Я учился жить...

Октябрь развлекался за счет простых смертных, то раздевая их ласковыми лучами почти летнего солнца, нагревая воздух и игриво рассыпаясь искрами в любых мало-мальски зеркальных поверхностях. То пряча солнце за горизонтом, он опускал на город полог почти зимних температур; праздные прохожие, возвращавшиеся ночью домой, могли полюбоваться клубами пара, вовсю вырывавшимися из их ртов. Утром над землей устанавливался туман – дальний родственник все тех же клубов пара, и он никого не удивлял: осень же, октябрь. Это был неторопливый месяц, но невысказанное «пока» ощущалось. Пока учеба не требовала столько усилий. Пока можно было даже поймать пару моментов с ярким солнцем, теплым воздухом и решительно сбросить куртку и даже джемпер. Пока не происходило ничего. Макар затаился. Он действовал в полном согласии с тактикой октября и пока попускал событиям мерно течь по долине времени. Он исправно выполнял свои обязанности, обеспечивал уют и комфорт Глебу, который пока был не совсем уставшим и пока мог выделить себе пару часов свободного времени. Что это самое «пока» витало в воздухе, Макар видел более чем отчетливо. Он попытался узнать из СМИ, что творится в компании, в которой работал Глеб, попробовал понять, что говорили так называемые эксперты, но понял только одно: там что-то затевается, и что-то очень серьезное. Книги, которые со вполне сибаритским наслаждением читал ранее Глеб, лежали нераскрытыми, сам он возвращался домой поздно и, поужинав с отрешенным видом, принимался за очередную стопку бумаг. Макар проявлял достаточно благоразумия и не пытался лезть на рожон, да и не дало бы это ничего. Но этот очевидный факт Макар понял только после того, как несколько дней всерьез обдумывал, а не пуститься ли ему во все тяжкие. Что это подразумевало, он представлял смутно, но подмывало его основательно. Макару хотелось вывести Глеба из этого зачарованного фригидного состояния и хотя бы разозлить; как выяснилось, именно безразличие Глеба переносилось им особенно болезненно. Что это ни к чему бы не привело, Макар пусть и не сразу, но понял и тихо порадовался, что его почти инстинктивного благоразумия хватило, чтобы не дразнить Глеба своими бесчинствами. В лучшем случае ему позволили бы уйти самому и в течение двадцати четырех часов, в худшем – вышвырнули незамедлительно, и в любом случае дорога обратно была бы ему закрыта; что-то было в Глебе непреклонное, что делало его одновременно и бесконечно надежным и бесконечно невыносимым. И именно это постоянство и верность однажды принятым решениям и не дали бы Макару еще одного шанса. А пока он жил в маленькой гостевой спальне, обеспечивал комфорт хозяина, настаивал на том, что тот должен знать и про успехи Макара на поприще учебы-работы, требовал советов или просто мнения, которым Глеб делился неохотно, но делился, выцарапывал из него скупые отчеты о проблемах, что было еще более сложным, скрежетал зубами от ровного и безликого отношения Глеба и надеялся. Пока все было стабильно. Пока был октябрь. Жизнь не собиралась останавливаться, впрочем. Эйфория, которую Макар испытывал, читая в расписании названия предметов, которые в начале учебного года звучали как восхитительная музыка, сменилась разочарованием от схоластичности преподавания и ориентации на баллы, кредиты и прочую шушеру, которую высшее начальство придумывало с настойчивостью тех самых ежиков из пословицы. А разочарованию на смену приходило злорадное «не дождетесь», и он упрямо искал контору по дизайну, в которой мог бы начать хотя бы как-то работать. Пока безуспешно, но чтобы выбить дух оптимизма из него, требовалось нечто большее, чем пятнадцатый по счету отказ. Стас на эти потуги смотрел свысока, но с настороженным любопытством, свойственным истинным наследным принцам, даже советами помогал, за которые Макар был ему благодарен, когда переставал на них же злиться. Он иногда им даже следовал, о чем с изысканнейшей издевкой Стасу сообщал, и разочарованно морщился, когда вся реакция Ясинского на насмешку сводилась к сардонично прищуренным глазам и полувопросительно приподнятой брови. Макар злился, успокаивался и возвращался к учебе. После пар и небольших передышек он несся к тете Наташе, которую почти обожал, или Илье, которого обожал без «почти». Неугомонности Макара хватало и на личную жизнь. Без эксцессов, без обещаний вечной любви, но короткие увлечения у него случались. Пару дней он даже ходил в раздумьях, не попытаться ли зачать более-менее постоянные отношения с одной барышней – умницей, красавицей, комсомолкой, активисткой, но все его благие намерения растворились как туман под июльским солнцем, когда барышня устроила разнос кассирше, недружелюбно буркнувшей что-то. Реакция Макара удивила его самого: он только и подумал, что Глеб бы себе такого не позволил, и на этом фоне все мысли о возможных относительно долгосрочных отношениях с кем-то другим оказались удивительно недолговечными. Абсурдная мысль и абсурдное сравнение – сравнивать только достигшего совершеннолетия человека и вполне себе состоявшегося; Макар сам это признавал, но ничего не мог с собой поделать. На следующий день, сидя с хмурым видом на последней парте, он думал, что его слишком сильно привлекают невозмутимые и постоянные люди. Вот, например, Ясинский – его взгляд устремлялся на спину Стасиньки, восседавшего впереди, откинувшись на спинку стула, сверлил коротковолосый затылок, и Макар ухмылялся: или Илья не менее постоянный товарищ, с завидным постоянством измывается над Стасом. Настроение от таких воспоминаний неотвратимо поднималось, и жизнь снова становилась прекрасной. Как Макар со Стасом умудрились стать сначала приятелями, а затем и друзьями, они оба не смогли бы объяснить. После целого года вражды и партизанских действий, после нескольких дней страстных отношений, после скандала и почти мордобоя – и друзья? Стас не понимал Макара, Макар не понимал Стаса, но именно друг друга они выбирали, чтобы излить душу. Ясинский недоумевал, когда Макар угрюмо признавался, как ему иногда хочется треснуть Глеба чем-нибудь потяжелее, и опасливо отстранялся, когда после его предложения забить на этого малахольного большой болт Макар рвался придушить уже Ясинского. Он не понимал, как можно жаждать былой близости с Глебом и сбегать на очередную квартиру с очередной пассией, и еще меньше понимал, как после этого можно ревновать Глеба к сотрудникам, о которых тот смел отзываться чуть более тепло, чем обычно. А Макар не понимал, как Ясинский может возвращаться к Илье после того, как тот выставил его в очередной раз. Стас сам не понимал, и – что было куда хуже – при попытках объяснить терял все свое красноречие. Ему оставалось только разводить руками, когда он, жаждая высказаться более определенно, не мог подобрать нужных слов, чтобы Макар понял: ну и какая разница, кто там у Ильи сейчас может быть – он же тем субъектам ничего не обещал и Стасу ни с какой стороны не принадлежит. И да, он будет снова и снова возвращаться в эту треклятую цирюльню просто потому, что Илья может заявлять, что Стас ему ни с какой стороны не упал, но Ясинский чувствует, да-да, именно чувствует, поджелудочной железой, копчиком, червеобразным отростком, что недаром приходит, потому что Илья хочет его видеть. А выставляет за дверь – ну хочет он себе что-то доказать. Макар осторожно поинтересовался, почему тогда такой либеральный Ясинский так на него взъелся, когда узнал, что у него Глеб есть. Ясинский нахмурил прекрасное чело под короткими волосами и задумался. Макар закатил глаза, набрался терпения и приготовился ждать до католического рождества. У Стаса была такая примечательная особенность, с которой Макар очень близко познакомился за последний месяц и которая приводила его в растерянность: Стас не умел говорить о том, что у него творилось на душе. Он был замечательно красноречивым, когда речь шла об ответах на семинарах, рефератах, докладах и просто репликах с места, остроумным, когда обсуждались дела студенческие, но достаточно спросить его, что он чувствует, чтобы получить в ответ неуверенно разведенные руки, большие глаза и резкое: «Что ты лезешь, придурок?!». Не умел Стасинька заниматься самокопанием, не умел. Еще менее он был в состоянии навесить ярлык на ту бурю, которая могла бушевать у него внутри, не был способен сказать, что за чувство он испытывает при взгляде на... при осязании... при обонянии... И тем менее он был способен объяснить, что влекло его к Илье. Макар, который живо сортировал любые эмоции по классам, с точностью до процента мог сказать, что за чувства вызывает у него преподаватель иностранного, сначала считал Стаса тугодумом, потом «эмоциональным дальтоником» (он очень гордился этим определением, пока Илья не рявкнул злобно, что он придурок и лучше бы за своим блудливым хером следил, чем за другими людьми подглядывал; Макара эта внезапная злость отрезвила, а еще заставила присмотреться – Илье очень не нравилось, когда о Ясинском говорили плохо, хотя он сам его поносил будь здоров). А потом Макар подумал, что ярлыки хороши для тех, кто по ним живет. А Стас просто живет. И даже история с Макаром приобретала совсем другой коленкор. Стас год боролся с тем, что его тянет к парню, пытался наказать и себя и объект внимания, а не сдержавшись однажды, принял это как данность и успокоился. А на требование Макара объяснить, чего Стас вспылил, он наконец буркнул: «Мог бы и сказать, а то втихаря и за спиной все делал». Макар снова не сдержался и вцепился в него с требованием объяснить, что ему от Ильи надо. В ответ он получил гневное: «Да отстань ты, клещ!» - и взгляд человека, принявшего судьбоносное решение и готового сражаться за него до конца. «Ты бы тогда хотя бы для приличия поинтересовался, чего он тебя вышвыривает», - буркнул Макар, понимая, что в случае со Стасом и Ильей здравый смысл бессилен. Отношение Ильи к Ясинскому тоже оставалось загадкой для Макара. Этот бегемот с ревнивым вниманием выслушивал все, что Макар как бы мимоходом докладывал о Стасе; он жутко бесился, когда Макар рассказывал об очередной первокурснице, которая уронила книги прямо перед носом Ясинского с самыми что ни на есть коварными намерениями, и торжествующе, пусть и очень скупо, ухмылялся, когда Макар живо описывал, какую обиженную мордаху она сложила ему вслед, когда Стас задравши нос прошел мимо, упорно ее игнорируя. Макар мог рассказывать о фотосессиях разной степени откровенности, даже портфолио Стаса притаскивал, и Илья не сдерживал довольной ухмылки; а на отчеты о том, с каким упоением Стас делился впечатлениями о работе Оскара, реагировал исключительно болезненно – ревниво, подумав, решил Макар. Но как только он цеплялся к Илье с требованием объяснить, что он за собака на сене такая, Илья тут же огрызался, чтобы Макар заткнулся и оставил его в покое. До чего странный народ эти люди! Пятница должна была завершиться походом Макара и Стаса в клуб, в котором обещали какую-то сильно современную программу. «Тот случай, когда эпитет «концептуальный» есть явное ругательство», - тут же решил Макар, но потерпеть два часа концептуальности во имя халявной контрамарки согласился. Глеб, снова задержавшийся на работе, скользнул взглядом по фигуре Макара, выскочившего его встречать и облаченного в свои выходные джинсы и клубную рубашку, покосился на выходные кеды, стоявшие наготове, и вежливо поинтересовался, посетил ли Макар какое-то мероприятие или только собирается. - Ага, - бодро отозвался Макар. – Ясинский пообещался поделиться контрамаркой на какого-то современного перца в клубе. - Ясинский? – меланхолично повторил Глеб, ослабляя галстук. – Вечер обещает быть интересным? Макар почувствовал, что у него загорелись уши. Он забормотал, что они просто идут вместе и ничего такого; Глеб кивнул. - Конечно. Я могу рассчитывать на ужин? – вежливо перебил он Макара и поднял на него глаза. Макар пробурчал что-то невнятно-утвердительное и встревоженно уставился на него. - Сильно устал? – он сделал шаг навстречу, но поостерегся приближаться еще. Глеб улыбнулся в ответ – вежливо, тренированно и не вымученно, как ожидал Макар. - Сегодня пятница, а значит, я отдохну, - немного легкомысленно отозвался он. – Я переоденусь пока. - Угу, - механически ответил Макар, сосредоточенно пятясь на кухню. Глеб слушал отчет Макара о прошедшем дне и об очередной неудаче при попытке устроиться в дизайнерское бюро, вяло и односложно отвечал на его вопросы и без особого энтузиазма ковырялся в тарелке. Кофе он принял с благодарностью. Макар, глядевший на него пристрастным взглядом, пытался определить, недоволен ли Глеб, что он идет в клуб (!) в пятницу вечером (!!) с Ясинским (!!!), или он просто устал на работе. И вопрос этот интересовал Макара все сильней. Вроде как и линии прорезали лицо особо глубоко, и веки выглядели свинцовыми, и уголки губ упорно стремились вниз. Но вдруг, вдруг он недоволен тем, что Макар снова упоминает Ясинского?! Наконец он не сдержался и прямо в лоб спросил Глеба. Тот с усилием оторвался от чашки и отстраненно посмотрел на него. - А я должен быть недоволен? – в его голосе зазвучала мягкая и восхитительно искренняя ирония. - Нет? – Макар против воли заулыбался. – Ну вдруг... – вырвалось у него, прежде чем он успел прикусить язык. Глеб усмехнулся. - Это твое свободное время, Макар, и твои друзья. Так что хорошо проведи время, - Глеб допил кофе. – Сделаешь еще? - Конечно! – радостно откликнулся Макар и вскочил. Глеб посмотрел ему в спину. Уловки Макара не проходили незамеченными, как и его яростное желание восстановить статус-кво. Глеба развлекала и неловкость Макара, когда он пытался как можно реже упоминать Стаса Ясинского, хотя это и было трудно – судя по всему, они крепко сдружились. Глеб усмехнулся. Эту задумчивую и немного кривоватую улыбку и глаза, опущенные на стол, и увидел Макар, поворачиваясь к нему. - Если хочешь, я могу не идти в клуб, а побыть с тобой, - осторожно предложил он, опускаясь на стул напротив. Глеб поднял на него глаза, в которых можно было без особого труда прочитать легкую заинтересованность и признательность. - Все в порядке, Макар. Ты честно заслужил отдых. – Он потянулся и похлопал его по руке. – А я старый чайник, мой удел кресло-качалка у камина, носки из собачьей шерсти, клетчатый плед на коленях и стакан теплого молока. - Ну вот еще! – возмутился Макар. – Что ты на себя наговариваешь? Ты еще полмира захватить можешь! Глеб засмеялся. - Восхитительная уверенность в моих агрессорских способностях! Оно мне надо? Макар дернул плечами и продолжил сидеть, самодовольно улыбаясь. - Ладно, позвольте откланяться. – Глеб встал. – Хорошо вам повеселиться. - Ты же завтра не в полшестого вздираться собираешься? – подозрительно спросил Макар, поднимаясь следом. – А то тебе и такое в голову придет. - Нет. В семь самое раннее. Можно? – иронично поинтересовался Глеб. – Спокойной ночи. - Спокойной, - глухо отозвался Макар. Дождавшись, пока хлопнет дверь в спальню, он помялся еще немного, взялся убирать на кухне и вздрогнул от неожиданности – зазвонил телефон. Стас тягучим голосом поинтересовался, где Макарушку черти изволят таскать. Макар огрызнулся, что он сам дурак, составляя посуду в мойку, и сказал, что через пять минут будет на месте. Ясинский отключился. Макар раздраженно посмотрел на старенький, обшарпанный телефон, после использования которого по назначению непроизвольно вспоминались Фаина Раневская, Любочка Орлова и жестяное ведро. «Надо новый купить», - в который раз подумал Макар и рванул в прихожую натягивать кеды. Ясинский стоял у фонарного столба и оглядывал улицу. - Ну тут я, и нечего скандалить! – подбежав, выпалил Макар. Стас недоуменно посмотрел на него. - Кто скандалит-то? Только какого лешего ты опаздываешь, как красна девица на свидание? – бросил он, поворачиваясь и идя к остановке. - Ну не смог раньше вырваться, и что теперь? – огрызнулся Макар и бросился за ним. Поравнявшись, он ткнул Стаса в плечо. – Не сердись, правда не мог. - Да ладно, - великодушно бросил Ясинский. – Все равно скорее всего ничего не пропустим, даже если вообще туда не пойдем. - Восхитительный оптимизм, - тут же отозвался Макар, непроизвольно копируя ненавязчивую ироничную интонацию Глеба. Стас только поморщился в ответ. В клубе было много народу, много мертвого света и невероятно громких звуков, которые сходили за музыку. Стас уверенно шел к бару, рассекая толпу людей, как будто всю жизнь только этим и занимался, Макар держался за ним в кильватере, успевая вертеться по сторонам и взращивать в себе настроение выходного дня. - Ты что будешь пить? – проорал Стас Макару. Тот прокричал ответ, пританцовывая и оглядывая толпу алчно горевшими глазами. - А прикольно тут! – сказал он, беря бокал и отпивая. Стас угукнул в ответ, чего Макар не услышал, и сел на табурет спиной к бару. - Народу до фига! – сообщил он на ухо Макару. - Ага! Весело! – рассеянно отреагировал Макар. А через две минуты он уже сбежал навстречу приключениям. Стас был рад встретить Оскара. - Хорошо выглядишь, - благодушно признался он, с любопытством глядя на забавный пучок на макушке, который Оскар прихватил палочками, странно похожими на стилеты. Неровный искусственный свет скорее всего неточно передавал цвет крашеных прядей в его волосах, но Стас был почти уверен, что они были фиолетовыми. Вдобавок к причудливой прическе Оскар натянул на себя фривольную свободную грубо тканную рубаху, то ли холщовую, то ли из какого-нибудь сильно экологичного материала типа крапивы, и повесил не одну нитку бус на шею. Как он при этом умудрялся выглядеть полным достоинства, оставалось для Стаса загадкой. Он предложил Оскару составить ему компанию за выпивкой, получил согласие и потащил его к столику на верхнем уровне. – Там поспокойней, - пояснил он. – Не знаю, как тебя, а меня этот шум уже подзадолбал. - Так что ты тут в таком случае делаешь? – вежливо поинтересовался Оскар, глядя на толпу. - Ну пятница же, надо отдохнуть. – Стас пожал плечами и обвел взглядом потолок. Оскар посмотрел на него и хмыкнул. На его лице сохранялась отрешенная улыбка. – Ты один здесь? – повернулся к нему Стас; Оскар отрицательно покачал головой. – С другом? – Оскар согласно кивнул. Стас подозвал официантку и спросил у Оскара, что ему заказывать. Но в ответ получил лишь вежливый отрицательный кивок головы. - Мне принесут, - спокойно пояснил он на недоуменный взгляд Стаса. Через пару минут на стол опустились два бокала и рядом с Оскаром сел на стул Генка собственной персоной в алой рубахе, а Стас заподозревал, что на спине у нее вполне может красоваться дракон или другой пресмыкающийся кошмар. Генка радушно заулыбался Стасу, протянул руку для приветствия, а вторую привычно и бережно положил на талию Оскару. И – Стас упорно попытался оспорить это ощущение, но тщетно – улыбка застыла на лице Оскара, и только огромным усилием воли он не позволил ей превратиться в оскал. Стас вгляделся чуть пристальней в Генкино лицо, надеясь увидеть причины такой странной реакции, но кроме хорошо скрытой неуверенности не видел ничего. После короткой формальной беседы Генка торжественно доверил Оскара заботам Стаса (Оскар наградил его косым взглядом такой степени кислоты, что его хватило бы на закваску тонны молока) и удрал на танцпол. Метрах в пяти от него Стас увидел примечательную вихрастую голову Макара, который безудержно флиртовал с очередными жертвами его обаяния. - Классный у тебя друг, - осторожно сказал Стас. Оскар закатил глаза и разом проглотил коктейль. - Мачо хренов, - зло прошипел он. Стас вытаращил глаза. Из-под привычной маски безмятежного эфемерного создания проглянули острые рожки и не менее острые клыки. Запахло ли серой, Стас определить не мог, но стук копыт по полу отдался внятной вибрацией в его стуле. – Жлоб брутальный. – Оскар вскинул руку, подзывая официантку. - Тебе не хватит? – опасливо спросил он, когда Оскар ничтоже сумняшеся заказал двойной виски. В ответ Стас получил лишь гневное фырканье. – Да чего ты? - Задолбало! – рявкнул Оскар. – Задолбало его жлобство! - То есть? - настороженно поинтересовался Стас, вглядываясь во вроде знакомое лицо Оскара, на котором горели злые и колючие глаза, а губы побелели от ярости. - Не обращай внимания. – Оскар отозвался после паузы, за которую сумел взять себя в руки. – Но иногда так тяжело чувствовать себя легкой яхтой с белым парусом на фоне стальных кораблей. - А где он работает, что он такой брутальный? – Стас постарался прозвучать как можно легкомысленней, но бешеный взгляд, которым его наградил Оскар, вызвал большие сомнения в успешности маневра. -Какая разница, где он работает, - прошипел Оскар. – Важно то, что он делает по жизни. А по жизни он взялся меня доводить своим джентльменским пижонством. Стас открыл рот, чтобы уточнить, что Оскар хотел сказать, но, подумав, признался самому себе, что внятную формулировку вопроса придумать не получается. Оскар оттолкнул от себя бокал. - Он с друзьями тягается на пейнтбол и возвращается счастливым. Меня тягает на выставки-вернисажи, мужественно пялится на экспонаты и зевает за моей спиной. Я получаю жасминовый чай в полупрозрачной фарфоровой чашке и кружева пармской ветчины. Сам он поглощает шаверму и заливает ее дрянным кофейным суррогатом и счастлив. Вопрос: почему я это терплю? – гневно обратился к Стасу Оскар. - И почему? – осторожно поинтересовался Стас, мужественно отгоняя от себя мысль, что до лестницы вниз и на улицу всего десять секунд и сто метров и сбежать от такого полубезумного Оскара – раз плюнуть. А к понедельнику он протрезвеет, успокоится, и можно будет еще раз попробовать с ним поговорить. Оскар оглядел его неожиданно ясными глазами и перевел взгляд на танцпол. Стас посмотрел туда же: Генка наслаждался собой и компанией, и совсем рядом с ним мелькал Макар, получавший от танца неменьшее удовольствие. - У вас серьезно? – с совершенно идиотским видом и такой же идиотской интонацией спросил Стас. Оскар гневно фыркнул в ответ. - Терпеть не могу, когда за меня расплачиваются, - неожиданно сказал он, подзывая официантку. - Да я не собирался, - неуклюже запротестовал Стас и заткнулся, поежившись от острого взгляда Оскара. - А я и не про тебя, - бросил Оскар, вставая. На секунду задержавшись наравне со Стасом, он посмотрел на него знакомым безмятежным взглядом и проговорил своим привычным прохладным голосом: - Надеюсь, я не сильно тебя напугал? Стас опасливо покачал головой и сдержанно пожал плечами. Оскар улыбнулся. Как бы обычно, и наверное, это была игра света, но Стасу показалось, что в глазах у него заплясали бесенята, а в улыбке мелькнули подозрительно неопасные клыки. Оскар скользнул к лестнице узнаваемой легкой походкой; Стас поежился и вытянул шею – он очень хотел в деталях рассмотреть, как Генку будут выволакивать из зала. Оскар подошел к Генке вплотную и положил руку на грудь. - Домой? – проартикулировал он, не утруждаясь надрывать голосовые связки, улыбаясь кротко и позволяя глазам призывно мерцать. Генка замер, не рискуя обнимать его на виду у всех – Оскар очень не любил публичного проявления чувств. Он просто кивнул и послушно последовал за Оскаром, возбуждаясь от предвкушения грядущей ночи и пожирая его глазами с безопасного для себя расстояния. Стас разочарованно поморщился: сценка вышла так себе, никакого кровопролитья. Он поискал Макара и со скорбной миной зевнул – этот проныра получал удовольствие от толчеи, грохота музыки и ослепляющего света, а Стас не был уверен, что он не заснет от скуки. Он заказал себе кофе и, выпив его, решительно направился вниз в толпу. В Генкиной крови бушевали эндорфины от отличного вечера; и к вящему его удовольствию, Оскар подошел к нему с этой двусмысленной улыбкой, которая обычно предваряла изумительной насыщенности эпизоды их совместного быта. Генка послушно плелся следом, рисуя себе картины одна ярче другой, сгоняя с лица блаженную улыбку и одергивая себя, когда его руки помимо воли тянулись к Оскару. Не время, еще не время, уговаривал он себя, вот еще немного подождать, и тогда... Размечтавшись, Генка вздрогнул, когда перед его носом захлопнулась передняя дверца такси; Оскар умудрился оказаться впереди прежде него. Генка помялся доли секунды и послушно отправился назад. Он уселся так, чтобы иметь счастье созерцать восхитительные черты Оскара, и увлекшись этим занятием, пропустил момент прибытия к его дому. Сунув руку за бумажником, он застыл в недоумении – Оскар уже расплачивался. - Пошли, - коротко бросил он Генке. – Ну? Генка выбрался из машины. Оскар смерил его странным взглядом, в котором смешивались и ярость, и решимость, и обреченность, и пошел ко входной двери. Генка напрягся, и у него внутри дурным голосом взвыла сирена, оповещавшая о грядущих неприятностях. Оскар закрыл дверь в квартиру тихо, но Генке показалось, что это лязгнула гильотина. - Дорогой, я ничего, - попытался он изобразить беспечность, - я вел себя совершенно привычно, ты же знаешь... - Знаю, дорогой, - елейным голосом произнес Оскар, приближаясь. Генка попятился. – Я красивый, да? – Генка яростно закивал головой. – Я нежный? – голос у него зазвенел от отвращения. Генка заколебался, но кивнул. – Я эфемерный? Генка опешил. - Ты чего? – выдохнул он. - Я чего? – Оскар остановился посреди прихожей. – Может, ты объяснишь? Давай, попробуй объясни, почему ты постоянно решаешь, что я должен быть в восторге от любой новомодной дребедени, просто любой. Объясни, почему я совершенно недостоин разделить с тобой простые человеческие радости. Почему мы с тобой проходим по разным критериям. Почему ты с готовностью волочешься за мной на все мероприятия, на которые иду я, но никогда – никогда не берешь меня с собой на свои. Почему все, чего я достоин, сводится к сидению на пьедестале. Давай, объясни, чего я. Ну? - Ты из-за завтрашнего рейда так разозлился? – промурлыкал Генка, надеясь вкрадчивыми интонациями успокоить его и против воли любуясь Оскаром. – Так он же будет далеко и в глухомани, да и едем мы туда не развлекаться, а работать. - Нет. Он всего лишь последняя капля. Этих рейдов, пикников и матчей сколько было? Ты знаешь моих друзей. Я не знаю твоих. Ты знаешь мои увлечения. Я о твоих только по косвенным намекам. Меня эта асимметричность не вдохновляет. Или ты меня стыдишься? - Оскар, - Генка пытался найти слова. Он облизал губы и задержал дыхание. Оскар стоял перед ним, держа голову прямо, и на его лице была до мелочей изученная Генкой безмятежная маска. И ни она, ни бушевавшая в глазах буря не способствовали эффективному поиску убедительных оправданий. Генка выдохнул. – Я просто не был уверен, что тебя привлечет банальная вылазка в деревню. Оскар закаменел. - А меня спросить? – ледяным голосом поинтересовался он. Секунду поизучав Генку, Оскар отвел глаза и пошел мимо него в спальню. - Да там никаких удобств, - попытался защититься Генка, - и грязь кругом, и мы работать едем... Оскар внезапно развернулся к нему и прижал его к стене. - Кто сказал, что я с этим не справлюсь?! – зашипел он, и Генка со смешанным чувством восхищения и чего-то похожего на страх ощутил на своем горле железную хватку его руки. – Или что? Испугаюсь? Рассыплюсь? Разобьюсь? Оскар встряхивал его с каждым словом; Генка осторожно сглотнул и едва уловимым движением выскользнул из захвата и прижал к стене его. - Испугался? – вкрадчиво прошептал он Оскару на ухо. В ответ он не очень больно, но ощутимо получил ногой по лодыжке, отвлекся и оказался впечатанным в стену. - А ты? – выдохнул ему в губы Оскар, и глаза его горели. Генка вывернул ему руки, свел их у него за спиной и втолкнул Оскара в спальню. Он задрал рубаху и обмотал ее вокруг рук Оскара, попытался прижать к кровати, но тот выскользнул и оседлал его. Одна шпилька выскользнула, вторая не могла удержать волосы, чем Генка и воспользовался, сгребя волосы и прижимая его к кровати. Оскар внезапно обмяк и выгнулся под алчными Генкиными губами, тяжело задышал и попытался подставить губы; Генка подчинился и оказался лежащим на спине, а Оскар на нем. Ни он, ни Генка не желали уступать, Генка в ярости взрыкивал, Оскар шумно выдыхал и скрежетал зубами, потрескивала ткань, в тон ей раздавались стоны, Оскар требовал, Генка огрызался и рявкал в ответ. Белье частью оказалось скомканным, частью лежало грудой на полу, вперемешку с одеждой. Оскар тяжело дышал, распластавшись на Генкиной груди. Генка вяло гладил его по спине. - В восемь утра выезжаем, - в полудреме прошептал он. Оскар угукнул. Генка довольно улыбнулся. Утро началось в семь часов по звонку будильника. Генка отправился в ванную, а вернувшись, застал Оскара сидящим на кровати и изучающим синяки на теле. Он затаил дыхание и приготовился падать на колени и вымаливать прощение, но Оскар неторопливо встал и с торжествующим выражением на лице проскользнул мимо него в ванную. Генка выдохнул и рванул за ним. Было почти восемь часов, когда Оскар повернулся к нему с Локи на руках с помрачневшим лицом. - Его с собой брать? - напряженно спросил он. - Его можно с собой брать? – озадачился Генка. Оскар опустил глаза. Локи прижался к нему и попытался потереться носом о его нос. - Лучше не надо, - признался он. – Оставить бы его кому надежному. Но к кому можно в восемь утра ввалиться и доверить незнакомого хорька? Он бережно гладил Локи. Генка задумался. - Поехали, - коротко приказал он. – Бери что надо, и поехали. Последним человеком, которого Глеб ожидал увидеть на пороге своей квартиры в полдевятого утра, был Генка. А Генка, стоявший на пороге его квартиры с невинным лицом, сулил большие неприятности. - Глеб, - проникновенно начал Генка. – Насколько я могу рассчитывать на тебя? - Смотря в чем, - осторожно произнес Глеб, обводя глазами холл и не видя ничего подозрительного. - В сущей нелепице, - заулыбался Генка. – Мы же свои люди, да? Да? – кивнул он, и Глеб кивнул в ответ. – Вот и хорошо. Сочтемся. Глеб приготовился сопротивляться до последнего. - Я его в воскресенье заберу, - хладнокровно сказал Генка и рванул к лестнице. - Кого? – Глеб сделал шаг за ним, но споткнулся. Удержавшись на ногах, он посмотрел вниз на переносную клетку и опустился на корточки. Хорек прижался к ее дну и опасливо поблескивал бусинами глаз. – Не бойся, я сам боюсь, - ласково сказал он и бережно провел пальцами по клетке. Локи подался вперед и принюхался. Генка летел вниз по лестнице и тащил за собой Оскара. - Все, он в надежных руках. Глеб в лепешку расшибется, но комфортом его обеспечит, - говорил он на ходу. – Главное теперь оказаться как можно быстрей как можно дальше. На улице Генка остановился и посмотрел вверх. - Тогда к чему такая скорость? – ехидно поинтересовался Оскар, напряженно глядя туда же. - Чтобы не догнал и не надел что-нибудь неприятное на голову, - весело прищурился Генка, посмотрел на дисплей телефона и принял входящий вызов. – Да! Локи. Да все там есть, а чего нет – в интернетах посмотришь. Да ладно, ты со своим рыжим справляешься, а Локи по сравнению с ним ангел. С ним поговорить хочешь? – спросил он у Оскара. Тот в ответ вытаращил глаза и отчаянно замотал головой, но напряженно вслушивался в разговор. – Мы тебе доверяем, - напыщенно сказал Генка Глебу и сбросил вызов. – Но забирать его поедем вдвоем, может, не убьет, - предупредил он Оскара. Глеб опустился на пол прихожей и открыл дверцу переноски. Он открыл ладонь и позволил Локи ее обнюхать. Зверек осторожно высунул наружу голову, выбрался наружу целиком и стал перед ним на задние лапки. Глеб осторожно погладил его по голове. - Убью стервеца. Или заставлю все инструкции по ТБ с нуля написать, - ласково, стараясь не пугать Локи, произнес он. Локи отозвался радостной тирадой.