Дьяволица

С тех пор прошло несколько лет. О том роковом дне они старались не упоминать и даже не вспоминать. По началу было особенно тяжело — каждое пробуждение сопровождалось тяжестью в груди, и Мираджейн, едва разомкнув веки, уже видела перед собой призраки безрадостного и беспросветного будущего. Каждый новый день она терзала себя одним и тем же вопросом: что ждет их дальше? И неизменно приходила к единственному ответу — вопреки боли и усталости, ей придется жить ради младших. Хоть кто-то же должен это сделать. Эльфман и Лисанна долго не могли примириться со смертью матери. Они беспрерывно плакали, тянулись к дверям и звали ее, не в силах постичь, почему она больше не приходит, не дарит теплых объятий и не шепчет ласковых слов перед сном. Смысл случившегося просто не укладывался в их детском сознании. Но спустя долгие месяцы река слез наконец замедлила свое течение, острая боль притупилась, а разум смиренно принял истину: у всего есть конец. Стало чуть легче. От надежды на возвращение отца Мираджейн также отреклась — не потому, что разлюбила или забыла, а потому, что эта вера мешала ей твердо стоять на ногах. Отрицание чуда стало ее способом выживания. В тот страшный день Мираджейн сбегала за Герри и привела его к сараю. Мужчина поначалу не понимал, что могло так сильно встревожить ребенка, кто посмел ее обидеть, но после увиденного он сам предпочел бы навеки остаться в неведении. Герри застыл в дверях, вцепившись пальцами в косяк, не в силах ни шагнуть вперед, ни отвести взгляд. Он долго, с мучительной, почти безумной настойчивостью вглядывался в лицо Стеллы, надеясь отыскать в нем хоть одну несостыковку или обман зрения, который позволил бы крикнуть: «Это не она!». Но в этом городе не существовало никого, кто обладал бы столь болезненным сходством с ней. Мужчина долго молчал, прежде чем надрывный, сдавленный всхлип вырвался из его груди. На негнущихся ногах, пошатываясь, он подошел к покойной. Его голову мотало из стороны в сторону, и все в его облике кричало об отчаянном отрицании. Он не желал верить. Не мог. И все же продолжал смотреть на нее остекленевшими глазами, постепенно осознавая масштаб катастрофы. Поток гневного бессилия захлестнул его. Герри зарычал, и, не помня себя, схватил злополучный стул, вдребезги разбив его о стену. Он истошно кричал, с силой сжимая кулаки, а затем грудь его задрожала, истеричный смех сорвался с губ, который тут же захлебнулся в новых рыданиях, а из глаз бесконтрольно хлынули слезы. — Стелли… — выдохнул он едва слышно, почти беззвучно. Герри принес из угла сарая деревянный ящик, установил его под петлей и, взобравшись, прижал живот женщины к своему плечу, перерезав веревку. Тело тут же безвольно повалилось вниз, но мужчина удержал и, опустившись вместе с ним на колени, осторожно провел пальцами по глубокой бурой борозде, изуродовавшей тонкую шею. Его руки крепко сомкнулись вокруг той, что ушла в вечность, прижимая ее к себе в последнем порыве нежности. Он положил подбородок ей на голову и продолжал сжимать ее ледяные, уже окоченевшие предплечья, мерно раскачиваясь из стороны в сторону и не переставая вымаливать прощения. Герри любил ее. Не просто как близкого друга или сестру — он любил ее как женщину, преданно и безнадежно. Стелла была сакральной, запретной территорией его души, чье присутствие в своем сердце он никогда не озвучивал, храня ее очертания в глубоком молчании, полном трепета и боли. За все долгие годы их знакомства он не позволил себе ни малейшего намека, ни единого двусмысленного жеста, способного разрушить хрупкую гармонию их миров. Герри прекрасно понимал, какую цену придется заплатить за подобное откровение. Даже когда Маркус канул в небытие, даже когда в его душе впервые робко зазвучала надежда, он не дал Стелле ни единого повода усомниться в искренности их дружбы или чистоте своих намерений. Может быть, именно это благородное молчание и стало его роковой ошибкой? Быть может, если бы он однажды решился нарушить обет тишины и дал ей понять, что рядом есть кто-то, кто никогда не отпустит ее руку, все могло бы сложиться иначе? Возможно, тогда ее одиночество не стало бы столь безысходным, а внутренняя тьма — поглощающей? Но Герри запрещал себе даже думать об этом, ибо понимал: его признание не стало бы для нее спасательным кругом. Напротив, оно могло лишь разжечь новые страдания, вытесняя последнее доверие и заменяя его сомнениями. Ее измученное сознание, изуродованное болью, рано или поздно породило бы чудовищные догадки, сводящие с ума. Она могла бы увидеть в нем не опору, а тень предательства, начав верить, что он, движимый ревностным желанием обладать ею, решился на подлый поступок и избавился от Маркуса, пустив в ход ложь. И тогда все, что связывало их, обратилось бы в прах. Герри никогда не желал подобного исхода. Ему было вполне достаточно просто находиться поблизости, наблюдать за ней со стороны и видеть ее счастливой, окруженной звонким смехом детей в объятиях любимого человека. Ему хватало того, что он мог слышать ее искренний смех, и просто обладать бесценным знанием, что она жива. Маркус был для него гораздо больше, чем просто друг. Они шли по жизни плечом к плечу с самого раннего детства: росли на одной улице, делили между собой игры, смелые мечты, юношеские ссоры, горькие поражения и триумфальные победы. Все, что год за годом складывало их характеры и закаляло волю, происходило в неизменном присутствии друг друга. Связь между ними давно не нуждалась в лишних словах, она была глубже крови, прочнее обета. Их часто принимали за родных братьев, и мужчины, , не считая нужным что-то объяснять или возражать, лишь с легкой, понимающей усмешкой кивали и обнимали друг друга за плечи, будто все и вправду обстояло именно так. Они и сами привыкли называть себя братьями. И теперь он потерял их обоих, оставшись один на руинах их общего прошлого. Стеллу предали земле на городском кладбище, в непосредственной близости от кенотафа ее без вести пропавшего мужа. Какое-то время любопытные соседи еще слонялись по улицам, оживленно перешептываясь и пересказывая друг другу услышанные отрывки сплетен, приписывая несчастной самые невероятные мотивы гибели. Они сочиняли вычурные истории, осуждали ее слабость и причитали, лицемерно качая головами при виде осиротевших детей. Но прошло всего несколько недель — и эти разговоры стали постепенно затихать, пока не смолкли окончательно, уступив место привычной будничной суете. Имя Стеллы бесследно исчезло с уст горожан, перестало звучать в домах, и лишь ее дети вместе с Герри продолжали нести в себе память о ней. Мужчина не оставил сирот на произвол судьбы: он неустанно присматривал за ними, заботился и всегда был рядом в трудную минуту. Однажды предложил им перебраться в его дом, но Мираджейн вежливо, но при этом непоколебимо твердо отказалась. Ей не хотелось обременять его еще сильнее, ведь он и так почти каждый день проводил подле них, оставив военную службу. Покупал новую одежду, приносил свежую еду, оставлял деньги на нужды и помогал справляться с домашним хозяйством. Герри никогда не ждал благодарности, хоть и неизменно получал ее. Делал это как нечто должное — как неотменимую клятву, данную в самой глубине сердца себе и тем, кого уже не было в живых. Так минуло шесть лет. — Мира, как успехи с изучением кулинарной книги, которую я тебе привез из Крокуса? — поинтересовался Герри. Они шли по улице вдоль череды частных домов, огражденных невысоким деревянным забором. За занавесками то и дело мелькали любопытные лица: молодые девушки украдкой выглядывали из окон, провожая статную фигуру мужчины долгими взглядами и вздыхая с оттенком мечтательной грусти. Мираджейн лишь театрально закатывала глаза, искренне недоумевая, что именно они находят в нем столь притягательного. Она никогда не видела в Герри красивого мужчины, несмотря на то, что тот в полной мере соответствовал этому определению: его золотистые волосы тяжелыми волнами спадали на загорелые плечи, а зеленые глаза всегда были переполнены искренней добротой. При взгляде на острые скулы казалось, что одно неосторожное прикосновение — и по пальцу скользнет алая капелька крови. Прямой нос, тонкие, аккуратной формы губы. Фигура, сформированная годами суровой службы, также не оставалась без внимания. В руках он нес корзинку с фруктами, небрежно покачивая ее из стороны в сторону. — Весьма успешно, — кивнула она. — Если хотите, могу приготовить для вас малиновый пирог по одному из новых рецептов, — добавила после короткой паузы, не в силах скрыть проблеск легкой гордости в голосе. Мужчина смерил ее притворно суровым взглядом. — Отчего ты по-прежнему величаешь меня на «вы»? — он не сводил с нее глаз. — Неужели я для тебя до сих пор посторонний человек? — Вовсе нет, — улыбнулась она мягко. — Это лишь дань уважения к старшему по возрасту, — Мираджейн сделала несколько стремительных шагов вперед, обогнав его, и, обернувшись на ходу, встретилась с ним взглядом. — Мне никогда не были по душе эти излишние формальности в кругу близких людей, — с легкой усмешкой проговорил он. — Может, мне стоит приложить усилия и раздобыть какой-нибудь эликсир молодости? — Если сумеете. — Мира! — он резко схватил ее за руку и дернул на себя. Девочка зардела и удивленно, почти растерянно взглянула на него, машинально поправляя выбившиеся из хвоста пряди. Герри смотрел на нее с усмешкой. Фыркнув, Мираджейн стремительно развернулась, встретившись со столбом. Шагая спиной вперед, она не могла заметить возникшее на пути препятствие, но Герри безупречно выполнил миссию «глаза на затылке» и вовремя предотвратил неминуемое столкновение. — Благодарю, — бросила она через плечо, грациозно огибая препятствие и устремляясь к дому. Во дворе Эльфман и Лисанна увлеченно бегали вместе с соседскими ребятишками. После смерти матери они долгое время оставались замкнутыми, погруженными в молчание и бесконечные слезы, чуждые всему происходящему вокруг. Герри и здесь оказался рядом: неустанное внимание, безграничное терпение и искренняя забота постепенно оживили надломленных детей, вновь наполнив их серые будни светом и теплом. Сначала в уголках их губ стали робко появляться неуверенные улыбки, а затем все чаще в стенах дома начал раздаваться их звонкий, заливистый смех. — Так что насчет пирога? — Мираджейн обернулась к мужчине, слегка склонив голову и одарив его теплой улыбкой. — Только при условии, что он окажется по-настоящему вкусным. — Этого я, увы, гарантировать не могу, — рассмеялась она в ответ и скрылась за дверью дома. Облачившись в материнский фартук и закатав рукав, Мираджейн подошла к рабочей поверхности, внутренне настраиваясь на то, что с недавних пор стало ее отдушиной — на готовку. В эти мгновения она ощущала почти осязаемую, мистическую близость к Стелле, словно та все еще незримо присутствовала рядом. Иногда девочке даже казалось, что если закрыть глаза, то можно услышать ее голос или почувствовать, как мама ласково касается плеча, заботливо вытирает муку с щеки и подсказывает, какой ингредиент добавить следующим. Это был ее личный, особый ритуал памяти — единственный доступный ей способ сохранить живую связь с тем, кого не стало. И вместе с тем это была единственная доступная ей форма признательности Герри, который, не колеблясь, подставил им свое плечо. После исчезновения отца и гибели матери в их жизни не осталось ни одной опоры, и когда этот человек вошел в их опустевшее жилище, заявив, что они больше не одиноки, изумлению Мираджейн не было предела. С той самой поры Герри стал неотъемлемой частью их осиротевшего маленького мира. Она больше никого не отдаст этой пустоте. Никого не потеряет… Вскоре из духовки поплыл густой, дурманящий аромат запеченной малины и подрумянившейся золотистой сдобы. Глубоко вдохнув, Мираджейн улыбнулась, предвкушая восторг своих домочадцев. Привлеченные соблазнительным благоуханием, дети шумной гурьбой вбежали на кухню и чинно заняли места за столом, едва сдерживая гастрономическое нетерпение. Творение Мираджейн выглядело безупречно: сочное малиновое варенье просвечивало сквозь изящную сетку из теста, а сверху покоились крупные, налитые соком ягоды. Облизнув губы, Мираджейн поставила блюдо на стол и принялась ловко разделять пирог на порции, одаривая каждого щедрым куском. — Выглядит весьма многообещающе, — заметил Герри, бесшумно подойдя со спины. Он слегка потрепал девочку по голове, позволив себе преисполненную нежности улыбку. — Уверяю, вкус превзойдет все ваши ожидания, — Мираджейн горделиво вскинула подбородок, уверенно взмахнув ножом. — Что ж, приступим к дегустации, — он нетерпеливо поднес горячую выпечку к губам, осторожно дуя, дабы не обжечься. Младшие, в отличие от него, покорно ждали, пока лакомство остынет. Они вдохнули аромат еще раз и, откусив первый кусочек, синхронно зажмурились и промычали от удовольствия. — К слову, — Герри дожевал последний кусок, — Мира, не хочешь завтра пойти со мной в лес за травами? — А вы что, решили внезапно податься в лекари? — она скептически выгнула бровь. — Может быть, и так. — Хорошо, я составлю вам компанию, — сдержанно улыбнулась Мираджейн, и Герри изогнул губы в ответном знаке расположения. Девочка поднялась из-за стола, чтобы забрать у него посуду, но в этот миг снаружи громыхнул оглушительный раскат грома. Дом содрогнулся, и посуда с жалобным звоном соскользнула с полок, разлетаясь мириадами осколков. Дети вскрикнули и, бросившись к сестре, крепко вцепились в нее, прижимаясь. Мираджейн встревоженно посмотрела на Герри. Он бросил на нее быстрый, оценивающий взгляд, после чего озадаченно развел руками. Это утро не предвещало бури, да и когда прежде от обычного небесного разряда содрогалась сама земля? Но это было лишь прелюдией к грядущему хаосу. Безупречная лазурь небес с пугающей быстротой сменилась могильной чернотой; мгновенно сгустившиеся тучи, точно хищные тени, поглотили солнце, и в доме воцарился беспросветный мрак, свойственный лишь самой глухой ночи. Раскаты грома, подобные топоту инфернальной кавалерии, сотрясали город, и каждый последующий удар превосходил предыдущий по своей сокрушительной мощи. Герри приблизился к окну; в его чертах промелькнула тень непривычной тревоги, а брови сурово сдвинулись к переносице. Происходящее не поддавалось рациональному объяснению и явно знаменовало собой нечто роковое. Мираджейн, охваченная дурным предчувствием, судорожно сжала его ладонь, безмолвно умоляя не уходить. Он печально улыбнулся и, опустившись на одно колено, так, чтобы их лица поравнялись, заверил: — Не бойся, все под контролем. Мой долг — выяснить природу этого безумия и помочь тем, кто оказался в беде. Со мной ничего не случится, обещаю. А вы — немедля спускайтесь в подвал. Заприте засовы и не смейте открывать, пока не услышите мой условный стук. Он поднялся, бросил на детей последний, исполненный скрытой нежности взгляд и скрылся за порогом. Мираджейн осталась стоять в оцепенении, до боли впившись пальцами в подоконник. Внутри нее, точно ядовитый цветок, распускалось чувство, которому не было названия. Удушающее, парализующее волю. Неужели судьба вновь готовит им акт безжалостной расправы? Внезапная вспышка вспорола небосвод, озарив город резким белым светом. На краткое мгновение реальность застыла в неестественной, слепящей ясности, прежде чем вновь провалиться в пугающую бездну. Молнии следовали вслед за раскатами грома, словно играя наперегонки. Вопли снаружи становились все отчетливее, сливаясь в единый, леденящий кровь поток коллективной истерии и отчаяния. Свет и тьма чередовались с такой бешеной частотой, что разум переставал фиксировать границы между ними. Мираджейн, ведомая неким иррациональным импульсом, вновь прильнула к стеклу. Вдалеке, над устремленными ввысь шпилями собора, пульсировал и вращался сгусток тьмы. Она созерцала этот вихрь как завороженная, утратив связь с действительностью. Внутри нарастало ощущение чуждой воли — неведомой, всепроникающей, неумолимой. Нечто потустороннее взывало к ней, чеканило безмолвные приказы: оставить укрытие, приблизиться, войти в самое сердце тьмы. Жажда вырваться из стен дома и ринуться навстречу буре пульсировала в висках с каждым ударом сердца. Она действовала словно в сомнамбулическом трансе. Мираджейн не помнила, как препроводила Эльфмана и Лисанну в убежище подвала, как отдавала им строгие наставления, как набросила на плечи плащ и шагнула в объятия шторма. Ледяной воздух хлыстом обжигал кожу, дыхание прерывалось, а каждое движение требовало титанических усилий. Вокруг нее разворачивался апокалипсис: люди в окровавленных лохмотьях, ослепленные ужасом, бежали прочь, а она, вопреки инстинкту самосохранения, неумолимо продвигалась вперед. Ни чужое горе, ни хаос, царящий на улицах, не могли сбить её с намеченного курса. Ее взор был намертво прикован к небу. Пробуждение от этого странного забытья наступило лишь тогда, когда чьи-то мощные руки внезапно подхватили ее, оторвав от земли. Незнакомец бежал, прижимая хрупкое тело девочки к груди, пытаясь заслонить ее своим телом от неистовства ветра. Ошеломленная, Мираджейн осознала, что ее уносят прочь, и в ту же секунду она отчаянно забилась в хватке мужчины, осыпая его ударами кулаков и требуя свободы. — Туда нельзя, безумная! — вопль мужчины едва пробивался сквозь яростный рев стихии. — Ты что, умереть хочешь? Но она проявила неожиданную, почти сверхъестественную силу, вырываясь из цепких объятий. Оказавшись на ногах, Мираджейн, не раздумывая ни секунды, бросилась прямиком в эпицентр безумного вихря. Ветер с остервенением сек ее лицо, швырял в глаза пыль и песок, жалил каждый обнаженный участок кожи и буквально вырывал дыхание из легких. Все вокруг превратилось в неразличимый гул, в утробное рычание, от которого закладывало уши. Но в какой-то миг все внезапно стихло. Мираджейн резко замерла, пытаясь восстановить дыхание и сориентироваться, но мир был залит плотной, белесой мглой, скрывающей истинную суть вещей. Она сделала один робкий, неуверенный шаг — и в то же мгновение ее подхватил невидимый поток. Тело взмыло ввысь, затянутое в новый виток шторма, чья мощь многократно превосходила все, что было до этого. Вихрь затягивал ее в свои бездонные глубины, не оставляя шанса зацепиться за земную твердь. Но она и не сопротивлялась, только уклонялась от летящих обломков, позволяя уносить себя туда, где рождалась эта страшная буря. Она чувствовала — он был близко. Эпицентр этого первозданного кошмара. Источник, породивший тьму. Ветер становился плотнее, тяжелее, будто сжимался вокруг нее, стремясь разорвать в клочья. Потоки резали, как клинки, оставляя глубокие порезы. Стихия швыряла ее из стороны в сторону, переворачивала и поднимала все выше в разверзшееся небо, заставляя хрупкое тело беспомощно метаться в пугающей невесомости. Мираджейн зашлась в беззвучном крике от невыносимой муки, судорожно прижимая ладони к лицу. Кислород исчезал, давление обрушивалось на грудную клетку и барабанные перепонки с сокрушительной силой. И все же в глубине угасающего сознания теплилась единственная мысль, одно-единственное исступленное стремление: прорваться сквозь это безумие, достичь сакрального центра. В тот миг было уже совершенно неважно, какая участь уготована ей там, за чертой. Легкие словно налились расплавленным свинцом, каждый вдох давался ценой невероятных усилий. Настало время действовать. Решительно. Но как? Мираджейн напрягла каждую мышцу и начала извиваться в потоке, пытаясь продвинуться вперед хоть на ничтожный отрезок. Тщетно. Плоть вращалась в безумном танце, теряя всякую ориентацию в пространстве, пока в поле зрения не возникла массивная ветвь столетнего дерева. У нее была только одна попытка. Без права на ошибку. Пролетая мимо, она совершила рывок и намертво вцепилась в грубую кору. Яростный поток продолжал тянуть прочь, стремясь разомкнуть ее пальцы, но Мираджейн, стиснув зубы до скрежета, зажала древесный выступ между коленей. Срывая голос в крике предельного напряжения, она медленно, дюйм за дюймом, вытягивала себя из чрева урагана. Один рывок, второй, третий. Кожа на пальцах была стерта в кровь, дыхание превратилось в хрип, а перед глазами плыли багровые пятна, но искра надежды еще не угасла. И в тот момент, когда силы окончательно покинули ее, а разум готов был погрузиться в небытие, рука прорвала плотную завесу хаоса, коснувшись подозрительно спокойного, почти ласкового воздуха. Вслед за ней из убийственного марева вынырнуло лицо, плечи и, наконец, все истерзанное тело. Мираджейн оказалась на мощном суку, в нескольких метрах над землей. Она судорожно ловила ртом воздух, все еще не смея поверить, что буря не поглотила ее вместе с этой веткой. Осторожно перебираясь по узлам дерева, она спустилась на твердую почву и огляделась. Глаз бури располагался в самом сердце небольшого сквера, примыкавшего к старой городской церкви. Контраст с тем адом, что бушевал снаружи, был пугающим: над головой раскинулось издевательски чистое, лазурное небо, дул прохладный весенний ветерок, а вокруг царило безмолвие. Гробовая, противоестественная тишина. Ни стонов раненых, ни завывания стихии, ни шороха листвы — мир словно превратился в застывшую декорацию. В радиусе видимости не было ни единой живой души. И только теперь до нее дошло осознание содеянного. Бросила Эльфмана и Лисанну, ринулась в бездну без ясной цели, поддавшись безумному зову. Она осталась совершенно одна. Герри наверняка обезумеет от ужаса, обнаружив ее исчезновение; дети в панике зовут ее, содрогаясь от каждого удара грома. Что за неведомая сила лишила ее рассудка, заставив покинуть убежище? Резкий, отчетливый стук, донесшийся из недр церкви, оборвал этот мучительный монолог. Мираджейн вздрогнула и напряглась. Идти в священную обитель в такой момент было верхом безумия, и она бы ни за что не решилась на это, не услышь вслед за стуком мужской крик. Значит, там были люди. Преодолев каменные ступени, Мираджейн со стоном распахнула тяжелые дубовые двери, ожидая встретить кого угодно, но натолкнулась лишь на пустоту. Она замерла у входа, обводя настороженным взглядом залу, украшенную ликами святых и безмолвными распятиями. Тишина здесь была такой же мертвенной, как и тело неизвестного ей человека в длинном черном облачении, на котором замер ее взор. Крик вырвался из груди, когда рука павшего внезапно дернулась. Но она не успела даже отступить — чьи-то пальцы внезапно обхватили ее сзади, увлекая в сторону в то самое мгновение, когда пространство над головой прорезал резкий свист. Незнакомец рухнул вместе с ней на каменные плиты пола, закрывая ее своим телом от смертоносного удара. Мгновение — и он уже стоял, изучая ее состояние суровым, пронизывающим до самых костей взглядом. Убедившись, что девочка не пострадала, спаситель, не проронив ни единого слова, рывком поднял ее, будто она ничего не весила. Его лицо было надежно скрыто плотной маской, капюшон глубоко надвинут на глаза, а сама фигура оставалась неразличимой. Незнакомец указал на то место, где она стояла мгновение назад. Пол там почернел, покрывшись слоем копоти; в отдельных местах камень оплавился, превратившись в вязкую массу. Мираджейн почувствовала, как ледяной разряд прошил ее позвоночник. Тело задрожало в мелкой лихорадке, а в глазах закипели горькие слезы. Сознание, цепляясь за остатки реальности, отказывалось воспринимать очевидное: еще секунда — и от нее не осталось бы ничего, кроме обугленной тени на плите. Вновь донеслись звуки бойни — лязг стали, скрежет раздираемого металла и утробный, хриплый рев. Мираджейн обернулась и оцепенела. То, что предстало перед ее взором, попирало законы природы. Существо, лишенное кожного покрова, обнаженное до пульсирующих, багровых жгутов мышц, сражалось с человеком, нанося удары с поистине демонической скоростью. Его скользкое тело лоснилось в полумраке, кроваво-красные глаза горели исступленным безумием, а острые, изъеденные желтизной зубы яростно клацали в попытке вцепиться в живую плоть. И самым невыносимым было то, что этим отчаянным противником монстра был Герри. Мужчина виртуозно лавировал между выпадами твари, отражая смертоносные атаки и отвечая точными, выверенными ударами. Но Мираджейн была не в силах созерцать этот танец со смертью. Страх парализовал ее, сковав суставы невидимыми цепями. Это липкое, тошнотворное чувство пробиралось глубоко под кожу, вытравливая волю. Ком застрял в гортани, дыхание сбилось в судорожный ритм. Ей было страшно до безумия. Не от омерзительного облика существа — а от пугающей мысли, что Герри может не справиться. Мысли хаотичным вихрем проносились в голове, жаля самобичеванием: «Ну и зачем ты пришла сюда? Что ты забыла в этом проклятом месте? Где был твой разум, когда ты переступила порог? Твое место — рядом с братом и сестрой. Что станется с ними, если ты сейчас погибнешь? О чем ты только думала?!» Внезапно существо, раскинув уродливые кожистые крылья, взмыло под своды храма. Оно вскинуло лапы — и в то же мгновение стены древней обители содрогнулись от колоссальной ударной волны. Витражи, эти хрупкие шедевры из стекла, разлетелись на тысячи режущих осколков, а людей вдавило в пол с такой чудовищной силой, будто сам камень вознамерился поглотить их. Мираджейн тщетно пыталась подняться; перед глазами плясали черные пятна, в ушах стоял невыносимый звон, а скудный воздух с трудом пробивался в сжатые легкие. А затем она ощутила Его присутствие. Он оказался рядом мгновенно. Все пространство вокруг сузилось до этого единственного, кошмарного существа, присевшего перед ней на корточки. Монстр с мрачной, почти научной сосредоточенностью изучал ее лицо. Ни один мускул на его обнаженном лике не дрогнул, лишь горящие безжизненным светом глаза лихорадочно бегали по чертам девочки, словно выискивая в них некий тайный знак. Губы существа растянулись в отвратительной, лишенной тепла полуулыбке. Длинный палец, увенчанный острым, как бритва, когтем, медленно вытянулся вперед и коснулся ее подбородка, заставляя Мираджейн встретиться с ним взглядом. — Ты… — прошелестел он, облизывая подобие губ длинным змеиным языком. Мираджейн застыла, не смея даже вдохнуть. Сердце колотилось в ребра так яростно, что, казалось, оно вот-вот разорвется. Демон медленно приблизил свое лицо к ее, шумно втягивая ноздрями воздух, словно вбирая в себя исходящий от нее аромат первобытного ужаса. — Почему ты боишься меня? Слова прозвучали спокойно, почти отрешенно. В его голосе не было ни издевки, ни явной угрозы — лишь подлинный, леденящий душу интерес. Он действительно не понимал. Его лапа скользнула ниже, когтистые пальцы сомкнулись на тонкой девичьей шее, с каждым мгновением сжимаясь все крепче. Мираджейн задрожала, захлебываясь беззвучными рыданиями; всхлипы отзывались острой болью в висках. Она вцепилась в его запястье в тщетной попытке ослабить смертельную хватку и не знала, что делать: молить о пощаде или сопротивляться до конца. Монстр не торопился — упивался моментом. Одним движением он мог раздробить ее гортань, сокрушить стены церкви и похоронить всех под обломками, но существо тянуло время, медленно дегустируя чужую агонию. Неожиданно демон ослабил хватку и резко обернулся, мощным ударом хвоста сбив с ног устремившегося к нему Герри. Мужчина рухнул, меч с жалобным звоном отлетел в сторону, скользя по каменным плитам. Существо оскалилось в широкой, хищной ухмылке и, не сводя пристального взгляда с Мираджейн, с холодным расчетом пронзило воина концом хвоста. Демон жадно наблюдал за реакцией ребенка, впитывая ее боль, словно нектар, и из его горла вырвался сдавленный, почти сладострастный вздох удовлетворения. Мираджейн остолбенела. Ледяной пот, подобно могильной росе, покрыл тело с головы до ног, а сердце, пропустив удар, казалось, вовсе забыло, как биться дальше. В каком-то смысле она умерла в то же мгновение — ее душа выгорела дотла за долю секунды. Тот самый кошмар, призрак которого преследовал девочку столько лет, воплотился в реальность прямо на ее глазах. Человек, заменивший ей отца, единственный столп её шаткого мира, погиб, защищая ее никчемную жизнь. И вина за это целиком и полностью лежала на е плечах. Она убила его. Игнорируя нависающую тень демона, девочка на четвереньках подползла к поверженному мужчине. Сорвав с себя плащ, она судорожно скомкала ткань, пытаясь зажать страшную рану на его животе, словно этот жалкий лоскут мог остановить поток уходящей жизни. В помутневших зеленых глазах Герри, наполненных нечеловеческой мукой, читался страх перед надвигающейся бездной. Ткань стремительно темнела, тяжелея от впитываемой крови. Герри смотрел на нее широко раскрытым, уже стекленеющим взглядом; в уголках его губ лопались кровавые пузыри, а багровые ручейки стекали по подбородку. Жизнь медленно, но неумолимо ускользала из его тела. Собрав последние крупицы сил, он поднял дрожащую руку и коснулся ее лица кончиками холодеющих пальцев, оставляя на щеке влажный, липкий след. — Стелла… — прохрипел умирающий воин, увидев в девочке призрак той, кого любил. Но, сфокусировав взгляд и разглядев перед собой Мираджейн, он слабо, почти виновато улыбнулся. — Ты так похожа на мать… Зрачки застыли, взор померк, устремившись в никуда. Последний судорожный вдох сорвался с его истерзанной груди. Рука безвольно обмякла и тяжело ударилась о каменный пол. Земной путь доброго, светлого человека оборвался в этой проклятой церкви. Демон все это время неподвижно парил над ними, с жадным вниманием наблюдая за развернувшейся трагедией. Его губы дрогнули в хищной усмешке, когда по щекам девочки покатились слезы, когда она, не в силах сдержать горе, уткнулась лбом в грудь мертвеца и, вцепившись побелевшими пальцами в его плечи, задрожала всем телом. Еще одна смерть… И в этот момент что-то в ней изменилось. Сердце, до этого терзавшееся от боли, стало наливаться тяжестью, разгоралось внутри. Злоба поднималась из самых темных уголков души, затапливая разум раскаленной лавой, выжигая остатки страха. Впервые в жизни Мираджейн ощутила жгучее, всепоглощающее, неумолимое желание мстить. Хотелось вскочить, броситься на этого выродка, вцепиться в него зубами и ногтями, рвать его скользкую плоть на части, слышать, как он стонет и корчится в агонии. Она жаждала для него страданий — тысячекратно сильнейших, чем те, что он причинил ей. Тело напряглось. Прежде неведанная, чуждая сила рвалась из грудной клетки, ломая ребра, раздирая легкие, стискивая все живое внутри в единый комок пульсирующей ярости. Щеки пылали лихорадочным огнем, глаза остекленели, превратившись в два бездонных колодца ненависти, челюсти сжались до скрежета. Стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони до крови, она медленно подняла голову и метнула в демона взгляд, полыхающий инфернальным гневом. Существо на долю секунды замерло, словно пораженное этой переменой, а затем церковь содрогнулась от его хохота — хриплого, гулкого, захлебывающегося. Каждая конечность монстра содрогалась в экстазе, грудная клетка ходила ходуном. Он не ошибся в своем выборе. Все происходило именно так, как он того желал. Все складывалось. Прекратив смеяться, демон совершил резкое, рваное движение и мягко приземлился на ноги. Плавно, с грацией хищника, почти не издавая звуков, он начал приближаться. Девочка не шелохнулась. Убегать она не станет. Не станет, потому что знает — это бессмысленно. Он все равно настигнет. Вопрос не в том, удастся ли ей спастись, а в том, как именно она встретит свой конец. Демон метнул быстрый взгляд туда же, куда секунду назад смотрела Мираджейн, — к лежащему на полу мечу Герри. Его надбровная дуга изумленно дрогнула. Что ж… Этого поворота он не ожидал. Неужели эта кроха всерьез вознамерилась поднять оружие? Желание умереть с достоинством воина? Как восхитительно наивно и интересно! Он позволит. Да, он даст ей попытаться. Мираджейн вцепилась в рукоять меча обеими руками и, пошатнувшись под его весом, с невероятным усилием встала на ноги. Оружие не поддавалось — оно было слишком тяжелым для ее детских рук. Но в ее взгляде не было ни паники, ни страха — только холодная, застывшая в расширенных зрачках решимость обреченного. Демон вновь рассмеялся, сплюнул на пол вязкую слюну и, не теряя больше времени, бросился в атаку. Закричав от нестерпимого физического напряжения, Мираджейн неуклюже крутанулась всем телом, используя инерцию тяжелого клинка, и лезвие едва коснулось предплечья демона. Рев уязвленной ярости разнесся по сводам церкви — существо зашипело и, даже не замедлив движения, отбросило девочку в сторону мощным выбросом кинетической энергии. Голова затрещала от столкновения со стеной, словно раскалывалась надвое; лопатки вспыхнули болью, позвоночник свело судорогой. Мираджейн безвольно сползла на землю и инстинктивно сжалась в маленький дрожащий клубочек, закрыв лицо ладонями. Страх вернулся стремительно, ледяным цунами затопляя грудь, вытесняя недавнюю ярость. С чего она вообще возомнила, что способна бороться? Какие неведомые силы могли бы прийти ей на помощь? Она — всего лишь ребенок. Жалкий, слабый, безоружный перед лицом абсолютного зла. Греза о героическом спасении обернулась кровавым фарсом. Перед ее мысленным взором вспыхнули лица Эльфмана и Лисанны — затуманенные слезами, растерянные, взывающие о помощи. Взгляд скользнул к неподвижному телу Герри. Что-то в горле мучительно сжалось. Это конец. Невыносимая мука, подобная раскаленному обручу, сковала ее грудную клетку. Мираджейн судорожно вцепилась слабеющими пальцами в область сердца, тщетно пытаясь сделать спасительный вдох, но легкие словно превратились в камень, отказываясь повиноваться и впускать воздух. Горячие слезы, не спрашивая дозволения, заструились по щекам, и, казалось, каждая упавшая капля становилась катализатором для нового электрического разряда. Эти короткие, жалящие импульсы пронзали её тело, словно неведомая, чуждая энергия яростно искала выход наружу, бунтуя против тесной оболочки. Волосы на голове и руках вздыбились, повинуясь статическому напряжению, кожа покрылась болезненными мурашками. Незримый ток усиливался с каждой долей секунды; он жалил эпидермис тысячи игл, проникал глубже, безжалостно пронзая внутренние органы и скручивая нервные окончания. Тело напряглось, пальцы судорожно вцепились в пол, мышцы сводило мучительными спазмами, а зубы скрипели, готовые раскрошиться в пыль. Мираджейн закричала — не от страха, не от боли, а от абсолютной невозможности более сдерживать то, что вулканом прорывалось из глубин ее сущности. Из-под кожи начали проступать пугающие вспышки потустороннего света. Поначалу бледные, едва уловимые периферийным зрением, они нарастали, наливаясь мощью, пока мистическое фиолетовое свечение не разлилось по всему телу, охватывая руки, шею и искаженное мукой лицо. Казалось, само пространство вокруг нее задрожало в агонии; стены церкви начали пульсировать в такт бешеному сердцебиению, воздух наполнился вибрирующим звоном, а каменный пол под ней покрылся сетью глубоких, змеящихся трещин. Все ее естество озарилось мириадами искр, инфернальным огнем и волнами необузданной энергии — неуправляемой, разрушительной, но безошибочно идущей изнутри. В этот миг она утратила способность чувствовать страх или боль — осталась лишь чистая, концентрированная сила, что наконец обрела свою истинную, ужасающую форму. И в тот момент, когда мир вспыхнул ослепительным заревом, ее сознание начало стремительно угасать, не выдержав перегрузки. Последнее, что она успела различить сквозь пелену слез и слепящий свет, — это кошмарный лик демона, склонившийся к ней с выражением мрачного триумфа, и обжигающее, словно печать вечного проклятия, прикосновение его губ к своим. Затем все поглотила тьма.