Дьяволица

Есть ли жизнь после смерти? Обретают ли праведники и грешники пристанище в кущах Рая или в пламени Ада? Что в действительности происходит в то неуловимое мгновение, когда душа человека покидает его бренное тело? Ослепительное сияние в конце тоннеля, за которым скрывается безмолвная пустота и первозданный мрак? Или же нас ждет метаморфоза — перерождение в ином обличье, в декорациях совершенно иного мира?

На эти вопросы человечество вряд ли в обозримом будущем отыщет неопровержимые ответы. Да и суждено ли нам когда-нибудь сорвать завесу с этой тайны? Однако в народе веками кочуют предания о тех, кому Бог даровал второй шанс, наделяя новой жизнью. Но что представляют собой легенды? Это лишь то, во что человек стремится верить, то, что дает утешение, спасает от ужаса неизвестности. И все же подобное еще долго будет оставаться пустышкой, не подкрепленной ни научными, ни логически обоснованными доводами — разум все еще бессилен перед тайной того, что случается, когда душа теряет свой земной сосуд.

Безусловно, в мире немало людей, переживших клиническую смерть, после которой они начинают излагать самые разные истории — и в каждой непременно прозвучит либо образ света в конце тоннеля, либо описание того, как человек стал призраком, бесплотной тенью, невидимой оболочкой, отчаянно кричащей, взывающей о помощи, но при этом остающейся неуслышанной, незамеченной, словно стертой из мира живых. Нельзя не упомянуть и тех, кто утверждает, что помнит свою прошлую жизнь до мельчайших подробностей — до запахов, лиц, имен, городов, которых они никогда не посещали. Подобные откровения заставляют содрогнуться и задуматься даже закоренелых скептиков. Но, как было упомянуто ранее: вопрос о том, что же происходит после смерти, еще долгое время будет оставаться неразгаданным ребусом мироздания.

***

— Мираджейн, — едва слышно позвала мать, и вскоре в проеме приоткрытой двери возникло облако белокурых волос. Девочка — миниатюрное отражение своей родительницы — быстрыми, но легкими шагами скользнула в комнату. Женщина устроилась напротив двух колыбелей, покачивая то одну, то другую в такт ритмичному стуку ветви, бьющейся об оконное стекло. В плетеных корзинках, объятые безмятежным сном, сопели крохотные создания: Эльфман и Лисанна, ее младшие дети. Мираджейн едва исполнилось семь, однако ее взор уже отличался несвойственной возрасту глубиной и осмысленностью; она воспринимала действительность сквозь призму зрелого разума, безупречно считывая подтекст слов и суть происходящих событий. Это был необычайно покладистый ребенок — родители практически не знала нужды в строгости, скорее, они пребывали в немом изумлении от того, насколько их дочь опережает сверстников. Сама Мираджейн уже давно ощущала себя взрослой; ей, пусть и с определенным трудом, удавалось усваивать за дни то, на что у сверстников уходили долгие, изнурительные месяцы. Поначалу чета Штраусс не скрывала гордости, демонстрируя свою «маленькую звездочку» и юного гения соседям, не помышляя о грядущей беде. Но расплата за исключительность последовала незамедлительно… Суеверная и снедаемая завистью толпа обвинила семью в греховной сделке с Дьяволом, а саму Мираджейн нарекли дочерью Сатаны. Из-за быстро разносившихся по округе слухов им пришлось спешно покинуть родные края, и отныне об экстраординарных способностях девочки они предпочли больше не распространяться. Поразительно, но память этой малышки напоминала колоссальный многоуровневый архив, где каждая папка была доступна по первому требованию. Она отчетливо помнила ликование отца и матери при ее первых робких шагах, их трепетные объятия и пылкие поцелуи, полные любви. Но наряду с этими светлыми воспоминаниями в памяти прочно закрепились и мрачные обрывки. Мираджейн остановилась подле матери и устремила взгляд на неистовый танец огня в камине. В извивающихся языках алого пламени, словно в проклятом зеркале, она видела отголоски прошлого. Тогда ей только-только исполнилось два года. Стелла, едва оправившаяся после рождения Эльфмана, днями на находила сил, чтобы поднять голову от подушки. Отец же, превратив свою жизнь в бесконечную череду каторжного труда, отчаянно пытался вырвать семью из когтей нищеты. В один из тех вечеров, когда изможденный мужчина дежурил у постели жены, нежно сжимая ее ладонь и с тихим трепетом всматриваясь в личико новорожденного сына, а Мираджейн мирно спала в своей кроватке, хрупкий покой их дома был разорван в клочья. Разъяренная толпа деревенских жителей, ведомая слепой ненавистью, ворвалась в их обитель. Обезумевшие люди кричали, клялись предать сожжению и стены, и их обитателей. Отец пытался взывать к рассудку, но его слова лишь подливали масла в огонь народного гнева. Словно гонимые незримыми бесами, люди ворвались в детскую, плотным кольцом окружив кроватку. Мираджейн невольно поморщилась, вспомнив перекошенные злобой лица, яростные, пылающие диким пламенем глаза и вопли: — Отродье Сатаны! Бесовское семя! Один из нападавших — рослый старик с неопрятной седой бородой — дернул девочку за руку, вздернув над кроваткой. Он впился взглядом в ее личико, обладавшее поистине ангельским изяществом: белокурые пряди обрамляли румяные щеки, огромные лазурные глаза смотрели на него открыто, а крошечный рот застыл в немом изумлении. Толпа стихла в ожидании вердикта, и только из глубины дома все еще доносились крики отца, которого безжалостно вминали в пол, и захлебывающийся плач младенца. Мираджейн молчала, оцепенев от страха. Она понимала, что решалась ее участь. Моргнула — и слезы прочертили дорожки по щекам. Девочка не слышала ничего, кроме собственного сердцебиения. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. На этом воспоминания обрывались. Следующий эпизод — Герри, преданный друг семьи, несется по ночной улице, прижимая укутанного в одеяло ребенка к груди. Оглядываясь через его плеча, Мираджейн видела, как родной дом постепенно пожирал огонь, превращая его в один большой костер. И снова пустота… Каким чудом им удалось спастись? Когда Герри успел прийти на помощь? Что произошло тогда? После того кошмара родители старательно создавали иллюзию абсолютного благополучия, будто никакой трагедии не существовало вовсе. Они были счастливы, уверенные, что их маленькое чудо не сохранило в памяти ни единого осколка той ночи — и послушный ребенок охотно играл отведенную ему роль. Встряхнув головой, чтобы отогнать нахлынувшие видения, Мираджейн перевела взгляд на мать. — Мамочка, я так скучаю по папе… Стелла замерла. Колыбельная оборвалась на полуслове, а сияние ее глаз мгновенно померкло. Она посмотрела на дочь и с горечью покачала головой. Уже год королевство Фиор содрогалось от войны с соседним государством, а месяц назад единственный кормилец семьи был призван под знамена и отправлен на фронт. Мираджейн, чей интеллект давно перерос детские сказки, прекрасно осознавала, что на поле брани гибнут тысячи, и ей не составляло труда сопоставить факты и понять: одним из павших бойцов может оказаться ее отец. Девочке было невыносимо день за днем наблюдать за медленным увяданием родительницы, которая ночами истово молилась, а затем, зарывшись лицом в подушку, содрогалась от беззвучных рыданий. Стелла отчаянно старалась держать лицо перед старшей дочерью, скрывала бездну отчаяния, чтобы не ранить неокрепшую психику ребенка еще сильнее, но порой плотина прорывалась, и накопленная боль выплескивалась наружу с сокрушительной силой. Так они и влачили свое существование — в подвешенном, мучительном ожидании, полном тревожного молчания и сдавленных надежд, — пока однажды на пороге дома не появился Герри. Он был непривычно молчалив и долго не мог поднять головы. Стелла все поняла сразу. Ее лицо сделалось мертвенно-белым; от того теплого румянца, в который когда-то влюбился ее муж с первого взгляда, не осталось и следа. Женщина судорожно поджала губы, обхватила себя за предплечья и, молча кивнув, пригласила мужчину пройти в гостиную. — Милая, ступай к себе, — она натянуто улыбнулась, стараясь сохранить крупицы самообладания, грудь ее тяжело вздымалась от частых вдохов, а зубы крепко вцепились в нижнюю губу, сдерживая рвущийся наружу крик. Кивнув, Мираджейн затаилась на лестнице, откуда со ступенек открывался вид на диван, где взрослые сидели рядом, едва касаясь друг друга плечами. Герри молчал, Стелла, напряженно сжав пальцы, боялась прервать эту паузу. Она нутром чуяла: как только мужчина заговорит, привычный мир рухнет, расколовшись на невозвратимое «до» и мучительное «после». Прошло всего две минуты, но это время показалось вечностью. Тиканье настенных часов слилось с биением сердца, за окном неистовствовал ветер, огонь в камине сбавил свой аппетит и уменьшился в размерах. — Маркус… — прошептал Герри, так и не подняв головы. — Он… — мужчина не сдержался, и из его груди вырвался сдавленный, утробный стон. Всепоглощающая боль утраты и разъедающая изнутри вина наполняли его до краев, лишая дыхания. Этот человек, закаленный в горниле сражений, видевший смерть сотен товарищей, переживший плен, пытки и унижения, впервые столкнулся с пустотой, которую оставил после себя лучший друг. Закрыв лицо ладонью, Герри опустил голову еще ниже, и его мощные плечи задрожали под непосильным бременем скорби. — Он умер? Заклинаю тебя, Герри, не молчи: его больше нет?! — Стелла вцепилась в его руку, впиваясь ногтями в огрубевшую, покрытую шрамами кожу. Уголки плотно сжатых губ дрогнули, крупные слезы градом катились по щекам, скользили по изящной шее и исчезали в вырезе платья, оставляя за собой обжигающие соленые дорожки. Герри лишь медленно качнул головой. — Плен? — в ее шепоте промелькнула безумная надежда. И снова безмолвный отказ. — Неужели?.. — последняя капля крови отхлынула от лица. Стелла широко распахнула глаза, издав сдавленный вскрик, и в следующую секунду тело ее обмякло, и она рухнула на пол без сознания. Герри склонился над ней, бережно устроил у себя на коленях и начал торопливо, но осторожно приводить женщину в чувство, несильно похлопывая ладонью по щекам. Услышав торопливые шаги, он обернулся. Мираджейн не выдержала, увидев его лицо, на котором сейчас читались нестерпимая мука и бездонное, всепоглощающее сочувствие. Стена самоконтроля разрушилась — она упала на колени подле матери и, уткнувшись лбом в подол ее платья, зашлась в надрывных рыданиях. Осознавала ли она тогда всю глубину катастрофы? Или просто испугалась за мать? Возможно, и то, и другое. Все вместе. Маркус пропал без вести. Просто растворился в кровавом мареве войны, словно его и не существовало вовсе. Это было худшее из всего, что могло произойти. Неведение — самый изощренный вид пытки. Не знать, где находится близкий человек, не иметь ни крупицы достоверной информации, терзаться догадками о том, жив ли он, страдает ли, или, быть может, сходит с ума, лишившись памяти. В сердце вопреки логике селилась надежда о на чудо, не позволяя ране затянуться. Это бремя неопределенности семье Штраусс предстояло нести через каждый новый день. Шли недели, превращаясь в месяцы. Стелла таяла на глазах; она ела все меньше, тело высыхало, теряя былые изгибы. Глаза, некогда лучившиеся мягким светом, ввалились, став тусклыми и неподвижными. Щеки запали, губы окончательно утратили пигмент. Всем своим обликом женщина теперь напоминала скелет, труп. В сущности, она и была мертва — ее душа ушла вслед за мужем… Только дети оставались единственной причиной, из-за которой женщина продолжала подниматься с постели и изнемогать от напрасных надежд, погружаться в бесконечный водоворот боли, в который превратилось ее существование. Каждый вечер она занимала свой пост у окна, сцепив пальцы под подбородком, и часами вглядывалась в даль безлюдной улицы. Каждый вечер, когда тьма заглатывала город, Стелла выходила за порог и возвращалась лишь на рассвете — с пустыми глазами, не произнеся ни слова. Каждое мгновение своей жизни она плакала, возносила молитвы к Небесам не из веры в милосердие Творца, а от отчаяния, ибо больше во всей Вселенной ей не к кому было воззвать. С замиранием сердца и невыразимым ужасом наблюдая за всем этим, Мираджейн пыталась подавить в себе предчувствие, которое все чаще и все увереннее поднималось со дна души — предвестника новой катастрофы, еще одной невосполнимой утраты, к которой сердце попросту неспособно подготовиться. Девочка грезила лишь об одном: чтобы все происходящее оказалось лишь страшным сном, затянувшимся кошмаром, очнувшись от которого, она, соскользнув босыми ногами на прохладный пол и пробежав по коридору, спустится вниз и увидит живого, смеющегося отца, обнимающего сидящую у него на коленях женщину, — ту самую, что когда-то была ее полной света и тепла матерью. Мираджейн часто предавалась этим меланхоличным раздумьям, свернувшись калачиком в гостином кресле. Даже сейчас она занимала свое излюбленное место, безмолвно следя за заторможенными, почти механическими движениями матери. Горький вздох сорвался с губ: как же давно дом не оглашался ее искренним смехом, как долго взор не встречал ту беззаботную, сияющую улыбку… Когда Стелла, завершив повседневную рутину и уложив младших, уходила в ночную мглу, Мираджейн взбиралась на скамью подле окна и сидела там часами, вглядываясь в чернильную пустоту, ожидая возвращения той, кто был ее миром. Порой она подносила ладонь к лицу и украдкой смахивала слезы, что предательски подступали вопреки всем попыткам казаться сильной даже самой себе. Горькое понимание того, насколько ничтожен человек перед лицом судьбы и как легко внешние обстоятельства сокрушают волю, пришло к ней слишком рано, не оставив времени для возведения защитных иллюзий. Мираджейн чувствовала себя бесконечно слабой, неспособной ни защитить, ни спасти, ни подарить своей угасающей матери хотя бы крупицу счастья или минуту облегчения. Ей нестерпимо хотелось стать сильнее, тем самым волшебником, о которых с восторгом твердили вокруг. Тогда бы она непременно отправилась на поиски отца и нашла бы его, живого или… то, что от него осталось, чтобы вернуть домой и предать земле с тем достоинством, которого он заслуживал. Но она была всего лишь ребенком… Девочка сама не заметила, как по щекам побежали слезы. Взволнованная мать подбежала к дочери, заключив маленькое худое тельце в объятия, прижимая голову ребенка к своей груди. — Мирочка, дорогая моя, сокровище… — рука матери заботливо поглаживала по спине. — Я знаю, как тебе тяжело, любимая… Потерпи, молю тебя. Папочка вот-вот вернется. Он не умер, сердцем чувствую, что жив, — она стиснула руки сильнее, припав ледяными губами к виску дочери. Вот только ее вера в это давно пошатнулась. Одним из вечеров женщина, следуя своему скорбному ритуалу, вновь ушла из дома. Мираджейн, привычно устроившись у окна, терпеливо ожидала ее возвращения. Солнце медленно поднялось над горизонтом, озарив тусклым светом заиндевевшие стекла, но мать так и не появилась. Тревога заползала в грудь, расползаясь по телу и затаиваясь в самых укромных уголках души, откуда уже не желала уходить. Пальчики нервно терзали ткань тюля, зубы до крови жевали нижнюю губу. Не выдержав более гнета неизвестности, Мираджейн вскочила и принялась лихорадочно метаться из угла в угол, не в силах принять ни одного взвешенного решения, пока в ее голове воцарялся хаос. От набегавшей каждый раз новой волны паники становилось трудно дышат, а сознание фиксировалось на одной невыносимой мысли, что она может больше никогда не увидеть мать, ее пусть и исхудавшего, но все еще бесконечно прекрасного лица, не услышать нежного, родного голоса. И когда над городом вновь сгустились сумерки, а женщина так и не переступила порог их дома, Мираджейн больше не сомневалась: произошло нечто непоправимое. Наскоро накормив младших и уложив их спать, она решила немедленно отправиться на поиски, виня себя за то, что не сделала этого раньше. Снаружи царила лютая стужа. Мороз больно щипал за щеки и нос, а ледяной ветер бил по лицу, забираясь под полы шубки и вымораживая последние остатки тепла. Дороги превратились в зеркальные ловушки, покрытые толстой коркой льда. Мираджейн переходила от одной двери к другой, останавливала редких прохожих, задавая своей единственный, полный надежды вопрос. Но в ответ летело лишь равнодушное: «Нет, не видели». Ноги тяжелели, колени непроизвольно подгибались, а холод постепенно перестал ощущаться — на смену ему пришло пугающее онемение. Кошмарные образы то и дело лезли в голову, и требовались колоссальные усилия, чтобы не поддаться безумному порыву и не закричать от невыносимого ужаса, сковавшего ее маленькую вселенную. Вернувшись к дому, Мираджейн замерла посреди двора, невольно устремив взгляд на сарай. Это было единственное место, куда она еще не отважилась заглянуть. Шаркая ногами по заледенелой тропинке, девочка медленно приближалась к строению, ощущая, как гулкие удары сердца становятся все громче. Перед глазами все плыло, очертания теряли форму, и она почти не сомневалась в том, что именно найдет за этими дверями. Мираджейн несколько долгих мгновений простояла в нерешительности, прежде чем собраться с силами, потянуть на себя тяжелые створки и распахнуть их настежь. В ту же секунду она остолбенела. Перед ней, в петле, туго стянувшей горло, висело истощенное тело женщины; ее голова была опущена, а подбородок упирался в грудь. Металлическая труба прогнулась под этой страшной ношей, на полу лежал опрокинутый стул. Ей нестерпимо хотелось закричать, содрогнуть этот мир своим воплем, но она словно в одночасье лишилась голоса. Хотелось зарыдать, выплакать все скопившееся горе, но слезы высохли. Осознание реальности происходящего приходило медленно, слой за слоем выбивая из-под ног последнюю опору. Мираджейн подняла дрожащую руку, пытаясь ухватиться за дверной косяк, но онемевшие пальцы лишь беспомощно скользнули по грубому холодному дереву, и она рухнула на колени, не в силах оторвать расширившихся от ужаса глаз от застывшего тела. Все ее существо отказывалось принимать свершившееся. Это не могло быть правдой, это противоречило самому естеству жизни. Ведь еще вчера мама была здесь, рядом — она сидела совсем близко, ласково расчесывала ей волосы, гладила по голове и обещала, что все обязательно будет хорошо. Ну и что в этом хорошего? Совсем недавно женщина впервые за долгие месяцы скорби улыбнулась и даже негромко рассмеялась, глядя на нелепый танец Эльфмана, который всеми силами своего маленького сердца старался ее развеселить. Совсем недавно у нее появился аппетит. Совсем недавно у нее пробудился аппетит, и в ее движениях появилась былая уверенность. Мираджейн позволила себе неосторожную роскошь — поверить, что жизнь постепенно возвращается в привычное русло, что тяжелый период неминуемо отступает, и что за бесконечной чередой мрачных дней наконец-то забрезжит свет. Как же она ошибалась… Поднявшись, Мираджейн, шатаясь, медленно вышла из сарая, пересекла двор и, войдя в дом, поднялась в свою комнату. Она заперлась изнутри, легла на кровать и долго лежала на спине, уставившись в потолок, который вдруг показался ей куда более темным и давящим, чем прежде. Но затем, как по щелчку, шоковое оцепенение отступило, и боль яростно вырвалась наружу. Девочка перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и зашлась в исступленном вопле, быстро переходящем в надрывный хрип, выпуская на волю своих внутренних демонов. Тело сотрясала крупная дрожь, руки в агонии метались по простыням, а удары по матрасу становились все более ожесточенными, но желанное облегчение так и не приходило. Образ матери всплывал в сознании снова и снова, а в ушах призрачным эхом звучал ее голос, до сих пор шепчущий ту самую ложь: «Все будет хорошо, родная». Мираджейн впилась пальцами в светлые пряди, вырывая их клочьями, и безжалостно полосовала ногтями кожу лица, оставляя багровые следы на щеках. Она яростно терзала подушку, не ведая, куда излить этот океан боли, грозивший захлестнуть ее с головой. Рыдания перехватывали горло, девочка буквально задыхалась под тяжестью бушующих в голове мыслей и ядовитых, противоречивых чувств: непонимание, ослепляющая ярость, бездонная скорбь и гнев слились в единый конгломерат страдания, который не имел ни четкой формы, ни видимого исхода. Что в действительности двигало матерью в тот момент? Неужели безграничной, чистой любви ее детей было недостаточно, чтобы затянуть рваные душевные раны и удержать ее на этом свете — рядом с теми, кто нуждался в ней больше всего? Зачем она сделала этот шаг в пустоту, бросив их на растерзание судьбе? Кто теперь позаботится о маленьких, беззащитных сиротах и заслонит их от жестокости этого мира? Что Мираджейн сделала не так? В чем была ее вина? Где она допустила ошибку? Но маленькой девочке, чья жизнь только начинала свой бег, было не дано постичь ту бездонную пропасть скорби, в которую погружается женщина, доведенная до предела чередой безжалостных ударов судьбы. Ее детский разум не мог охватить ту вязкую, липкую тьму, что долгое время гнездилась в сердце Стеллы, планомерно вытесняя из него все живое. Душа матери, истерзанная и окончательно сломленная потерей мужа, медленно угасала, и в тот финальный миг, когда она взошла на стул и просунула голову в петлю, в ее сознании не осталось места ни для чувств, ни для раздумий. В ту минуту для нее перестали существовать дети, исчез дом и растворилось всякое будущее. Существовало лишь одно непреодолимое стремление к освобождению, и перед ее глазами стояло только лицо любимого человека, чье отсутствие стало для нее смертным приговором, чья утрата оказалась сильнее инстинкта материнского долга и воли к борьбе. Удары в дверь и испуганные крики младших внезапно вырвали Мираджейн из оцепенения, возвращая в реальность, которую теперь было невозможно игнорировать. С трудом спустившись с кровати, она на негнущихся ногах подошла к выходу и, щелкнув замком, вышла в коридор, где ее встретили искаженные плачем лица брата и сестры. Малыши были до предела напуганы, и когда они увидели исцарапанное, опухшее от слез лицо старшей сестры, в их глазах отразился ужас. Мираджейн через силу натянула подобие улыбки, хотя все ее тело продолжало бить мелкая, неутихающая дрожь. Как могла она объяснить им ту страшную картину, что навсегда отпечаталась на её сетчатке? Опустившись на колени и крепко прижав их к себе, девочка ласково зашептала, невольно подражая интонациям, которыми когда-то согревала их мать: — Все будет хорошо, мои милые, не плачьте. Я рядом. Я никогда вас не оставлю. С этой секунды у них не осталось во всем мире никого, кроме нее самой. Отныне Мираджейн должна была заменить им родителей, стать их щитом и единственным ориентиром в тумане неизвестности. Иного выбора судьба ей не оставила, ведь больше некому было взвалить на свои плечи столь непосильное бремя.