко от правды. Лента новостей так затягивает, что даже не сразу запечатает движение за спиной, а когда замечает: становится поздно. Телефон летит в сторону, а самого Мукуро прижимает к кровати весом чужого тела.       На секунду все тело напрягается, почувствовав тошнотворное чувство дежавю, но когда привычный усталый вздох касается затылка, всё встаёт на свои места. Это не бордель, комнату которого так живо нарисовало воображение, а дом самой влиятельной мафиозной семейки. Всего лишь Хибари, а не клиент или треклятая Мамка.       Мукуро перекатывается на спину, утягивая за собой ещё и Кёю, и неловко улыбается, когда мужчина нависает над ним. Абсолютного нагой и все ещё горячий и мокрый. С его волос капает вода, глаза горят адским холодным пламенем, а руки чуть подрагивают под весом собственного тела. И почему-то именно сейчас Рокудо начинает задаваться вопросом: а были ли у этого человека мужчины? Кёя во всех аспектах не похож на него; Мукуро рос в обществе денег, власти и полной безнаказанности, рос в борделе и повидал там столько всего, что вряд ли что-то сможет его удивить. Он был с мужчинами и женщинами. Его снимали весёлые парочки, ищущие новых ощущений. Но Кёя другой и вряд ли имеет такой багаж, не самого полезного и приятного, опыта за плечами.       — У тебя были мужчина, Кёя? — проводит рукой по острым скулам и смеется, когда японец хмуриться, пытаясь сбросить его руку. — Это значит: «нет»?       Брюнет хмурится сильнее, но всё-таки неуклюже кивает, спрятав глаза за чёлкой, так удачно упавшей на глаза. Мукуро хочется смеяться от осознания: Хибари смутился. Смутился там, где не должен был. Что зазорного в том, что ты никогда не пробовал секс со своим полом? Будь у него самого выбор, то он вряд ли бы ступил на эту дорожку.       — Тогда, — чуть толкает его в плечи, заставляя японца упасть на соседнюю подушку, а сам нависает сверху, щекоча волосами лицо и шею. Хибари смешно фыркает, пытаясь убрать длинные волосы куда-нибудь за спину Мукуро, но попытки были тщетны: всё равно лезли куда непопадя. — Позволишь мне немного помочь?       Мужчина осторожно кивает, заправляя особо настырную прядку за ухо. И для Мукуро это своего рода сигнал: наклоняется ниже, ловит чужие губы своими, целуя мягко, но настойчиво. Поочередно покусывает губы, оттягивая; дразня. Руки Хибари с шеи мягко переходят на талию и спину, удерживая в таком положении. Мукуро только улыбается, углубляя поцелуй, прижимаясь грудью к груди, трется всем телом на манер кошки, руками исследуя тело. Аккуратно и внимательно, прислушиваясь к себе и партнёру, пытаясь отыскать все самые чувствительные точки. Горячий поцелуй за ухом — хватка на талии крепчает; легкое прикосновение к соскам — тихий хриплый выдох.       — Расслабься, — шепчет, спускаясь влажными поцелуями к шее, вылизывая и выцеловывая каждый миллиметр. Кусает, оставляя расцветающие алыми бутонами метки на ключицах и идёт дальше, целует крепкую грудь и мягко посасывает соски, слушая, как сбивается чужое дыхание на выдохе и оглушительно громко колотится сердце. Поцелуи уходят ниже, к солнечному сплетению, а Хибари отчаянно сжимает руками покрывало, изредка переходя на хриплые стоны. И Мукуро раздражает эта боязнь прикосновений; рычит, хватая Кёю за ладонь и мягко тянет к своей голове, показывая как нужно и как нравиться. Мужчина мягко перебирает пальцами волосы на затылке, чуть касаясь ушей и от этих прикосновений Мукуро откровенно млеет, подставляясь под ласку.       — Иди сюда, — голос хриплый, грубый и низкий. Мукуро уверен, что в будущем будет дрочить на этот голос в дальних командировках, прижимая динамик телефон к уху. И такой живой и отзывчивый Кёя кажется чем-то запретным и личным. Его хочется прижать к себе и затрахать, или завалить и насадиться, чтобы этот голос сорвался на предательский низкий стон. Рокудо подчиняется, садится на живот и тянется за поцелуем, сжав плечи японца в своих цепких пальцах. Руки скользят по телу, изучая; гладят шрамы на спине, руках и под рёбрами. Кончики пальцев ласкают тот самый шрам от кинжала, что едва не отправила на эшафот. И от этих неловких и мягкий касаний внизу живота разгорается настоящее пламя.       Никогда не было так.       Полотенце, летит на пол, как самый бесполезный сейчас элемент одежды. И Мукуро только довольно жмуриться, осознавая, что сейчас они абсолютно равны. Открыты перед друг другом во всех смыслах и замудрённых формулировках.       Заводит руку за спину, проводя рукой по давно вставшему члену и усмехается, когда Хибари отсылает ему злой взгляд и сжимает пальцы на сосках. Мукуро тихо стонет и почти жалеет, что не может почувствовать это тело над собой сейчас. Но он сам начал эту игру; поздно жаловаться.       — У тебя есть?..       Мужчина кивает, махнув в сторону своей дорожной сумки, что стоит прямо у прикроватной тумбочки. Мукуро понимает его без слов, тянет боковую молнию на себя, выуживая из кармана тюбик смазки.       — А презервативы? — выгибает брови, откручивая крышку пахнущей кокосом дряни и давит добрую половину себе на пальцы. — Тебе напомнить из какой дыры ты меня вытащил?       — Ты чист, я видел анализы.       Мукуро хмыкает, совершенно не удивляясь тому, что понятие о личной жизни и медицинской тайне Хибари не знакомы.       Разогревает вязкую жидкость между пальцев и аккуратно тянет руку за спину. Проводит пальцами по ложбинке между ягодиц, чувствуя, как смазка стекает по пальцам на чужие бёдра. Ловит совершенно шальной взгляд серых глаз, и вводит средний и указательный палец на одну фалангу. Раздвигает на манер ножниц и с горечью осознаёт, что никакого дискомфорта или боли не чувствует.       Волна злости и раздражения накрывает с головой подобно снежной лавине. Мукуро рычит, с хлюпом вынимая пальцы и резко наклоняется, вгрызаясь в губы Кёи; кусает и лижет, до крови прокусывая нижнюю губу. Пальцы находят стоящий колом член и приставляют ко входу. Японец хватает его за плечи, тормозя и не давая насадиться. Смотрит серьезно и внимательно; хмурится, сомневаясь, но по глазам видно, что сам едва держится. Тратит последние крупицы собранности и концентрации на то, что Мукуро считает глупостью и лишней осторожностью.       — Уверен?       — Иди ты к черту.       Едва заканчивает и не сдерживает злого шипения. Кёя резко дергает за бёдра, вставляя почти до основания. Мукуро жмурится, переживая приступ тупой боли и злости, гнёт спину и рычит, впиваясь в ногтями в кожу на плечах, совершенно не волнуясь о том, что рана на плече японца может открыться.       — Сука… — шипит, а сам приподнимается, чтобы почти соскользнуть и резко опустится до основания. На глазах наворачиваются слёзы, а низ живота сводит от напряжения и адского пламени, что его опалил. Мукуро ловит взгляд японца: безумный, восхищенный и дикий. Руки Кёи поднимаются выше, гладя выступающие рёбра: нежно и невесомо. Неправильно. Так не должно быть. Не у них.       — Решил заняться медитацией? — намёк не прозрачный и ядовитый. Мукуро стонет, когда рука японца опускается на его плоть, сжимая до боли и начинает двигать ей чертовски медленно.       Рокудо наклоняется, целуя губы, искаженные кривой ухмылкой, и начинает двигаться. Медленно, давая себе и партнёру привыкнуть. Становится жарко. Горячий воздух застревает на выдохе, когда хватка на бёдрах усиливается, становясь железной. Кёя, самоконтроль которого ушёл, как самый бесполезный навык, резко тянет его в бок, меняя местами.       Мукуро теперь снизу. Под горячим и сильным телом, которое он уже успел изучить почти вдоль и поперёк. Сильное, натренированное. Резкое движение бёдер, от которого закатываются глаза и поджимаются пальцы на ногах, горячий шёпот и мокрые укусы на шее, что расцветут фиолетовыми бутонами на коже совсем скоро. Темп становится быстрее, а пальцы судорожно ищут опору, скользят по влажной от пота спине, цепляясь за лопатки, как за последний спасательный плот.       Мукуро кажется, что он тонет. В запахе, удовольствие, что никогда до этого не испытывал, в самом человеке. Хватает ртом воздух и прижимается к выступающей ключице, чтобы заглушить крик, рвущийся наружу. Кусает, оставляя алеющие засосы и тянется за поцелуем, кусая до боли и крови.       — Я клялся, что убью тебя, — шепчет на выдохе, кусая губы и плотно сжимает зубы, но стон, полный мольбы и удовольствия все равно растворяется во влажной полутьме комнаты. И потому, как темнеют и опасно сужаются глаза Кёи Мукуро понимает: последняя пломба внутри Хибари слетела к чертям собачьим. — Мечтал потопить твою Семью в крови и искупаться в ней…       Толчки становятся быстрее и резче, пошлые шлепки бёдер становятся громче, а тяжелое дыхание превращается в свирепый рык. И если бы Мукуро знал наверняка, что японца заводят такие больные высказывания, он бы сделал все, чтобы его разложили прямо там: на бетонном полу тренировочного зала. Если бы знал…       — Я вырву тебе глотку голыми руками, если осмелишься, — рычит, вколачиваясь в тело с такой силой, что под веками у Мукуро начинают плясать алые кляксы, рука, что до этого удерживала бёдра, поднимается выше, сжимая горло. И это оказывается финишем. Мукуро выгибает на кровати до хруста позвоночника, ногти чертят алые борозды на спине, а из горла вырывается крик, который Кёя сразу же ловит губами. Целует, срываясь на глубокие резкие толчки, пока парня под ним ломает в предоргазменной судороге. Мукуро едва дышит, выплёскиваясь толчками, пачкая семенем свой живот и замирает, ощущая, горячую липкую сперму на своём бедре.       Кея опирается на дрожащие руки, смотря несколько секунд в глаза и падает рядом, тяжело дыша.       — Мы поехавшие, — заключает Мукуро, перекатившись на бок, чтобы видеть лицо Хибари. Раскрасневшееся, с капельками пота над губой. Такое живое и новое. На фразу мужчина реагирует странно: фыркает и меняется в лице.       — Я убиваю с пятнадцати, Мукуро, — говорит холодно и слишком цинично для того, кто меньше минуты назад, едва не задыхался от накатившей волны удовольствия. — Почти половину своей жизни.       — Я представлял, как моих клиентов растаскивает на куски, чтобы скоротать время и не двинуться. Я получал от этого удовольствием, как наркоман от дозы героина, — откровение выходит скупым и таким же циничным. И это кажется нормальным и правильным. Говорить о смерти и крови даже в такой момент, будто это нормально и правильно. — Как думаешь, мы стоим друг друга?       Ответом служит поцелуй: требовательный и жёсткий. Со вкусом крови и пота. Фантомного запаха пороха и сладковатым запахом смерти. Рука сжимает горло, перекрывая доступ к кислороду и Мукуро слишком четко осознаёт: Кёя Хибари единственный, чьи прикосновения не вызывают отвращение и страх. Он держит его жизнь в руках: во всех смыслах. Но это не пугает.       Заводит до гула в ушах и белых пятнает перед глазами.

***

      Взрыв оглушает. От ударной волны закладывает уши и на несколько долгих мгновений в голове образуется умиротворяющий вакуум. Алые блики танцуют на лезвие трезубца, которое Мукуро очищает от крови и грязи. Медленно и методично, будто вокруг развернулся не Ад на земле, а очередная кровавая тренировка на базе Вонголы. Крики предсмертной агонии и мольбы о помощи ласкают слух как сонаты Бетховена, оставляя в груди странное умиротворения. Стоящий за спиной Ямамото стряхивает со своего клинка кровь, возвращая тот в ножны. Выглядит так, будто не он совсем недавно отправлял на тот свет врагов Семьи с абсолютно равнодушным выражением лица; выверенными годами тренировок рубящими ударами катаны.       — Пойдём, задание выполнено.       Но Мукуро не слышит. Его завораживает и пьянит ощущение того, что ты вершишь чужие судьбы. Держишь их за глотку, решая: позволено им жить или нет. Стоишь над ними подобно Костлявой; словно древнее — как сам мир — темное и кровожадное божество. От выброса адреналина и допамина в кровь плывёт абсолютно всё. Немеет тело, а мозг, хоть и понимает, что нужно валить отсюда, отдаётся во власть гормонов и безумия своего хозяина. Рокудо чувствует себя обдолбанным по самое не хочу. Чувствует, как мир вращается вокруг него, искрясь и мерцая, как праздничный фейерверк. Ему слишком знакомо это чувство счастья и легкости, но как же приятно осознавать, что это все не от приёма цветастой таблетки; приятно и ненормально осознавать, что этот люксовый наркотик — твоя новая работа.       — Мукуро!       И Мукуро отмирает. Глаза, что до этого горели пламенем Ада и демоническим безумием, приобретают осознанность и собранность. Всё верно, это работа. И промедление может стоить им не только свободы, но жизни. И не с чем из этого он распрощается не говорит желание. Мукуро быстро убирает трезубец в чехол, без слов направляясь за своим сегодняшним напарником в сторону леса, где они оставили сменную одежду и ключи от машины.       Мужчины молча переодеваются, поливают испорченную одежду бензином и поджигают. Абсолютно молча, словно не первый раз отправляются на такие вылазки в другом конце страны. Будто делали это уже тысячи раз, как муторные домашние дела.       — Пятнадцать минут, — говорит японец, когда они уже едут до своего временного пристанища в нескольких сотнях километров от места «происшествия». Ямамото перестраивается, выезжая на скоростную трассу и давит на газ, обгоняя медленно плетущеюся «тойоту». — Мы почти побили рекорд Кёи.       Упоминание Хибари и его выслуг перед Вонголой вызывает странный трепет и дрожь в теле. Он и без всех хвалебных фраз в адрес своего любовника знает — он лучший. Но лишнее подтверждение этого факта почему-то отзывается сладким привкусом в глотке и эйфорией. И это странно и ненормально: радоваться тому, что близкий человек лучший убийца среди всех, кого только можно припомнить.       — Рекорд?       — Ага, — мужчина кивает, ругаясь на японском на подрезавший их спорткар. И по своему уже не совсем скудному знанию языка Мукуро понимает, что Такеши только что отправил на нахуй этого «умника». — Три года назад он уложился в двенадцать минут.       — Я не удивлен, почему-то.       Мужчина усмехается. Разговор завязывается сам собой. О какой-то несуразице, но Мукуро почему-то даже чувствует себя комфортно. Ямамото, как и другие высшие чины Вонголы, нормальный, хоть и со своими скелетами в шкафу и первоклассными навыками убийцы. Как и сам Рокудо. Быть может этот человек на такой поехавший как он, но это ничего не меняет. Он же элита Вонголы, один столпов, что сохраняет дисциплину и порядок. И Мукуро слишком хорошо знает: репутация и власть не приходит из пустоты. И каждый из Хранителей, должно быть, искупался в океане крови, чтобы стать тем, кем он является сейчас. Чтобы стать тем, чьё имя бояться упомянуть, лишь бы не накликать беду. Ямамото выглядит нормальным ровно до того момента, пока в его руках не оказывается рукоять катаны. Но разве Мукуро говорить о нормальности? С его то больными иллюзиями, что часто путают грань грёз и яви? Ему ли говорить, когда собственные руки все ещё пахнут порохом и смертью?       — Где ты научился всему этому? — спрашивает Такеши, остановившись на светофоре. Брюнет откидывается на сидение, массируя глаза. Им ехать еще пару часов, а вереница из машин впереди не предвещает ничего хорошего. — Ты не подумай, просто все мы знаем, почему Кёя решился на конфликт с Ванетти.       Все вы знаете, что Хибари решил вытащить шлюху из борделя — мысленно фыркает итальянец, явно чувствуя осадок в глотке. Кёя утверждал, что его запомнят как уничтожившего две мафиозные семьи, но реальность была другой. Его знают как шлюху, которую ценой своего здоровья спас Хибари. И за это Вонгола совсем ему не благодарна.       — Половину своей подростковой жизни я ловил приход от амфетамина и мучился от похмелья, вторую половину стёсывал костяшки о морды ублюдков в подпольном клубе. Но это было «до». Поверь наслово, что когда тебя продают в бордель и ты пытаешься просто выжить и не прогнуться, приходится учиться постоять за себя, чтобы ебанутый мафиози или мордоворот хозяина не проломил тебе череп за неповиновение.       — Хроме говорила, что Флоренция и Лёвен просто месть, — загорается зелёный. Такеши плавно нажимает на газ, тут же тормозя. Недовольно фыркает и выглядит совершенно спокойным, несмотря на то, о чём они говорят. Хотя если подумать, больная тема это только для Мукуро: воспоминания до сих пор вызывают острый приступ тошноты и заставляют подскакивать посреди ночи в холодном поту. — Ванетти ты мстил за бордель, а Эстранео за?..       — За то что продали в него.       Мстил за себя, Кристину и Хибари, но этого человека это не касается. Не касается даже Хибари, чьи увечья стали последней каплей. Последним предохранителем, что сгорел в мгновение ока.       — Если ты с таким же рвением будешь сражаться за Семью, то быстро начнёшь теснить сестру на ее должности.       — Кёя уже говорил это.       — Он редко бывает не прав.       «Японец почти лениво перекатывается с бока на спину, чтобы скинуть руку Мукуро, что давит на грудину, мешая нормально дышать. Солнечные лучи неприятно режут привыкшие темноте глаза и это раздражает Кёю больше всего. Парень под боком недовольно заворчал, завертелся и наконец-то открыл глаза. Несколько секунд просто лежал, разглядывая профиль мужчины и поднялся на ноги, громко зевнув.       Мукуро приехал посреди ночи: злой и уставший после долго перелёта и гонок на время. От него за версту пахло кровью и гарью и этот запах не смог перебить холодный душ и даже голодный, страстный секс в душевой кабине. Хибари не знал, правда ли этот запах пропитал Мукуро насквозь или же это бред его подсознания. Факт оставался фактом: теперь они пахли одинаково. Кровью, смертью и отчаянием тех, кто умирал под их пристальным равнодушным взглядом.       Рокудо было всё равно. Хибари, как выяснилось, тоже.       — Пойдёшь на вечеринку?       — А у меня есть выбор? — мужчина хмуриться, сверкая злой сталью из-под полуприкрытых век. И таким: домашним и почти ручным, Хибари нравится ему куда меньше. Он только кажется таким, потому что под подушкой всегда лежит заряженный на полную обойму пистолет, а сон, несмотря ни на что, чуткий на столько, что Мукуро не рискует лишний раз встать с кровати посреди ночи: Кёя обязательно проснётся и ещё несколько дней будет сверлить его раздражённым взглядом.       — Ку-фу-фу, конечно нет, — Мукуро посмеивается, скрываясь за дверью ванной комнаты, встаёт под холодные струи и думает. Обо всё и ни о чём. О Вонголе, Хибари и уже добром десятке кровавых миссий, что поручил Босс. О том, что Кёя всё ещё в Италии только из-за него. Потому что хочет быть уверен: хвостатая бестия не сорвется и не вырежет и свои и чужих на зачистке. Что у Мукуро в очередной раз не переклинит и мир не поделиться на него и врагов.       — Когда возвращаешься в Намимори? — спрашивает, когда дверца душевой открывается, а холодный воздух неприятно лижет по голой спине. Кёя теснит его к стене, переключая воду, делая ту на порядок теплее и фыркает, когда Мукуро тянется за поцелуем. Фыркает, но покорно позволяет сжать плечи тонкими пальцами, отвечая на укусы, что оставляют на языке и в глотке вкус крови. Своей или чужой не так уж и важно.       — Завтра днём, — усмехается, когда итальянец проводит короткими ногтями по груди и чисто из вредности задевает синяк, что остался после их недавней стычки. И это кажется почти нормальным. Цепляться из-за пустяков, сбивать костяшки и отбивать все внутренности за лишнее слово, а потом запираться в какой-нибудь кладовой, как какие-то подростки, чтобы направить злобу и адреналин совсем в другое русло.       — Оставишь меня одного? — мурчит, кусая плечи и колючий, ещё не гладко выбритый, подбородок. Ключицы и шрам на плече. И последнее кажется слишком личным для них обоих. Позволять касаться шрамов, что остались не только следом на коже, но плотным рубцом где-то в душе. — Без своего присмотра?       — За тобой присмотрит Ямамото.       — Ямамото значит… интересно, — знает, что может и отхватить за такие высказывания, но Хибари ещё не проснулся и настроен весьма миролюбиво для человека, которому придётся провести полноценный вечер на приёме в честь дня рождения Босса.       — Заканчивай играться, у нас много дел.       Мукуро в ответ лишь морщиться, выскальзывая из душевой кабины. Что же, в такие моменты он всё-таки понимает: Хибари старше и давно вырос из таких ребяческих забав. Хибари вырос, но все ещё в штыки воспринимает весьма двоякие шутки про других Хранителей. И Мукуро уже привык, что за такое можно выхватить в челюсть или живот. Привык, но ничего с собой поделать не может. Ему нравиться дразнить Кёю. И его взгляд, полный злость становиться наградой за упорную и не очень кропотливую работу.       Становиться заменой маленькой мести, что ему уже никогда не суждено реализовать.»       Мукуро смотрит, как Такеши закрывает машину и ставит ту на сигнализацию, понимая, что за ним и правда присматривают, не давая сорваться. Присматривают и показывают как правильно. Как заведено в их кругах и, очевидно, готовят к чему-то.       — Не зависай, — японец хлопает его по плечу, одним только взглядом прося следовать за ним. В их номер, в мотеле, что совсем не выделяется из сотни других. Они просто друзья, что решили отдохнуть на выходных на природе и остановились переночевать перед дорогой домой.       Всё обычно и нормально. Как у простых людей.       И когда завтрашним утром полиция будет искать жестоких убийц, они уже будут на пути к базе Вонголы. Пить чай на утреннем экспрессе, что мчится прямиком в Рим. Они будут пить чай, одетые в идеально сидящие по фигуре костюмы и не будут выделять среди других пассажиров.       Они будут нормальными.       Но когда высокий забор Дома Вонголы закроется за их спинами всё станет на круги своя.