Я учился жить...

Гараж, в котором Илья намеревался лечить пепелац Стаса, располагался не очень далеко от его квартиры в окружении похожих неказистого вида сооружений. У некоторых стояли машины разной степени дряхлости, обреченно позволяя хозяевам ковыряться в своих внутренностях. Некоторые из машин выглядели обнадеженными. Илья подъехал к своему гаражу и остановился. - Так, вылезаем, делаем благочестивую мину и готовимся восхищаться, - предупреждающе посмотрел он на Стаса и сурово сдвинул брови. Стас закатил глаза и открыл дверь. Скатить легкий мотоцикл с прицепа было делом пяти минут, даже учитывая все страховочные ремни, которыми ранее с похвальным усердием обмотал его Стас под чутким руководством Ильи, не удосужившегося помогать ему. Стаса немало позабавила самоироничная царственность Ильи; против воли на его лицо наползала усмешка, которую он тут же прятал, подозревая, что Илья тут же сменит модус поведения на что-то куда более жалящее. А пока – пока Илья был не просто доступен, он был дружелюбен. Илья открыл створку двери, выкрикнул ответное приветствие пожилому «Кулибину», выглянувшему из-под капота убитого шедевра советского автопрома, и кивком велел Стасу закатывать его мотоцикл в гараж. - Еще раз предупреждаю: восхищаться на расстоянии и активно, руками трогать только после предварительной дезинфекции. Можно хлопать в ладоши, издавать междометия и вообще имитировать восхищенного имбецила. Ясно? –преградил он путь Стасу. Стас остановился, выпрямился и закатил глаза. - Восхищаться роскошной ржавчиной, покрывшей твой фап-объект? Или элегантными вмятинами на его тусклых боках? – снисходительно поинтересовался он. - Что бы ты понимал, ребенок, - хитро прищурился Илья. – Демонстрирую. Он посторонился, чтобы дать Стасу пройти, и когда тот оказался в помещении, коварно включил свет. - Да чтоб тебя! – рявкнул Стас, на секунду ослепший от внезапно яркого света. Проморгавшись и убрав руку от глаз, он выдохнул: - Вау! Реальный харлей? - Младенец, - Илья положил руку ему на плечо. А рука у него была тяжелая. Илья еще и оперся о плечо Стаса, упорно придавливая его к земле; Стас не давался. – Ты еще и читать не умеешь. Какой харлей? Он толкнул Стаса к мотоциклу. - Читай, желательно по буквам и медленно. Про «с выражением» тоже не забывай. Ита-ак? Стас искоса посмотрел на него и криво улыбнулся. Но мотоцикл привлекал его несоизмеримо больше, чем желание достойно ответить на ехидства Ильи. Он обошел мотоцикл два раза, опустился на корточки, с умным видом разглядывая детали, провел рукой по сиденьям. - Понял, как должна выглядеть настоящая машина? – интимно проговорил Илья, нагнувшись аккурат над его ухом. Стас повернулся к нему, оказываясь в паре сантиметров от его лица. – Это, мой друг, суровый российский «Урал», тоже легенда, чтобы ты знал, и как бы не покруче этой твоей импортной жестянки с характерным моторным пердежом. - Он хорош, бесспорно хорош, - Стас огрызнулся глубоким голосом. – Но ты меня сюда приволок, чтобы своим агрегатом у меня перед носом помахать, или все-таки чтобы разобраться, что с моим пепелацем не так? Илья засмеялся, довольным, сытым смехом, выпрямился и обошел мотоциклы. - Уел, - добродушно признал он. – Скидывай куртку. - Что, прямо сразу? – в Стасе неожиданно взыграло почти незнакомое азартное веселье, вознося его к небесам и выпуская на свободу его привычную красноречивость, которая пребывала в коме рядом с Ильей. – Даже замуж не позовешь? Он взялся за бегунок молнии на куртке и сделал пару движений вверх-вниз, многозначительно шевеля бровями. - Будем считать, что ты на смотринах, проказник, - ухмыльнулся Илья, потянулся к стеллажу за своей спиной, взял пару перчаток и швырнул их Стасу. – Надевай, шалунишка, обезопашивайся. Стас не набросился на Илью, не заорал на него и не хлопнул дверью ни разу за все три часа, которые он под чутким руководством Ильи починял свой мотоцикл. Сам же базилевс восседал на продавленном кресле, возложив ноги на сиденье своего «Урала», требовал не только педантичного выполнения своих инструкций, но и регулярных кофе и пожевать. Изредка он вставал, потягивался, перегибался через плечо Стаса и комментировал его действия; и Стас с трудом давил в себе желание взять гаечный ключ поувесистей и возразить ему с подобающим случаю темпераментом. Илья выпрямлялся, потягивался и снова устраивался в кресле, чтобы продолжить назидания из глубины своего трона. Стас подозревал, что стер зубы как минимум наполовину, но звук без капризов заводившегося и мерно работавшего двигателя своего Кавасаки зазвучал подобно райским песнопениям. - Ну, и как ощущения? – поинтересовался Илья, становясь рядом с довольно и немного смущенно улыбавшимся Стасом, который стянул перчатку с одной руки, но забыл проделать эту процедуру с другой. В ответ Стас лишь дернул плечом. – М-да. Я так понимаю, восторгов, слез признательности и клятв в вечной преданности я от некоторых неблагодарных желторотиков не дождусь, - философски заметил Илья. – Вот она, неблагодарность современной молодежи во всей ее красе. - Не все же вам, старикам, свою благодарность на всех перекрестках изливать, - без особого энтузиазма огрызнулся Стас, в задумчивости стягивая вторую перчатку. Илья следил за его руками с необъяснимым интересом, как будто это было самым увлекательным действом, которые он лицезрел в последние -дцать лет. – Предложение есть, - Стас задумчиво посмотрел на свой «Кавасаки», на его «Урал» и наконец на самого Илью. - Давай, жги, - Илья сложил руки за спиной и принял благочестивый вид. - Как насчет отметить починку моего пепелаца достойными случаю возлияниями? – Стас глядел на Илью, прищурившись и многозначительно улыбаясь. - В смысле обмыть? – ухмыльнулся Илья. – Так я завсегда за. Предлагаешь сейчас сходить, али на пути в мою берлогу заглянуть в супермаркет? - Можно и ко мне поехать. Я только вчера закупился. - Самостоятельный какой. Ценный кадр, прямо таки, - не сдержался Илья. - Какой есть, - пожал плечами Стас и поднял голову, глядя прямо на стоявшего совсем близко Илью. – Ну так как? - Лучше ко мне. – Илья отозвался глуховатым голосом, глядя на него неожиданно жаркими глазами. - А почему не ко мне? – зачарованно прошептал Стас. - А потому что вы, желторотики, любите полуфабрикатами пробавляться, - прошептал Илья. – А мы, старпёры, не уважаем ничто так, как оригинальный, неиспорченный, аутентичный продукт. - Неправда ваша, барин, - пробормотал Стас, подаваясь вперед, глядя неотрывно в его глаза. – Ценим. Илья чуть отклонился назад. - И что же вы цените, молодой человек? – насмешливо спросил он. - Надежность, - Стас потянулся к нему. - Вот как? – криво усмехнулся Илья. – А еще что? - Качество, - Стас отбросил перчатки и сделал совсем короткий шаг вперед. - Да что ты? – Илья сделал тот же самый шаг, но назад. – Все? Или еще что? - Постоянство, - выдохнул Стас, наступая. - В младые девятнадцать? – насмешливо поинтересовался Илья. Стас замер и уставился на него прищуренными глазами, плотно сжав губы. - Представь себе. Он хотел многое объяснить. Например, что он терпеть не может менять мебель, что даже в квартире, доставшейся ему на восемнадцатилетие, расставил мебель в спальне так, как она до этого стояла в его комнате в родительской квартире - как будто это было интересно Илье. Что это был не первый раз, когда он отгонял бы мотоцикл в сервис-центр, но расстаться с ним, как ему уже не раз предлагали, он не мог, потому что привык и находил даже в его капризах свой особый шарм. Но Стас боялся, что Илья только развеселится от такой глупости. Что он очень долго сходится с людьми, но потом не может не доверять им, вон, тому же Самсонову, например. И что несмотря на поверхностное знакомство с Ильей, он отлично видит все его недостатки, но разве это имеет значение? И точно также он видит, что Илье не все равно, а как раз наоборот, потому что для человека, пытающегося убедить всех в полном безразличии к Стасу, он слишком агрессивен. И что именно его неспешность привлекает Стаса, потому что... потому что она его привлекает. Потому что он понимает, что Илья за здорово живешь его третирует, и совершенно незаслуженно причем, но какая разница? Стас стоял перед ним, замерев, почти готовый к активным действиям. В лице Ильи что-то изменилось. Куда-то делась сиюминутная кривая усмешка, куда-то делась постоянная вальяжность. Он изучал Стаса полыхавшими на каменном лице глазами. - И входит в это постоянство тихая семейная жизнь без эксцессов, катаклизмов и шатаний до утра по всяким борделям? – прошептал он. У Стаса расширились глаза. - Еще как, - по секундном раздумье признался он. - И еженедельные закупки? - Ага, - у Стаса приоткрылся рот, а в глазах загорелся новый, радостный огонь. - И уборка? – ехидно продолжил Илья. - А Самсонов? – злорадно улыбнулся Стас. Илья широко улыбнулся в ответ. - Он только до Нового года в кабале, - отозвался он, подаваясь вперед. - Придумаешь что-нибудь, - скороговоркой проговорил Стас, тянясь к нему. Илья, смирившийся с неизбежным, с наслаждением положил руку ему на затылок и притянул голову к себе. - Посмеешь на сторону посмотреть – прибью, - прошептал он Стасу в губы, перед тем как начать глубокий, основательный и жадный поцелуй. Стас не вслушивался в эту фразу – ему она была ни к чему. Внезапно Илья оттолкнул его от себя. - Ну что там? – рявкнул он, очевидно услышав что-то, что прошло совершенно мимо ушей Стаса, и пошел к воротам. Выйдя из гаража, он заговорил с кем-то, через пару минут заглянул в гараж и бросил Стасу: - Я сейчас. Стас кивнул согласно, опустился в кресло, опустил голову на руки, закрыл глаза и с облегчением выдохнул. Ноги у него были ватными, руки дрожали, грудь разрывало от эмоций, голова была пустой до звона, губы ныли, в паху ломило и до тоски хотелось домой. Внезапно появившийся перед ним Илья пнул его ноги. - Так, встаем, собираемся и едем домой, пока еще один очумелец не потребовал рецепт вечной молодости для своего мафусаила, - зло проговорил он. – Бегом! – рявкнул он, когда Стас поднял лицо и посмотрел на него непонимающими глазами. Постояв секунду, другую, третью, Илья опустил руку ему на голову, провел ей по плечу и обхватил затылок. – Вставай, кому говорят, - с особой, интимной интонацией проговорил он, наклоняясь, - сваливаем, говорю. Стас тряхнул головой, высвобождая ее из руки Ильи, и огромным усилием воли собрался с силами. Он встал на подкашивающихся ногах и уставился на Илью. Тот подхватил его куртку, терпеливо дождался, пока Стас сообразит, как ее надевать, лично застегнул молнию и вытолкал на улицу. Закрыв гараж, он сел в машину и рванул с места. - Придурки решили, что я все знаю, вот просто все, особенно как из тридцатилетнего ведра с болтами сделать лимузин класса люкс, - раздраженно пояснил он. – Сейчас прицеп отгоним, и домой. Стас слушал краем уха. У него внутри постепенно выкристаллизовывалось осознание того, что ему предстоит нечто совершенно новое, с человеком со змеиным характером, нечто, где у него будет не очень много прав, но очень много обязанностей, где от него будут требовать, редко поощряя, толкать вперед, к новым достижениям, к новым вершинам, где он сможет еще большего добиться, и совершенно игнорировать неудачи, пожимая плечами так, как только Илья может, ухмыляясь так, как только он может, совершенно легкомысленно оправдывая Стаса, когда он сам бы себя ни за что не простил, и делая блинчики вместо тысяч слов утешения. Он смотрел перед собой, глядя на дорогу и не видя ее, почти не удивился, когда Илья вытащил его из машины, представил своим знакомым – другим, не тем, у кого брали прицеп, представил его как пижона, который ездит на блохе вместо нормального мотоцикла, усадил обратно в машину и поехал домой. Стас не рисковал смотреть в сторону Ильи и терпеливо, пусть и из последних сил, дожидался, когда наконец они окажутся дома. Илья закрыл дверь квартиры и прислонился к ней. Стас повернулся к нему, оглядывая совершенно иначе и изучая заново. И Илья смотрел на него иначе – как собственник, присматриваясь, где ставить тавро, оценивая, как лучше всего использовать, и одобряя сложное, но правильное решение. И Стас ответил ему таким же взглядом, оценивая, присматриваясь и одобряя. Он сделал шаг вперед, другой, и через полсекунды они целовались. Сначала жадно, потом осторожно, потом основательно. Стас теснил Илью к спальне, тот ухмылялся ему в рот, шептал пошлости, рассказывал, как он нагнет золотого мальчика, в каких позах поимеет, Стас неторопливо стягивал с него майку, стягивал джинсы и заново, на правах владельца знакомился с татуировками, которых и на бедрах у Ильи было немало, и изучал их, следя за тем, как Илья вздрагивает, повторяя ласки, чтобы проверить, отличаются ли реакции, удивляясь тому, насколько по-новому все ощущается теперь, и наслаждаясь в полной мере, без всяких «если» и «но». Илья время от времени перехватывал инициативу, просто для того, чтобы развлечься и отвлечься, сбавлял темп, лаская Стаса ленивыми, долгими, чувственными ласками и сыто ухмыляясь, когда решал снова вернуться к его рту. Стас скрежетал зубами, но любая мысль о том, чтобы получить желанное быстрей и энергичней, воспринялась бы им как кощунство. Ему нравилось принадлежать, ему нравилось обладать, и спешить было некуда. Илья сослал Стаса в душ, а сам отправился на кухню, потому что любовным щебетанием сыт не будешь. Он тихо порадовался, что у него будет пара минут передышки, за которые он попрощается с одинокой жизнью. С другой стороны, Стас не тот человек, который рвется к разнообразию. Одни его черные джинсы чего стоят: джинсы могут быть любого цвета, при условии, что этот цвет - черный. И майки. Илья усмехнулся. Ему было странно оглядываться назад, на все свои три с половиной десятка лет, в течение которых он отвоевывал свою независимость, чтобы оказаться по рукам и ногам повязанным желанием обладать, ему было странно смотреть на себя на этой кухне после странно стабильного секса, ухмыляться, прислушиваться к шуму душа и ждать, что к нему присоединятся. Илья посмотрел в потолок и глубоко вздохнул: еще одно совершенно новое ощущение – расставлять приборы на двоих человек. Стас вошел на кухню, придерживая на бедрах полотенце. Илья, жевавший краюшку хлеба, стоя у разделочного столика, склонил голову и с интересом осмотрел его. - Тепло ли тебе, молодец, тепло ли тебе, красавец? – довольно улыбнулся он, протягивая Стасу руку. - Я вот чего подумал, - хладнокровно произнес Стас, не думая приближаться. – Замуж ты меня хотя бы для приличия звать будешь? - Так по дефолту, мил человек, - Илья прищурился. – Иначе не было бы тебя сейчас тут. Или тебе нужны парные татуировки в знак вечной и неразрывной связи? Стас оглядел его с головы до ног и снова вернулся к его лицу. Подумав, он отрешенно спросил: - А пирсинг не лучше? Илья подобрался. - Это больно, - упреждающе произнес он. Стас в ответ хищно прищурился.Илья обреченно покачал головой. - Сам будешь висюльки выбирать, - мрачно буркнул он. Стас в ответ довольно улыбнулся и сел за стол. Немного подумав, поразглядывав предплечья Ильи, он сказал: - Или татуировки? Илья облегченно вздохнул. Генка избегал любого контакта с Глебом тет-а-тет целых три дня. Конечно, воскресный вечер был вполне мирным, Оскар был почти счастлив, что Локи был в полном порядке и не вызвал шквала негативных эмоций со стороны временных попечителей, и выглядел удивительно расслабленным – Генка отлично определял, нравится ли ему что-то или нет, по почти незаметным признакам, и у Глеба Оскар был раскован и получал от общения искреннее удовольствие. Но Кедрин обещался убить Генку, и медленно. А он свое слово держит. И поэтому Генка не рисковал целостностью своей шкуры; только любопытство было сильней его. Макар, который вел себя как ни в чем не бывало, Глеб, который вел себя как ни в чем не бывало, и общая умиротворенность. А ведь Глеб безо всяких обиняков был осведомлен, что и как его питомец вытворил в его отсутствие. И все равно дальше? Делать вид, что ничего не случилось? Или Генка снова чего-то не замечал за непроницаемым притворно безликим Кедринским фасадом? А ему хотелось знать, ему очень хотелось знать, что и как ощущал Глеб, безо всякого смущения настаивая на том, чтобы Макар присутствовал при посиделках. И простое человеческое любопытство: что у них там за отношения? Оно значительно усилилось после воскресного ужина, потому что до него Макар был всего лишь объектом любопытства, объектом наблюдения, но объектом. Генка знал о нем куда больше, чем Глеб, и наверняка продолжал знать куда больше, потому что едва ли Глеб удосуживался расспрашивать или иначе разузнавать о таких мелочах, как школа, в которой этот приблудыш учился, секции, кружки, аттестаты, вступительные баллы, секта, к которой относила себя его мать, педиатр, к которому упрямо таскался Макар, хотя и к педиатрии вьюнош не имел более никакого отношения, и до педиатра было куда дальше, чем до студенческой поликлиники, даже торговые центры, где он покупал себе одежду. Генка не мог не отметить многочисленных сходств с ним – отсутствия отца, упрямо поднимавшейся на ноги матери и полной и тотальной самостоятельности и в выборе жизненного пути, и в его взрослении. Да и карьерно им обоим было не на кого рассчитывать. Генка знал многое о Макаре, но Генка не знал Макара. Познакомившись с ним поближе, он уже не мог рассматривать его как что-то; Макар стал персоной, даже персоналией, и Генке понятна стала добродушная обреченность Ильи, который пусть и закатывал глаза, говоря о нем, но расплывался в улыбке, когда Макар появлялся в поле зрения. Отчасти Генке стала понятна и скрытая поощряющая усмешка, которой награждал его Глеб, обращаясь к нему. Потому что за то, как улыбался Макар, лучась не только глазами, но носом, ямочками на щеках и своим гоблинским острым подбородком, можно было и потерпеть его предприимчивость, разрушительную временами. Оскар – и тот признал в полудреме, что они оба уникальны, и он бы с удовольствием сделал бы по паре их портретов, причем Глеба скорее всего запихнул бы в постановочный, а за Макаром пошпионил бы: парнишка скорее всего утратил бы львиную долю своего очарования в студии и под прицелом объектива. Генка, поразмыслив, признал правоту Оскара, припоминая и отличное владение собой Глеба, и искрометную непосредственность Макара. И все-таки, неужели у них ничего не изменилось? Вспоминая Глеба в первый месяц после смерти Дениса, даже первый год, его механическое поведение, и сравнивая с ним сегодняшним, Генка не мог не отметить, что Глеб не только выглядит лучше – он выглядит живым. Нет, это было не то неподдельное увлечение, не те незаметные постороннему человеку связи, которые соединяли его с тем парнем в свое время, даже если они стояли на всякого рода корпоративах по разные стороны помещения, и не было того света, озарявшего его лицо изнутри. Но Глеб снова жил, и его внимание к Макару было неподдельным, искренним. Генка не мог ничего с собой поделать; он отлично осознавал, что лезет не в свое дело, что Глеб имеет полное право послать его ко всем чертям, но ему было до судорог интересно, что за мотивация и что за объяснения позволили Глебу так легко не обращать внимания на нелояльное поведение Макара. Вроде же он радел о стабильных отношениях, и ценил их, не мог не ценить. И тут – так просто спустить с рук? Или Глеб снова видел, знал и принимал что-то эзотерическое, что-то не до конца рациональное, что и позволяло ему смотреть глубже, видеть больше и быть куда более гибким, чем простые смертные? Вон и Тополев относится к его мнению куда уважительней, чем многие, многие другие крупные капиталисты к своим штатным юристам разной степени главности. Была и еще одна причина, которая подмывала Генку привязаться с расспросами ко Глебу, и чем дольше он пытался самостоятельно найти ей объяснение, тем больше терялся в догадках. Как бы он неплохо разбирался во всех этих поведенческих штуках, типах личности и прочей лабуде – noblesse oblige, никуда не денешься, приходится не только чуйку тренировать, но и мозг. Но кое-что оставалось в нем загадкой. И в последнее время загадкой были его собственные отношения. Генка вспоминал, как он поначалу скептически хмыкал, когда тот парень въехал в квартиру Глеба, специально для этого им купленную. Мол, перебесятся, ничего серьезного, Кедрин натешится, тот тоже вернется к вольной жизни. Но нет, это длилось. На осторожные попытки выяснить мнение Тополева Генка с немалым удивлением узнал, что шеф как раз не против. Он только и велел прикрывать, если что. Но этот зануда Кедрин сам был вполне осторожен, и особых усилий от Генки не требовалось. Генка тогда долго думал, что шеф непрост, ой как непрост, недаром он так либерален. Но Тополев только приподнимал брови на любые его попытки поговорить на тему прав и свобод ЛГБТ и советовал заниматься своими непосредственными обязанностями, а не разводить турусы на колесах. Когда Генка узнал о совершенно идиотской и совершенно неожиданной смерти от инсульта молодого и здорового в общем парня из PR-отдела на пикнике за городом, он встревожился, а потом чуть ли не с благодарностью выслушал резкий приказ шефа следить за Кедриным не спуская очей. И снова он удивлялся: неужели никто, кроме него, не замечает, что Кедрин держится по эту сторону жизни невероятным усилием воли? Тополев старался не смотреть на Глеба слишком часто и встревоженно и делал вид, что не замечает ничего удивительного в прозрачных глазах и внезапно поседевших висках – мало ли чего? Генка околачивался слишком часто около куда более молчаливого и совершенно безразличного, чем до этого, Глеба, пытался его расшевелить, нагло флиртовал, без особого удивления встречал очень корректный и непреклонный отпор и удивлялся, что у Кедрина не было личной жизни. Причем не просто не было в том смысле, что он поставил крест на относительно постоянных отношениях, довольствуясь услугами шлюх. Но и покупного-продажного не было, чего Генка понять не мог, несмотря на всю широту своих взглядов. Или именно эта самая широта взглядов и ограничивала его точку зрения, не позволяя видеть что-то, что было Глебу очевидно? А потом появляется этот рыжий Самсонов, ничего общего с Денисом Станкевичем не имевший: где Станкевич был хорошо воспитан, даже манерен, этот Самсонов был искренен до дикости, где Станкевич был отполирован, щеголеват, даже лощен, этот рыжий пройдоха был взъерошен, где Станкевич был аристократично сдержан, Самсонов был порывист, то есть питомец полностью выбивался из типажа, следования которому можно было бы ожидать от Глеба, и только одно у них было общим: маниакальная забота о квартире Глеба, на которую сам ее владелец не обращал внимания. Генка чуть не морщился, вспоминая, как поначалу сбил не одну пару кроссовок, следуя за этим рыжим по всем стройрынкам и против воли восхищаясь агрессивной энергией, с которой тот тащил в чужое гнездо предметы, которые находил приемлемыми. И после огромного промежутка тихого и от этого вызывавшего куда большее уважение своей неприметностью траура в жизни Глеба появляется вот такой исключительно неподходящий по типажу тип, и тот начинает улыбаться, и шеф выталкивает его в отпуск, не опасаясь более за душевное равновесие своего очень высоко ценимого кадра. Генка недоумевал, но это было не его личное дело, как он пытался себя убедить. Личным оно стало, когда появился тот прекраснокудрый Адонис. Генка расценил прыжок Макара в сторону чуть ли не как личное оскорбление и очень сильно хотел познакомиться с парнишей и познакомить его со своими кулаками. Единственным, что сдерживало его, была реакция Глеба. Которая вполне предсказуемо его удивила. Хотя, и Генка понял это немного позже, знакомясь с ней, она не вызвала недоумения. Потому что к тому времени, как они выбрались пить пиво, Генка уже был знаком с Оскаром, и все, что он выкладывал Глебу, примерялось на него самого. Чисто теоретически но только теоретически! Генка допускал возможность своего похода налево: ну с кем не бывает? И он очень хотел надеяться, что если не приведи Локи Оскар об этом узнает, то он отреагирует на это так же, как и Кедрин, то есть снисходительно. Размышления размышлениями, умствования умствованиями, а единственным критерием в определении относительно верных ответов в данной ситуации было и оставалось мнение Глеба. Генка мог немало мыслеблудств приплести, но все-таки ему хотелось знать, что по этому поводу думает сам Кедрин. И движимый неискоренимым любопытством, он вошел в опустевшую уже приемную господина Кедрина своей фирменной бесшумной походкой и бравурно отстучав по двери приветствие, широко распахнул ее. - Дорогой ты мой Глеб Сергеевич! – торжественно провозгласил он. – Я пришел, чтобы понести достойное наказание за мое самоуправство и за мое достойное всякого порицания легкомыслие, с которым я обременил без сомнения уважаемого человека и отяготил его столь скудное свободное время. – Генка неторопливо направился ко столу, довольно улыбаясь и пристально изучая Глеба как бы в дружеской усмешке прищуренными глазами. Глеб приподнял брови. - И долго ты готовил эту речь? – сухо поинтересовался он. Генка застыл и сложил на груди руки. Скорбно повесив голову на грудь, он посмотрел на него печальными глазами. - Неубедительно, да? – тяжело вздохнул он. Глеб посмотрел на бумаги, лежавшие перед ним на столе. - Я боюсь спрашивать, что еще ты от меня хочешь, - меланхолично сказал он и кивком указал на кухню. – Пирогов нет, есть печенье. - Я пиццу заказал, - оживился Генка. Глеб нахмурился. - Никаких питомцев на этих выходных, - предупредил он. – Иначе я озадачиваюсь в присутствии Тополева, А-Сэ и Петухова, так ли много ты делаешь, как имитируешь. Они наверняка с радостью подхватят тему. - Ни-ни! – радостно воскликнул Генка, плюхаясь перед ним в кресло. – Оскар меня убьет, если я подвергну его Локи еще одному стрессу расставания с обожаемым хозяином. – А вот и пицца! Я делаю кофе. Глеб не хотел этого признавать, но был вынужден: он был благодарен Генке за бесцеремонность. Сидеть за столом, освобожденным от бумаг, есть пиццу и запивать остывающим кофе было приятно. Генка рассказывал так, как только он умел, как они провели выходные, восхищался тем, каким послушным Локи вернулся и как Оскар уже жаловался в недавнем телефонном разговоре, что Локи что-то там испортил в месте, в которое добраться невозможно. Глеб усмехался, слушая рассказ о своем знакомом хорьке, и не хотел думать, что еще Генке от него понадобилось. - А Макар твой к Локи буквально за пару дней неслабо привязался, - небрежно заметил Генка, широко улыбаясь и следя за Глебом. - А Макар тебе покоя не дает, - устало отозвался Глеб. – Что тебе еще хочется узнать? - Ничего от тебя не скрыть, дорогой ты наш Глеб Сергеевич, - притворно восхитился Генка. – А хочу я всего-навсего узнать, вы вместе или как? Глеб смотрел на Генку и думал: послать ли его к лешему или все-таки отблагодарить за отвлечения – и на выходных, и сейчас. - А чего бы тебя это интересовать должно? Генка по-прежнему улыбался. Но глаза у него были не радостные. Настороженные, выжидающие, внимательные. И жаждущие. Глеб вздохнул. - С чего ты взял, что тебя это должно интересовать? – спросил он. - Вдруг поможет, - дернул плечами Генка. - Не думаю, что мы с Оскаром так уж похожи, - предупредил Глеб. - А если простое любопытство? – усмехнулся Генка. Глеб откинулся на спинку кресла и уставился на Генку. – Нет, правда. Не понимаю. Ты вроде был настроен предпринять какие-то действия. Но твой питомец по-прежнему пользуется твоим расположением и ведет себя как ни в чем не бывало. Ты отпустил свои воспитательные намерения по воде? - Ген, объясни мне, с чего ты взял, что я хочу делиться с тобой своими намерениями, - грустно поинтересовался Глеб. - Потому что я твой самый лучший, самый преданный, самый надежный друг? – мгновенно отозвался Генка. Глеб засмеялся. - Только если так, - пробормотал он. – Как тебе объяснить-то. – Он молчал, тихо улыбаясь и поглаживая ручку чашки. – Ты все ждешь, что я признаюсь, что Макар – замена... – Глеб набрал полную грудь воздуха. – Замена Денису. Зря. Не замена. И он никогда ей не станет. Я был бы не против, если бы Макар был моим братом, возможно племянником. Но мои племянники воспитываются в несколько иных условиях и в несколько ином отношении к обществу. Я не могу помочь этой моей симпатии к нему, и ты тоже к нему расположен, да? – Глеб посмотрел на Генку потемневшими и потеплевшими глазами, дождался кивка и продолжил. – Мне нравится заботиться о нем. Ему нравится заботиться обо мне. Разве этого мало? - А... – Генка попытался подобрать слова, но в конце концов ограничился простым: - А секс? Глеб пожал плечами. - Так вы вместе или просто... – Генка развел руками. - Честно? – развеселился Глеб. Генка яростно кивнул головой. – Не знаю. - Как не знаешь? – оторопел Генка. – Ты – и не знаешь?! - Правда, не знаю. Макар влез ко мне в спальню и обосновался там. Я это принял. Потом он гульнул, я его выгнал, он это принял. Теперь пусть он решает, надо ли ему возвращаться к тому, что было, или проще оставить такие отношения. Меня устроит любой вариант. А... секс, - передразнил он Генку, - можно добрать и на стороне. - Думаешь, он вернется? – безнадежно поинтересовался Генка. Глеб пожал плечами и промолчал. – Он тебе нужен? Глеб снова пожал плечами и опустил глаза на чашку. Генка помедлил немного, но понял, что больше он ничего не дождется. По крайней мере, ничего внятного. Он встал, сделал еще кофе. Глеб посмотрел на него и молча кивнул в знак признательности. На столе стояли пустые коробки из-под пиццы. В кабинете было тихо и светло. Генка молчал и сосредоточенно хмурил брови. Глеб молчал и рассеянно вертел на блюдце чашку. За окном сгущалась ночь.