Часть 7. Искушение и саке
27 октября 2019 г., 18:00
Тсузуки натянул брюки. Ботинки надевать не стал. У него не было сил полностью привести себя в порядок. Рубашку и жилет оставил расстегнутыми, но застегнул плащ, чтобы соблюсти хоть какое-то подобие приличия.
Мураки накинул свое белое юката. Подобрав чашки и полупустое ведерко со льдом, он ушел на кухню, оставив без внимания лужицы на ковре. Вернулся с заново наполненным ведерком, чистыми чашками и хрустальной пепельницей.
Тсузуки сидел на диване, подперев кулаком щеку. Молнии больше не сверкали, гром стих и только мощные потоки воды продолжали низвергаться на уснувший город. Котенок, проникшийся к синигами симпатией, потерся головой об его бедро. Тот лениво поскреб ему за ухом.
— У твоего кота есть имя? — спросил Тсузуки.
Мураки сел, помолчал, словно обдумывая говорить ли правду, и, наконец, произнес:
— Нет. Правда, нет. — Он улыбнулся сам себе, доставая откуда-то из складок одежды сигареты и зажигалку.
Синигами поднял зверька. Энергии, которую он ощутил ранее, теперь не было или ее тщательно заблокировали. Только очень могущественные существа могли контролировать свои духовные эманации. У Тсузуки, например, это никогда не получалось. Так что это определенно был не фамильяр. К тому же, фамильяры очень преданные существа… а этот котенок уютно свернулся в руках у синигами и блаженно мурлыкал, никак не демонстрируя свою верность Мураки.
Тсузуки опустил зверька на диван. А когда котенок попытался влезть обратно, закинул ногу на ногу и подтолкнул его к хозяину.
— Предатель, — беззлобно сказал доктор.
Котенок мяукнул, видимо, извиняясь, и взобрался к нему на колени.
Мураки открыл бутылку. Тсузуки, по японской традиции двумя руками протянул свою чашку.
— Благодарю, — сказал синигами.
— Угощайся, — ответил хозяин.
От воцарившейся идиллии отдавало абсурдом. Еще пару минут назад они, дрались как дикие животные, сцепившись на журнальном столике, а теперь пьют саке, общаясь в рамках этикета, будто и не знакомы друг с другом.
Тсузуки отпил глоток, и нашел восхитительным это легкое саке с тонким фруктовым послевкусием. Обычно ему доводилось пить саке теплым, когда раскрываются аромат и сладость. Здесь же вкус проявлялся через прохладу и свежесть напитка.
— Оно прекрасно, нэ? Букет гиндзё-сю несравненно богаче, чем у дешевых сортов.
— Да, — Тсузуки сделал еще один глоток. — Я как-то привык пить саке теплым.
— Только не саке такого качества. Оно потеряет большую часть своего аромата. — Мураки отпил из чашечки и откинулся на спинку дивана. — С другой стороны, у подогретого саке аромат гармоничнее, а соответственно и приятнее. — Доктор пожал плечами. — В конце концов, это дело вкуса.
Тсузуки кивнул, прикладываясь к чашке.
Мураки щелкнул зажигалкой и прикурил. На мгновение огонь превратил аристократичное лицо в золотую маску, затем оно снова обрело свою анемичную бледность. Доктор затянулся, медленно с удовлетворенным вздохом выдохнул дым из ноздрей.
Некоторое время они молчали. Только стук капель дождя по стеклу монотонный и успокаивающий нарушал тишину в комнате. Но Тсузуки не мог игнорировать присутствия Мураки. Он поймал себя на том, что не в силах отвести глаз от точеного профиля человека, курившего в тишине. Тот, похоже, не возражал. Он бросил на Тсузуки косой взгляд, полный веселого любопытства, и стряхнул пепел в пепельницу.
— Да, Тсузуки-сан?
— Почему ты куришь? — не задумываясь спросил тот. — Ты же врач и лучше других знаешь, что курение — вред. Откуда такая губительная привычка у человека, ищущего вечную жизнь?
Мураки пожал плечами.
— Подцепил в университете. Когда готовишься к экзаменам, зубришь ночи напролет, требуются мощные стимуляторы. Никотин — один из самых доступных. К сожалению, это затягивает. — Он вдруг улыбнулся. — Тем больше у меня причин искать бессмертие. Конечно, я обязательно предупреждаю своих пациентов, чтобы они не следовали моему дурному примеру.
— Ты мог бы подать положительный, бросив.
— Мог бы... но в чем радость? — Доктор сделал глоток саке. — Я верю, что человек должен наслаждаться удовольствиями жизни, пока может. Наш век слишком короток, чтобы подавлять себя. — Он поставил чашку, потушил недокуренную сигарету. — Чего я не могу понять, так это то, отчего красивый молодой человек, наделенный сверхъестественными способностями, перед которым открыты все дороги, вдруг решает свести счеты с жизнью. — Он положил подбородок на поднятую руку и устремил на синигами почти нежный взгляд. — Итак, зачем ты это сделал?
Тсузуки уткнулся носом в чашку. Раньше никто его об этом не спрашивал. Вопрос казался простым, но что на него ответить? Саке было прозрачным, как обычная вода и ничего не отражало.
— Из-за вины, — наконец произнес он, поставив чашечку на столик. — Мои способности оказались проклятием, а не даром. И, в конце концов, не осталось ничего, ради чего стоило бы жить.
Мураки отмахнулся.
— Вина, сожаление — бесполезные эмоции. Какой смысл терзать себя раздумьями: «А что было бы, если…» — в его голосе зазвучали осуждающие нотки. — Переписать прошлое невозможно. Учись на своих ошибках и двигайся дальше. Время все расставит на свои места.
Тсузуки изучающее посмотрел на него. Похоже, доктор говорил о чем-то из личного опыта.
— Неужели, совершая ошибки, ты никогда не чувствовал вины или сожаления? Я не говорю об убийствах, тут тебя вряд ли посещает раскаяние. Но ты врач, и, наверное, были пациенты, которых не удалось спасти. Неужели никаких переживаний?
— Я давным-давно вытравил из своего сердца все эти эмоции, Тсузуки-сан. Я хирург, а хирургия — искусство рассудительных мясников. Хирург не может позволить себе задумываться о чувствах пациента, которому он вскрывает грудную клетку. Среди прочего, я научился концентрироваться на выполняемой задаче. — Он убрал с лица длинные серебристые пряди, открыв ненормально распахнутый искусственный глаз. — Надо сказать, моя работа оказалась идеальной для оккультных практик. Я обнаружил, что могу творить заклинания, заставляющие трупы подчиняться моим приказам, использовал свои руки чтобы убивать, а не исцелять. Научился питаться страданиями других, вместо того, чтобы бесноваться от злости, наблюдая за их неизбежным концом. — Он прикрыл глаза, предаваясь приятным воспоминаниям. — Вкус силы был пьянящим. Сладостным...
Тсузуки сжал кулаки.
— Как давно это было? Когда ты заключил первый контракт?
— А как давно мальчик стал синигами?
Тсузуки застыл. Впервые за этот вечер он испугался.
— При чем… при чем здесь Хисока?
— В ту нашу встречу многое случилось впервые. В свете кроваво-красной луны я убил свою первую жертву. Я был неосторожен, голова шла кругом от успехов, не заметил, что за мной наблюдают. Ему просто не повезло. Он оказался нежелательным свидетелем. Я не мог позволить ему сбежать. В ту ночь на коже этого прекрасного юноши я начертил свое первое проклятие.
Тсузуки вскочил, скрестив руки на груди. В противном случае он свернул бы Мураки шею. Хисока никогда не рассказывал о событиях роковой ночи, но кошмары и алая вязь проклятия на теле и так были достаточно красноречивы.
Мураки отпил саке. Сузив глаза, он наблюдал за синигами поверх чашки.
— Что-то случилось?
— Ты плохо наложил заклятие, — отрезал Тсузуки. — Линии на коже Хисоки бледнеют день ото дня. Еще немного и он навсегда освободится от твоего коварного влияния.
— Удивлен, что это не произошло намного раньше. Тогда я был совсем новичком. Подумать только, будучи мертвым, он все еще носит на себе метки… как интересно. Вероятно, он чересчур цепляется за проклятие… за эмоции, которые я пробудил в нем. — Он поставил чашку на столик и усмехнулся. — Я и не думал, что так сильно его взволную.
Тсузуки сгреб доктора за воротник юката и заставил встать.
— Ты, ублюдок!
Мураки выпрямился, его серый глаз смотрел холодно и надменно.
— А ты, думаешь, лучше? Да ты сам его хочешь, нэ? Просто тебя бесит, что я стал для него первым.
— Заткнись! — Синигами дернул Мураки ближе, так, что костяшки пальцев впились тому в горло. Искушение задушить доктора стало непреодолимым.
Кажется, Мураки был удивлен… будто ожидал более бурной реакции. Будто рассчитывал, что Тсузуки сорвется.
— Тебе нравятся маленькие мальчики, Тсузуки-сан? Они красивы и гибки, их желаниями так легко управлять. Но нет ни вызова, ни волнения от игры со столь неопытным партнером. Он наскучит тебе, не пройдет и часа.
— Хисока — не игрушка, черт побери! Не кукла, чтобы наиграться и выбросить.
Тсузуки сделал глубокий вдох, беря себя в руки.
— Я знаю, что в прошлом тебе пришлось многое пережить, но это не оправдывает…
— Я не собираюсь оправдываться. И не нуждаюсь в сочувствии, — брезгливо фыркнул Мураки. — И хватит об этом мальчишке. Где бы он ни был, сегодня ночью ему нечего нас опасаться. Пусть сладко спит, и… не мешает взрослым наслаждаться собственными маленькими радостями. — Он наклонился и потерся подбородком о перчатку Тсузуки. — Тебе нужен куда более опытный партнер, который сумеет разжечь страсть. Этот юноша не способен пощекотать даже краешек твоего желания.
— Сейчас мое желание — ответы. Какова цель вашего «союза»? И что будет потом?
Мураки развязал пояс. Кимоно распахнулось, позволив увидеть, как сильно доктор возбужден.
— Прикоснись ко мне. Тогда отвечу. — Он отвел край юката в сторону, открыв рваные келоидные шрамы на торсе. Они змеились от груди к бедру, сворачивая на спину. Несколько пересекающихся линий, как если бы резали ножом, вонзая и выдергивая его снова и снова. — Полюбуйся на дело рук своих… доказательство твоей власти. Ночами они болят так, что невозможно уснуть. Они не дают мне жить без твоих прикосновений.
У Тсузуки впервые появилась возможность их рассмотреть. Даже в полумраке шрамы выглядели жутко: уродливые, толстые как веревки, бледно-бордовые отметины. И все же, несмотря на рубцы, это тело было зрелым, прекрасно сложенным и желанным… сейчас, наверное, даже сильнее, чем прежде. Такое по-человечески уязвимое…
Тсузуки погладил шрамы кончиками пальцев и сквозь кожу перчаток ощутил их рваный рельеф.
— День за днем я чувствовал раскаяние в том, что сделал. Вспоминал, как бросил тебя истекающего кровью умирать на полу, — в его голосе зазвучала сталь. — Теперь же жалею, что нанес лишь пару ударов, а не исполосовал тебя всего с ног до головы.
Он встретился взглядом с Мураки.
— Какова цель вашего союза?
Мураки не позволил Тсузуки убрать руку. Держа запястье, заставил ладонь скользить по своему бедру, по талии.
— Ощутив леденящий холод смерти, я понял, что хочу жить. Я готов был отдать очень многое, лишь бы получить еще один шанс. — Он наклонился и зашептал Тсузуки прямо в ухо. — Я слишком многое хотел сделать, слишком многое испытать. Оно пообещало помочь.
Он зашипел, когда синигами коснулся чересчур чувствительного места.
— Здесь — немного больно. Иннервация рубцовой ткани неравномерна. Некоторые участки онемели, другие, напротив, стали чересчур чувствительными.
— Ох, — Тсузуки смутился и опустил руку. Он ведь сам когда-то нанес все эти раны, так зачем же теперь их ласкает. — А демон… что получит взамен демон? Чего он хочет?
— Нет, не убирай, — Мураки перехватил запястье синигами и поднес его руку к губам. Прикусив за кончик один из кожаных пальцев, одним плавным движением стянул перчатку и уронил ее на пол. — Мне нужны твои прикосновения.
— А мне — ответы на мои вопросы. Так чего он добивается?
Мураки поцеловал ладонь Тсузуки и отпустил.
— Он хочет знать, что значит быть человеком.
Тсузуки не сводил глаз с доктора. Неужели все так просто? Нет, он не мог поверить.
— Почему?
Мураки пожал плечами.
— А почему бы и нет? — Он взял ведерко со льдом и чашки. — Уже очень поздно. Давай продолжим наше интервью в постели.
Наглость заявления ошеломила синигами.
— В постели? Что ты…
Но доктор уже проскользнул мимо него в спальню. Тсузуки ничего не оставалось, как пойти следом.
***
В спальне было темно. Свет с улицы почти не проникал через плотные занавески. Мураки щелкнул выключателем и комнату наполнил золотой свет ночника. Доктор поставил ведерко и чашки на прикроватную тумбочку. — Мураки, ты же не серьезно? Тот выгнул бровь, снимая одежду и вешая ее на ближайший стул. — Разве я смеюсь? Напротив, я абсолютно серьезен. Откинув одеяло, он растянулся на двуспальной кровати, совершенно не стесняясь своей наготы. Одной рукой он начал поглаживать себя медленными ленивыми движениями. Синигами застыл у края кровати, вытаращив глаза. Это было какое-то безумие. Нужно было бежать отсюда, но он не мог даже отвести взгляд. — Что... как... — Он прочистил горло. — Но почему? — Ты всю ночь оставляешь меня ни с чем, Тсузуки-сан. Сперва эти фокусы с фудами, потом попытка проломить мне голову бутылкой саке, — проговорил с мягкой хрипотцой Мураки. — Сколько еще, по-твоему, я в состоянии вынести? Я всего лишь человек. Тсузуки следил за гипнотическими движениями руки доктора: вверх вниз, это плавное скольжение изящных пальцев вдоль удлинившейся, вставшей плоти. Сквозь привычную бледность кожи под натиском просыпающегося возбуждения разливался румянец внутреннего огня. Синигами почувствовал, что краснеет. Загривок покалывало от накатившего тепла. Одежда вдруг стала какой-то раздражающе жесткой и тесной... Мураки закрыл глаза. Хриплое дыхание вырывалось сквозь приоткрытые губы. Его бедра с атлетической грацией и едва сдерживаемой яростью начали взлетать вверх, врезаясь в воображаемого любовника. Он глухо застонал. Тсузуки представил себя склонившимся над доктором, жадно ловящим каждое движение. Волна желания, всепоглощающая и сладкая захлестнула его. Он хотел Мураки. Хотел обладать им, принадлежать ему… Огненный клубок противоречивых эмоций жег изнутри, причиняя адовы муки, требуя выхода. Преданность, дружба, укоры совести разлетелись сухими щепками, готовые сгореть в бушующем пламени страсти. Неуклюжими пальцами Тсузуки принялся расстегивать плащ. Выругался, застряв перчаткой в рукаве, — потребовалось два мощных рывка, чтобы наконец освободить руку. Жилет и рубашка вместе с плащом полетели на пол. Лишь наполовину стянув брюки, Тсузуки уже карабкался на кровать. Мураки сгреб его, впился в рот губами и зубами. Сумасшедше. Жадно. Не было ни утонченности, ни мягкости — только жажда утолить всепоглощающий голод. Язык проник в рот Тсузуки, требуя насыщения, его скользкая влажность напомнила о куда более интимном контакте. Горечь табака и сладость саке кружили голову. Тсузуки задыхался. Неутомимое тело Мураки пылало, словно печь крематория. Поцелуи не принесли никакого облегчения, лишь распалили еще больше. Оторвавшись, наконец, от губ доктора, синигами принялся покрывать поцелуями белую шею, хищно облизал бугорок адамова яблока, жадно собрав языком пот. Мураки рычал и извивался под ним. Тсузуки губами ощутил звуковую вибрацию, похожую на мурлыканье огромного кота. С чувственной грацией он начал раскачиваться вперед-назад по телу доктора, добиваясь восхитительного трения члена о член. Вдоль нервных окончаний плясали искры, вознаграждая и подстегивая. Даже судорожная хватка Мураки не могла удержать его. Он едва заметил острые ногти, до крови впившиеся в его талию. — Тсузуки-сан, — голос Мураки был хриплым и рваным. Его грудь ходила ходуном от частых вдохов. — Нет, не так… — Его руки опустились к бедрам Тсузуки и промяли кожу до костей, останавливая сводящие с ума толчки. Мураки обвил синигами длинными ногами и перекатился, уложив их обоих на бок. — Давай не дадим этому слишком быстро закончиться. Тсузуки заизвивался, но тщетно, лишь сильнее изранился под острыми ногтями. — Царапайся сколько угодно. Боль для меня — ничто. — Я знаю о твоем высоком болевом пороге. — Доктор ослабил захват и ловким движением снова изменил положение их тел. — А что насчет порога удовольствия? М? — Он вжал Тсузуки в матрац и наклонился, чтобы снова поцеловать. От прежнего неистовства не осталось и следа. Губы были утонченно нежными и мягкими, а серебристые волосы легкими перьями ласково щекотали лицо синигами. — Ты когда-нибудь задавался вопросом, сколько удовольствия ты в состоянии вынести? Тсузуки невольно вздрогнул. — Нет. Мураки потянулся к ящику прикроватной тумбочки. — Думаю, сегодня ночью мы должны это проверить, нэ. — Соблазнительная тягучесть голоса контрастировала с напряженной пульсацией эрегированного члена, заскользившего по бедру синигами. Тсузуки выгнулся и нетерпеливо перехватил вытянутую руку Мураки. — Не волнуйся, мне это не нужно. В настоящем глазу доктора промелькнуло странное выражение. — Может быть, и все-таки я хочу тебя подготовить. Лубрикант отличался от того, что был во сне: баночка вместо бутылки. Мураки лег и, полуприкрыв глаза, стал ласкать себя, распределяя щедро нанесенную смазку. В мягком свете ночника его черты сгладились, округлились, создав иллюзию мягкости и уязвимости. Тсузуки в немом восхищении наблюдал за действиями Мураки, пораженный сосредоточенным выражением его красивого лица. Полностью сконцентрировавшись на процессе, тот умелыми рассчитанными движениями возвращал начавший клониться член на пик возбуждения. Тсузуки задумался, возможно, именно благодаря богатому опыту в хирургии доктор так досконально изучил все реакции человеческой плоти. Мураки зачерпнул пальцами смазку. Тсузуки подтянул колени к животу. Каждый нерв, каждая мышца подрагивали в предвкушении. Еще немного, и Мураки заполнит его, и, наконец, отчасти удовлетворит его запретную потребность. Эта мысль взволновала Тсузуки, но беспокойства не заглушила. Он не хотел так сильно нуждаться в ком бы то ни было. Криво усмехнувшись, Мураки обнял его. Его рука заскользила по бедру Тсузуки, по изгибу ягодиц, затем скользнула в щель между ними. Пальцы погладили кожу, окружавшую вход, пока не проникая, словно издевались. Близко, очень близко, и все же бесконечно далеко. — Не смей… Не смей играть со мной. Мураки наклонился и поцеловал его влажный лоб. — Ничего не могу с собой поделать. Ты выглядишь так мило в своей беспомощности. — Будь ты проклят, — прошептал синигами, изнывая от желания. — После тебя, — нежно прошептал Мураки и одним движением ввел пальцы глубоко внутрь. Тсузуки вскрикнул. Он ничего не мог с собой поделать. То, что он почувствовал, было лучше любых снов. Доктор прекрасно умел стимулировать нервные окончания. Его пальцы скользили по чувствительной простате с такой настойчивой уверенностью, что у синигами захватывало дух. Удовольствие рождалось где-то внутри на самом пике толчков, с шипением неслось сквозь вены к подрагивающему от возбуждения члену. Тсузуки вцепился Мураки в плечи, отчаянно пытаясь обрести хоть какую-то опору в буре ощущений. Голова шла кругом. Доктор притянул его к себе, ткнувшись носом в щеку, и ввел пальцы еще глубже, изучая его, заполняя и готовя. — Я знаю, ты сможешь это принять, — прошептал он. — Как прелюдию того, что придет после. Тсузуки закрыл глаза. Это был секс. Только секс и больше ничего. Этот голод был реликтом его демонической крови, которую требовалось накормить… вот и все. И любовь здесь абсолютно ни при чем, они оба об этом знали. Несмотря на весь романтический флер, Мураки отлично понимал низменность и бездушие похоти. И тут доктор был идеальным партнером. Разделяя его жажду, он отлично играл роль соблазнителя, освобождая Тсузуки от необходимости искать удовлетворения у кого-либо еще. И что прекраснее всего — никакого страха лишиться дружеского расположения из-за всепожирающего голода. Сейчас об этом можно совершенно не волноваться. Тсузуки уткнулся лбом в грудь Мураки, судорожное дыхание рвалось сквозь приоткрытые губы в такт ударам. Но тело уже начало привыкать к новым ощущениям, нервные окончания перестали взрываться искрами от каждого проникновения. Время от времени особенно глубокий толчок дразнил его самообладание, отзываясь дрожью. Но в целом синигами заполняло тихое пламя мягкой пульсации и боли. — Признайся, эти ощущения нравятся тебе. — Мураки потерся подбородком об его макушку. Тсузуки кивнул. Кожа покрылась испариной. Он чувствовал, что пылает, будто в лихорадке. Прижавшись ртом к алебастровой коже, он стал покусывать ее, оставляя отметины. Ногтями проследил рваные изгибы шрамов, неосознанно углубляя старые рубцы. Мураки вздрогнул и вытащил пальцы. — Как тебе могло прийти в голову совершить самоубийство, лишив себя этого? — Он заставил Тсузуки откинуться на спину и навис над ним. Серебристые волосы упали доктору на глаза. — Однажды испытав подобное удовольствие, ты должен стремиться к нему снова и снова, чтобы раз и навсегда закрепить в своих нейронных связях и уже никогда не забыть. Мураки разместился у синигами между ног, с легкостью подтянул его бедра к себе и, подхватив под колени, раскрыл его. Зажмурившись, Тсузуки вцепился в простыни. Он почувствовал, как член медленно проникает внутрь, пронзая его... это было похоже на возвращение домой. Синигами приготовился к боли, жестокости, насилию и был ошеломлен с какой легкостью все произошло. Казалось, встретились два давних любовника. Тела слились в привычном экстазе, несмотря на бездонную пропасть, что их разделяла. Слова стали избыточными, лишь отвлекая от этой интимной элементарной формы общения. Мышцы Тсузуки то напрягались, то расслаблялись, принимая непреклонную твердость Мураки, их легкое подрагивание заставило доктора глухо зарычать. — Агх... Тсузуки-сан… Синигами наблюдал за Мураки, который, вытянув шею, высоко запрокинул голову и застыл словно в молитве, зажмурив раскосые глаза. Его лицо, частично скрытое в тени, преобразилось. Усмешка и выражение злой иронии исчезли, казалось, доктор достиг более высокого уровня бытия, найдя собственную, доступную ему одному, нирвану. Тсузуки это совсем не устраивало. Он хотел, чтобы в эту ночь Мураки был ближе к земле, а не парил в небесах. Он с жадностью подался навстречу, проталкивая его в себя, радуясь вспышке боли. Да! Именно так! — Ммм... — Мураки задрожал всем телом, погружаясь во влажное тепло Тсузуки. — Ты… просто прекрасен. — В награду он принялся медленно поглаживать его член. Синигами не стал тратить время на слова и начал движение бедрами, подстраиваясь под ритм руки. Член выскальзывал из него, когда он приподнимал бедра, но лишь затем чтобы тут же вернуться, когда синигами падал вниз. Тсузуки задыхался, его щеки пылали, в глазах мерцали фиолетовые искры. Он полностью сосредоточился на двойной стимуляции внутри и снаружи… пьяняще сладостной и сводящей с ума. Он хотел большего. Ему нужно было больше. Он резко толкал бедрами, сжав ногами тело Мураки и комкал в пальцах простыни. Доктор следил за ним из-под полуопущенных век, его тело покрылось тонкой пленкой пота, искусственный глаз светился. — Если бы ты только мог видеть себя. Огонь в твоих глазах... голод, что сильнее смерти… — Он по-хозяйски погладил бока Тсузуки, заскользил ладонями по груди к поднятым бедрам. — Сведя счеты с жизнью, ты совершил свое самое страшное преступление. Какой нереализованный потенциал… — Он поднял колени синигами, чтобы максимально раскрыть его, и перешел в серьезное наступление. Эскалация эротических ощущений заставила Тсузуки ахнуть. Да, это было именно то, чего он хотел. Но неожиданно он получил гораздо больше, чем мог представить. Нарастающее напряжение в члене, волны удовольствия от простаты, крепко обхватившие его руки, приглушенные вздохи, вплетенные в его собственное сбивчивое дыхание. Этот водопад ощущений обрушился на него, охватив жаром все тело. Тсузуки извивался под натиском, слепо ища оргазма или избавления. Отчаяние развязало ему язык. — Пожалуйста… — Его голос был сдавленным и хриплым от страсти. — Я больше не могу… Мураки наклонился вперед, подняв бедра под более высоким углом и проникая еще глубже. — Не стоит... себя недооценивать. — Его рука вернулась и принялась снова ласкать член Тсузуки. Ритм стал быстрее, настойчивее. — Твое прекрасное тело… было создано для этого. Это должно стать… целью твоего существования. Тсузуки накрыла новая волна удовольствия, он с трудом покачал головой. Цель… Всю свою сознательную жизнь он хотел иметь цель… Тсузуки выпустил простыни, схватил Мураки за плечи и притянул к себе. Сталь мышц и костей, перекатываясь, двигалась под его руками. Синигами прижал ладони к атласной коже, стараясь впитать подушечками растопыренных пальцев силу и мощь тела Мураки. Тот лениво потянулся, как большая кошка, наслаждающаяся лаской. Выпустил член Тсузуки, перестал качать бедрами и опустился на стройное тело мужчины под ним. Упершись локтями в матрас, доктор снова начал двигаться, на этот раз гораздо медленнее. — Нам хорошо вместе, нэ? — Он спрятал губы в изгиб шеи синигами, зарылся пальцами во влажные темные пряди, разметавшиеся на скомканных простынях. — Союз противоположностей, заключенный на небесах… или, быть может, в аду? Тсузуки скрипел зубами от расстройства. Этот медленный темп его абсолютно не устраивал. Его член болезненно пульсировал, зажатый между телами, и нуждался в дополнительной стимуляции, а не в помпезных речах. Мураки вывел бы из себя даже святого, что уж говорить о синигами. Тсузуки решил поиздеваться над ним на свой лад. Стал сбивать с ритма, цепляясь за доктора каждый раз, когда тот покидал его и расслабляясь, когда проникал внутрь, желая найти предел терпения Мураки. Ногтями исполосовал белую кожу от лопаток до бедер, минуя старые шрамы, задержался на гладком изгибе ягодиц. Затем судорожно впился зубами в основание шеи, наказав своего мучителя. Губы доктора растянулись в улыбке. Тсузуки не увидел ее, но очень хорошо ощутил на своей коже. Сперва его обожгло горячее дыхание, потом пронзили иглы боли, когда острые зубы Мураки вонзились в основание ключицы. Мягкий влажный язык тут же заскользил по раненому месту, прогоняя боль, возвращая пьянящий туман удовольствия. Но Тсузуки отлично понял безжалостный намек: боль за боль, кровь за кровь. Синигами отмел тревожные мысли. Не стоит беспокоиться, раны на бессмертном теле затянутся быстро. Он сконцентрировался на процессе. На медленном, вдумчивом трахании, движении туда-обратно вдоль его члена и удовольствии, густым медом растекавшемся по венам. Насмешливый внутренний голос услужливо подсказал, что искры удовольствия зачастую гаснут еще быстрее, чем боль, но Тсузуки только отмахнулся. Мураки без предупреждения покинул его, рвано и часто дыша. Его член блестел влажный от лубриканта и естественной смазки. Тсузуки дернулся, как брошенная кукловодом марионетка. Не сумев сдержать вздоха разочарования, он до крови впился ногтями в бледную кожу доктора. — Тише. Все в порядке. Ты отлично справляешься. Управляя дрожащими конечностями Тсузуки, Мураки поставил его на четвереньки, опустился на колени позади синигами и снова вошел в него. — Дааа… — Тсузуки не осознавал, что говорит — радуясь, что Мураки все еще с ним. В нем. Слившись в развратном экстазе. Он опустил голову и застонал, поскольку на этот раз Мураки не знал пощады. Он брал Тсузуки всерьез, жестко, быстро и безжалостно. Как одержимый вознося их обоих к высшей точке наслаждения. Синигами только и оставалось, что цепляться за простыни, не давая себе упасть. Его член стоял колом внизу живота, вынужденный получать косвенное удовольствие лишь от трахания. Мураки обхватил его бедра и вскрикнул. Резкий гортанный звук эхом метнулся по комнате. У Тсузуки захватило дух от спазма удовольствия и боли, стрелой пронзившего его, но кончить он так и не смог. Все еще тяжело дыша от напряжения, синигами опустил голову на смятые простыни. Он умирал от желания и болезненной пульсации...и не мог получить необходимой разрядки. Мураки лежал у него на спине, щекой прижавшись к влажной коже, горячее дыхание обжигало плечо Тсузуки. — Тсузуки-сан… — пробормотал он. — Твоя стойкость просто поразительна. Он медленно сел и уложил синигами на спину. Посмотрел на член, оставленный без внимания, влажный на конце. Искусственный глаз засиял от волнения. — Ты достоин преклонения. Позволь мне сделать это для тебя. — Мураки облизнулся. — Нет. — Тсузуки схватил его за волосы, и оттащил прочь. Рука дрожала от напряжения. — Почему нет? Зачем отказывать себе? — Мураки вывернулся. — Тебе это нужно. Взгляни. — Он обхватил член пальцами, и тот дернулся. — Твое тело взывает ко мне. Тсузуки со свистом втянул воздух. Его тело не взывало. Оно вопило! Прикосновение Мураки было твердым и сильным, но не принесло ничего, кроме мучительной агонии. Тсузуки чувствовал, что перегрелся, став сверхчувствительным. Ему было недостаточно ощущений, чтобы кончить, но принять больше он уже не мог. Никаких прикосновений: ни нежных, ни грубых. — Не надо… я не могу… — Его пальцы сжались, запутавшись в серебряных прядях. — Ты можешь… И сделаешь. Жить, — значит чувствовать. Пришло время испытать то, в чем ты так долго себе отказываешь. — Мураки начал опускать голову. Тсузуки ткнул ладонью ему в лоб. — Нет! Ослепительная вспышка белого света. Взгляд Мураки стал пустым. Глаза распахнулись от шока. Он наклонился вперед, сперва головой, а потом и всем телом безжизненным мешком повалился Тсузуки между ног. Тот оторопело уставился на свою руку. Он сделал это неумышленно. Он использовал беспамятство, чтобы помочь смертным совершить переход в Мэйфу или убрать неприятные ощущения и воспоминания о кровавом ритуале при создании фуды двойника. Его применение для других целей было злоупотреблением в личных интересах и считалось превышением должностных полномочий синигами. Он взглянул на Мураки, серебристая голова которого покоилась у него в паху. Почувствовав отвращение, Тсузуки грубо оттолкнул ее. Возбуждение отказываясь утихать и мучительной агонией пульсировало в его члене. И как допрашивать человека без сознания? — Ты идиот, — пробормотал себе под нос Тсузуки. Он принялся тереться о смятые простыни, отчаянно пытаясь облегчить жуткую боль, изводившую его. Туман страсти рассеялся, и тут же вернулось привычное самобичевание. — Идиот! Тупой идиот!.. Мог бы по крайней мере дождаться, пока он у тебя отсосет... Он зашелся истерическим смехом. Плечи сотрясались от спазмов. Не прекращающаяся, сумасшедшая какофония эхом металась по комнате — безнадежный хохот человека, который понятия не имел, что теперь делать. Матрас дрожал от этих конвульсий, и даже расслабленное тело Мураки, лежавшее рядом, слегка подрагивало. Тсузуки затих только тогда, когда у него в легких кончился воздух. Вынужденно вдохнув, он задышал судорожно и рвано. Боль в паху осталась, но уже не мешала. Стоит ли разрушить чары и разбудить Мураки? В бессознательном состоянии от него мало пользы. Ни ответов не добиться. Ни минета… но ведь именно поэтому Тсузуки его и вырубил. Даже сейчас Тсузуки преследовал последний сон с участием доктора: как тот берет его глубоко в рот и тянет энергию… Ярко светится искусственный глаз. Тсузуки передернуло от отвращения. Секс, как средство для обмена энергией, — на словах звучало чушью, но сон был слишком реалистичным, чтобы от него просто отмахнуться. Мураки и его искусственный глаз… Глаз! Появился шанс как следует его рассмотреть! Тсузуки толкнул Мураки на спину и оседлал его. Искусственный глаз был полуприкрыт и все еще слабо светился. Синигами смахнул серебряную челку, кончиками пальцев аккуратно оттянул веко. Наклонился так близко, что почувствовал дыхание Мураки на своем лице. Зрачок, суженный до точки, и огромная радужка вокруг. Прежде на ней было несколько символов, едва различимых, постоянно изменяющихся. Теперь Тсузуки увидел лишь четыре знака равномерно, как на циферблате, разместившихся на сером поле. Четыре символа, которые он прочитал без труда. Тсузуки моргнул и посмотрел снова. Не может быть! У тебя определенно что-то не то с памятью. Ты не узнаешь подпись? — Нет! — он потряс Мураки за плечи, отчего голова у того безвольно заболталась из стороны в сторону. — Брось свои игры! Спутанные серебристые пряди упали Мураки на лицо, он спал в блаженном неведении. Тсузуки подтянул тело поближе к свету. Нашел держатель в глазнице. Кончиками пальцев чуть-чуть приподнял глазное яблоко, стараясь не порвать соединительные нервы и кровеносные сосуды. Посмотрел снова, ожидая — надеясь, что символы изменятся. Но нет, они не менялись. Не витиеватый узор или анаграмма, а четыре четких знака, не требующих расшифровки. Всего лишь имя. Простое имя. Его собственное. — Ты лжешь! — зарычал синигами, все еще склоненный над Мураки. — Даже когда спишь, ты продолжаешь лгать! — Он поднял голову и заметил белого котенка, который наблюдал за ним с тумбочки. — Это очередная уловка, трюк, чтобы отвлечь меня, да? Котенок жалобно мяукнул. — Этот номер у вас не пройдет! — Тсузуки перевел прищуренный взгляд на тело Мураки. — Я уже не тот, что был в Киото. И методы ваши знаю. — Он посмотрел на шрамы, украшавшие торс доктора. — Это не могу быть я. Полюбуйся на дело рук своих… доказательство твоей власти. Тсузуки неистово замотал головой, отказываясь верить. И вдруг почувствовал, что снова возбуждается. Он все еще хотел Мураки. Тот выглядел уязвимым… и очень привлекательным. Удивительно, как мужчина может обладать такими андрогинными чертами лица. Тсузуки смотрел на изящную линию шеи, красивую бледную кожу с красными отметинами его укусов и поцелуев, жесткие вытянутые в линию губы, раскосые глаза, тонкий, словно очерченный карандашом, изгиб бровей, аристократический нос и подбородок в обрамлении серебристых перьев волос. Тсузуки опустился на мужчину, судорожно вздохнул, чувствуя, как скользит его член по твердым мышцам живота Мураки. Кожа доктора была прохладной и чуть липкой от пота, но тело все еще отзывалось теплом на прикосновения. Тсузуки начал покачиваться туда-обратно. Он нежно ткнулся носом в одну из сережек и прикусил мочку уха. Но втайне он хотел большего. Он закрыл глаза и представил, как подчиняет Мураки своей воле, владеет им, овладевает. От одной мысли об этом кровь взбурлила в жилах сильнее, чем в те моменты, когда он вызывал сикигами. Сколько Тсузуки себя помнил, его всегда привлекали существа, обладающие огромной мощью. Именно поэтому он нашел себе сикигами. Тсузуки обожал их, уважал их и завидовал им. Любил наблюдать, как они исполняют его желания, полные энергии и энтузиазма. Без уколов вины, стыда или совести. Он знал, что сикигамии и сами получают удовольствие от работы с ним. Несмотря на врожденное упрямство, они радовались любой возможности проявить свои умения в конструктивных целях. Если тебя зовут, значит ты все еще нужен. Однако, Тсузуки понимал, что иметь подобную власть в своем распоряжении — великая честь. Магия фуд и мощь сикигами — у него было все, о чем он только мог мечтать… до минувшего вечера. Эта ночь с Мураки пробудила нечто, что казалось, давным-давно заснуло навеки. А теперь оно снова скользило под кожей: живое, активное как никогда и… озверевшее от голода. Тсузуки просунул руки доктору под шею и спину, покрепче прижался к нему. Он мог бы взять Мураки прямо сейчас. А почему нет? Это стало бы вполне достойной местью за то, что он сделал с Хисокой. Сейчас доктор не в том положении, чтобы отказаться или помешать. Возможно, он даже поймет. Ни сопротивления, ни ответа. В нынешнем состоянии из него получилась бы живая кукла. Он не игрушка, черт побери! Не кукла, чтобы наиграться и выбросить. Тсузуки застыл. Ведь именно так он сам недавно сказал Мураки. Голос совести… синигами никогда не мог игнорировать его. Потому что совесть всегда была права. Теперь она указывала на несправедливость по отношению к Мураки, так же, как недавно защищала Хисоку. Тсузуки скатился с неподвижного тела и вытянулся на простынях. Овладеть безвольной куклой… тут не было ни грамма вызова. Кому нужна такая победа. В конечном счете, это ничего не решало. Опуститься до уровня Мураки — не самый достойный ответ. Он закрыл лицо руками и несколько минут лежал, сраженный своим поражением и отвращением к себе. Ями но матсуэй — окрестил их Мураки — Потомки Тьмы. Какие же они были разные эти потомки. Один из них стремился к свету. Другой искал способ сбежать от тьмы внутри себя... и этим устраивал первоклассные катастрофы. Тсузуки вздохнул. Что ж, по крайней мере, он действовал правильно. Сегодня список катастроф не пополнился. Он встал с кровати и оделся. Одной перчатки не хватало, но синигами был слишком измотан, чтобы обратить на это внимание. Подобрав одеяло, он хорошенько укрыл Мураки. А когда закончил, заметил на тумбочке котенка, все еще наблюдавшего за ним. — Тебе что, больше нечем заняться? Котенок моргнул, не сводя с него глаз. — Когда проснется, поблагодари его от меня за саке. Зверек мяукнул и дернул хвостиком. Тсузуки накрыл ладонью лоб Мураки и наложил на заклинание ограничение по времени. К утру оно рассеется. Он подумывал о том, чтобы стереть из памяти события минувшей ночи… но решил этого не делать. Из их схватки он вышел победителем и хотел, чтобы доктор помнил об этом. Гусёсин по-прежнему дремал под дверями лифта. Синигами убрал в карман фуду барьера и подобрал архивариуса. Растворяясь в воздухе, Тсузуки не обернулся. Скоро он вернется в квартиру Мураки. До полнолуния оставалось всего семь дней.***
Тсузуки разбудил громкий стук в дверь. Свет под натянутое по самые уши одеяло не проникал, чего нельзя было сказать о шуме. Даже засунув голову под подушку, синигами отчетливо слышал, как кто-то ломится в комнату. — Тсузуки-сан! Открой, ленивая бестолочь! Тсузуки-сан! Тот поморщился и еще крепче сжал подушку. Ками, а сейчас-то он в чем виноват? И хочет ли он об этом знать? — Тсузуки-сан! Что ты сделал с моим младшим братом? А ну, впусти нас! Синигами откинул с головы одеяло и с трудом разлепил мутные глаза. — Что? — пробормотал он. — Ничего я с ним не… Он осекся. Услышав тихий храп, Тсузуки обернулся. На другой подушке мирно посапывал младший Гусёсин: клюв слегка приоткрыт, беретка сдвинута на глаза. — Тсузуки-саааан! — вопили снаружи. — Я собираюсь ломать дверь! Синигами сел. В волосах, похоже, вороны всю ночь вили гнездо. — Да нормально все с ним. Сейчас открою. — Он встряхнул Гусёсина. — Вставай! Проснись! Тот продолжал спать, уронив голову на грудь. — Ах черт, ты же все еще под заклинанием. Обняв Гусёсина одной рукой, ладонью другой он коснулся лба архивариуса. Собственные заклинания Тсузуки выстраивал несколько иначе, но надеялся, что сможет разобраться с магией Мураки. Он сосредоточился, проникая в сознание птицы. И к его радости, стоило дотянуться, как заклинание слетело, словно паутинка под порывом ветра. Гусёсин открыл глаза. — Тсузуки-сан… Тот улыбнулся. — Ты в порядке? — Мураки! — замахал крыльями архивариус. — Он здесь! Он пытался схватить меня! — Уже нет, мы вернулись в Мейфу. — Тсузуки гладил его по голове. — Все хорошо. — Но я его видел! Он здесь! Мы должны всех предупредить! — Да нет же, тебе приснился дурной сон, только и всего. Синигами накрыл ладонью его глаза. — Больше не волнуйся об этом. Теплый свет разлился из-под пальцев. Взгляд Гусёсина затуманился, когда Тсузуки блокировал воспоминания об их встрече с доктором. Пара секунд и дело было сделано. Он убрал руку. — Гусёсин? — Он заглянул архивариусу в лицо. — Ну что проснулся? Гусёсин, растеряно моргая, посмотрел на Тсузуки. — Тсузуки-сан, где я? Дверь с жутким треском распахнулась, во все стороны полетели щепки. В комнату как ураган влетел второй Гусёсин, за ним появился Ватари с совенком 003, последним с индифферентным видом вошел Хисока. — Где мой брат! — пронзительно заверещал старший Гусёсин. — Тсузуки-сан, если с его головы упало хоть одно перо, я тебя… — Тсузуки! — Ватари беззаботно махнул рукой, словно ломать дверь, чтобы войти, было совершенно заурядным делом. — Ты как? Мы тут решили зайти... — Тем более, что уже 11, а ты все еще не на работе, — угрюмо заметил Хисока. Призрачная курица в ужасе вытаращила глаза. — Братик! Что негодяй Тсузуки с тобой сделал? Что он… — Библиотекарь в отчаянии прикрыл глаза крылом. — Неет! Не могу поверить. Как ты мог?! И главное, — с кем! С этим идиотом из идиотов! — Брат… — младший Гусёсин растеряно моргал. — Где я? Что происходит? Он громко икнул. — Да от него же саке несет. Ты сперва опоил его, да? Так и думал. Кто бы на трезвую голову согласился! Он подлетел к Тсузуки и принялся молотить его по голове пернатыми кулачками. — Немедленно отпусти его, извращенец! — Агррр! Ты что творишь? Ты в своем уме? — Тсузуки выпустил младшего Гусёсина, чтобы заслониться от ударов. — Мы ничем таким не занимались! И как только в голову взбрело. Хисока! Ватари! Вы-то мне верите? — Ну, — Ватари поскреб затылок, потом потер подбородок. — Уверен, найдется совершенно разумное объяснение этой… хм… ситуации, — он с надеждой посмотрел на совенка. — Есть идеи 003? В ответ совенок, ласково поухивая, принялся перебирать ему волосы, Хисока сунул руки в карманы пиджака и отвел взгляд. — Тебе следовало бы спать в пижаме, как все нормальные люди. Уклоняясь от ударов Гусёсина, Тсузуки посмотрел на себя. Он был раздет до пояса, не исключено, что и ниже пояса тоже. Вернувшись домой, синигами потратил последние силы, смывая с себя память о том, чем они занимались с Мураки. Одежда так и осталась в ванной на полу, а он рухнул на кровать совершенно голый. Черт! Тсузуки схватил подушку и принялся отбиваться от Гусёсина. — Это не то, о чем ты подумал! Как вообще нас с твоим братом можно представить вместе?!! Ты глянь на него! Он же — птица! — Теперь ты его еще и оскорбляешь?! Ах ты!.. — Он всем телом налетел на Тсузуки. — извинись! Извинись, немедленно! — О, черт… Я же ничего… Ничего не сделал! Черт подери, Гусёсин, ты выслушаешь меня или нет… — Я прекрасно знаю, чего ты добиваешься. Хотел скомпрометировать моего брата, а потом шантажировать, чтобы попасть в библиотеку! Хисока покачал головой и вздохнул. — Пора работать. Если слишком задержимся, шеф Коноэ будет нас искать… — Подождите, — воскликнул Ватари, ткнув пальцем в младшего Гусёсина. — Гусёсин-старший, взгляни — возможно, Тсузуки действительно выглядит несколько дискредитирующе, но ведь твой брат полностью одет. Нет только беретки. Мы успели как раз вовремя. Репутация твоего брата не пострадала. Все посмотрели на младшего Гусёсина в кофточке, тот пялился на них. — А где я? — снова спросил он. Старший всхлипнув, обнял его. — Все в порядке, братишка, ты теперь в безопасности. Мы уверены, ты не виноват. — Не виноват? В чем? — изумленно поинтересовался младший. — Я же говорю, ничего не произошло. — Тсузуки рвал на себе волосы от расстройства. — Только потому, что мы помешали твоим планам, извращенец! — заорал старший Гусёсин, выводя окончательно смутившегося брата вон из комнаты. Тсузуки закрыл лицо руками. Теперь, ко всему прочему, его считают зоофилом. И что он мог сказать в ответ? Правду? Едва ли… — Да ладно, не переживай, Тсузуки. Тут уж ничего не поделаешь. — Ватари подмигнул ему. — Вот я иной раз смотрю на 003 и такой он хорошенький, что я бы… ух! Тсузуки в ответ наградил его угрюмым взглядом. — Не смешно, Ватари. Изобретатель расхохотался и хлопнул синигами по плечу. — Смотрю, прогулка по Нагасаки насколько затянулся. Да? Тсузуки вспыхнул. — Ну не то чтобы очень… — Он глянул на часы. — Но Хисока прав. Лучше нам поторопиться и вернуться в Сёкан прежде чем у шефа Коноэ начнется истерика. — Ну думаю, кексы и пирожные к завтраку несколько успокоят его. А уж конфеты точно сделают дружелюбнее. — Кексы, пирожные? — Ну да, сладости. Я просил тебя купить, помнишь? Тсузуки застонал. Он забыл их в квартире Мураки. — Ватари, прости, но у меня их сейчас нет. — Как нет? — Улыбка сползла с лица изобретателя. — А где же они? Потерял? — Да нет, не волнуйся. Завтра я их тебе принесу. — Но я же дал тебе денег! Я так ждал все эти сладости! Так хотел! — Казалось, Ватари вот-вот заплачет. — Они должны были стать главным событием сегодняшнего дня! Тсузуки ободряюще сжал ему плечо. — Они обязательно станут главным событием твоего дня. Завтра. Ватари с несчастным видом кивнул. — Ладно, пусть пирожные и кексы будут завтра, ты обещаешь? — Обещаю. — Тсузуки поверх плеча изобретателя смотрел на Хисоку. У того в зеленых холодных глазах застыло странное неопределенное выражение. Похоже, он что-то почувствовал. Возможно, Тсузуки это только показалось, но смотрел Хисока так, словно все знал. Тсузуки ослепительно улыбнулся. — Всего пять минут. Я приведу себя в порядок. Встретимся в Сёкан через несколько минут. Хорошо? Хисока пожал плечами, все с той же маской деланного безразличия. — Прекрасно, жду тебя там.
