Конвергенция

      Гэвин сжал в руке игрушечного молотильщика, наблюдая за тем, как просвет надувшейся пузырем резины с мерзким чавканьем наполнился прозрачно-голубой, блестящей от обилия глиттера слизью.       Он сжал руку еще раз и еще раз, с каждым новым все сильнее задаваясь вопросом того, что вообще толкает людей на создание таких вот игрушек: карманных, карикатурно-милых молотильщиков с начинкой из блестящей слизи, например? С другой стороны его донимал вопрос о том, почему, выбирая между хорошим контрабандным джином и нелепым антистрессом, он выбрал антистресс?       Гэвин вновь сжал пальцы, исподлобья покосившись на слишком пристально за ним наблюдавшего паренька, который тут же предпочел ретироваться, смешавшись с суетной, привычной для порта толпой.       Гэвин околачивался тут уже порядка получаса, в ожидании того, пока нерасторопная команда очередного грузового корабля набьет трюм своего железного уродца разного рода ящиками, о содержании которых интересоваться не то что не следовало, а как-то даже не хотелось. Его план переезда на Хаварл своей актуальности не потерял, и Гэвин планировал начать его исполнение в самое ближайшее время – только ящики погрузят, и можно начинать.       Он прождал в квартире Невии два дня, ожидая того, что с минуты на минуту к нему на порог заявятся сиятельные мальчики в белой броне, но Девятый, судя по всему, поумерил свои аппетиты, прислушался и решил больше его не тревожить понапрасну. В какой-то мере это было даже обидно: по закону подлости – кажется, когда-то это называли “законом лестницы” – все лучшие оскорбления и издевки пришли Гэвину на ум именно тогда, когда он отошел далеко от аванпоста, и он полагал, что эти самые издевки сможет высказать, когда за ним придут в очередной раз. Но в очередной раз никто не пришел. Ни через день, ни через два.       Возможно еще, что Гэвина мучила очень некстати очнувшаяся совесть, в аккомпанементе прорезавшегося будто из ниоткуда голоса ответственности, который как бы между прочим настаивал на том, что не такой уж он и мудак, да и мосты, которые на словах он нещадно сжег и уничтожил, на деле стоят целые и нетронутые, и вообще зря это он делает вид, что ничего подобного не знает и не ощущает – себя-то обмануть сложно, кто бы там что ни говорил.       Гэвин еще раз чавкнул нелепым антистрессом и, наблюдая за завихрениями блесток, пытался понять, насколько вообще нормально убеждать себя в том, что на самом деле ты тот еще ублюдок и темная личность? Нормальные люди, кажется, называли подобное психическим отклонением, но это вовсе не точно. Гэвин же о степени своей нормальности объективно рассуждать не мог (но условно держался мысли о том, что он здоров и разумен) и потому бездумно чавкал игрушкой, даже не замечая того, как окружающие косятся на него с плохо скрываемым раздражением.       — Гэвин?       Он приподнял голову, рассматривая нарисовавшуюся в отражении стекла перед ним фигуру.       Невия.       Запыхавшаяся. Пыльная. Прямо у него за спиной.       Ну спасибо, мироздание, это, стоит думать, и есть твой ответ и знак свыше на все риторические вопросы? Или, скорее, это даже было чем-то вроде второго шанса, о котором он, как раз-таки, не просил даже. Хотя, как знать, мало ли что люди неосознанно загадать могут.       — Гэвин, — твердо повторила она, обойдя скамью сбоку и становясь напротив него тощенькой, но оттого не менее грозной скалой. — Ты действительно собираешься просто сбежать?       Гэвин, не отвлекаясь и не поднимая головы, наблюдал за мельтешением блесток. Он даже представить боялся, что Невия сделала для того, чтобы обо всем разузнать: она, может, и была хорошим хакером, но шифровки информации за авторством Девятого смог бы, верно, взломать только Серый Посредник, да и тот – с душевным скрипом. А вот с учетом того, что Невия и Девятый были самыми упертыми и твердолобыми баранами на его памяти… Да уж, должно быть, занимательная была битва.       И да, теперь он действительно не был уверен в том, так ли сильно он хочет сбежать. Он думал об этом все те два дня, что сидел у Невии в квартире, и думал об этом сегодня с самого утра, и вот к нему приходит Невия – милая, такая разумная и дальновидная Невия – и смотрит на него не с осуждением, не с презрением и не с брезгливостью даже, а с жалостью, как можно смотреть на потерянных детей, мечущихся под ногами взрослых.       И дело-то было даже не в угрозе создания биологического оружия, не в последующем точечном геноциде и не в том, что все это обречет Инициативу и три сотни тысяч колонистов на фатальный провал, а в чем-то эгоистически личном, о чем Гэвин предпочитал не думать, боясь отхватить диабет из-за слащавости собственных измышлений. Чувственность все еще плохо ему поддавалась.       — Не хочешь говорить ты, буду говорить я, — Невия, раздраженно щелкнув мандибулами, подняла руку, активируя омни и перекидывая на омни Гэвина некий файл. — Слушай, может, хоть это человечность твою растолкает. Ты на меня не смотри, Гэвин, а слушай.       Спорить было бесполезно. Да и зачем? Гэвин раскрыл файл и вывел звук на гарнитуру, прикрывая глаза, чтобы абстрагироваться от мельтешения тел.       Присланная ему запись – откровенно дерьмового, стоит сказать, качества – явно была фрагментом переговоров вырванного из внутреннего канала связи АПЕКС. Сквозь шум пальбы и окрики на незнакомом языке помехами прорезался голос третьего солдата, докладывающего о том, что он вышел на одну из баз Роекаар и что, вкратце говоря, творится там какой-то лютый пиздец с конкурсами на выбывание и прочими кровопролитными забавами; что база здоровая, что террористы воинственные до умопомрачения и что прут они, что тараканы, чуть ли не из всех щелей в количестве куда большем, чем предполагалось изначально.       Запись обрывалась сухим приказом Девятого: “Жди”.       Не человечность, конечно, и даже не совесть, но что-то тонкое и чувствительное, трепетное, сжалось у Гэвина внутри, заставив одновременно испытать страх и возмущение.       Он поднял глаза на Невию, не замечая, что несчастного молотильщика в его руке откровенно расплющило от того, с какой силой он сжал пальцы. Синего поблескивания биотики, покалывающего пальцы и запястье здоровой руки, он также предпочитал не замечать.       — Только не говори, что он пошел туда только с этим придурком Джонсоном и тем, вторым.       — Не только. Он взял несколько ангара из тех, что охраняли аванпост и группу присланных от “Коллектива” людей, но я сомневаюсь, что этого будет достаточно. Точнее нет. Я уверена, что этого будет недостаточно. Их убьют, Гэвин, всех. Может, быстро, а может, медленно, потом насадив их головы на пики. А может, и не убьют, может, оставят в качестве скота и материала для тестирования эффективности штамма, а потом будут наблюдать за тем, как они будут разбивать свои головы о стены.       Гэвин невольно поежился и опустил взгляд в пол, искусственными пальцами зарываясь в волосы и стараясь не представлять себе всей той в красках расписанной правды, которую только что озвучила Невия. А после приподнял голову, замечая, что на грузовой корабль грузят последние контейнеры и теперь уже глубоко задумался, хмурясь и морщась.       “Все как в старые-добрые времена, да, Гэв? Ты пытаешься опуститься на дно, а какой-то пластиковый придурок невольно призывает тебя к трезвомыслию”.       Гэвин фыркнул, убрал многострадальный антистресс в свободный карман пояса и поднялся, хмуро покосившись на Невию – та, на удивление, не торопилась с комментариями, молчаливо скинув Гэвину необходимые координаты.       — Присмотри за тем, чтобы эти придурки не свалили с моими вещами. Я скоро вернусь и думаю, что твоя помощь лишней не будет.       — Удачи, Гэвин. О, и да… — он приостановился, оглядываясь через плечо и инстинктивно ловя брошенные ему ключи. Невия улыбалась настолько выразительно, насколько то вообще было доступно турианцам, и стоит думать, ничего шибко доброго в этой улыбке не было. — Ты ведь не думал, что поедешь туда один?

. . . . . . . . . . . . .

      — Ща мы этим выродкам бошки только так посшибаем, ага?       Дейзи, как того требует классика взаимоотношений, в их давнишней ячейке была самой конченой. Гэвин давно уже взял на веру истину о том, что если с мужиками договориться еще было как-то можно, то баба в гневе (или боевом запале, называйте как хотите) была подобна нестабильной, кустарной бомбе – ебанет в любом случае, но если успеешь отбежать достаточно далеко, то, возможно, не зашибет совсем.       Когда-то Дейзи хотели пригласить в N7, а потом она выбила своему капитану челюсть за то, что тот лез с едкими комментариями к какому-то из ее боевых камрадов. В N7 Дейзи так и не попала, но с тех пор конченность ее никуда не делась, цветя, пахня и толкая в авантюры – она была той еще королевой воинов, которая не отрезала кеттам уши только потому, что у них ушей этих не было в принципе.       На заднем сидении, непривычно молчаливые, сосредоточенные и похожие, как головоломки из серии “найди пять отличий”, сидели братья-близнецы Виктозис – Саргон и Манлус. Молчали они только потому, что в очередной раз смотрели какой-то из эпизодов сериала о Бласто, и Гэвин этому был бесконечно рад, потому что за первые десять минут поездки они рассказали ему столько дерьмовых (пошлых, сортирных, убогих, аморальных) шуток, что даже у Гэвина, с его не лучшим чувством юмора, заскрипели зубы, а кулаки зачесались проделать в их серовато-бурых головах без следа родовых меток по паре-другой дырок.       В паре плетущихся позади машин сидели еще четверо наемников, каждый из которых когда-то входил в ударную ячейку “Аннуна”, Гэвин понятия не имел, каким образом Невии удалось выловить каждого из них и собрать в одном месте за столь короткое время, но он был действительно рад этому разноперому карманному войску, с которым больше полугода жил бок о бок и жил в тесном соседстве.       Никто из них не был идеален и никто не ставил во главу угла желание отбелить запачканное имя Отверженных, зато все они хотели крови и бойни, как в старые-добрые времена, и совсем не важно, кто должен был стать жертвой – кетт, бандит или экстремист, – для них все они были на одно лицо.       Забравшись далеко на запад от Порт-Кадара, пальбу они услышали издали, но увидели далеко не сразу. Судя по кровавому следу, бойня не так давно сместилась с окружающей базу территории во внутренний ее периметр, потому как на дороге им попадались или недвижимые покойники, или стенающие от ран бойцы.       Подобравшись как можно ближе, они оставили машины за камнями и, вывалившись на воздух, нестройной цепью пошли в сторону рисующихся на ржавом горизонте надстроек, с шага постепенно переходя на ритмичную рысцу – собранные, мрачные, крепко держащие в руках свое оружие и голодно смотрящие куда-то вперед, словно зверье, замершее и трепещущее в ожидании того, когда им дадут, наконец, налакаться теплой кровью.       Ведущие на территорию базы ворота вместе с несколькими секциями забора были начисто снесены “Кочевником”, который теперь лежал стальным брюхом кверху, грустно поскрипывая перебитыми колесами и служа защитным барьером для тех их бойцов, которым удалось прорваться внутрь. Другая часть нелепого воинства ютилась за щербатыми от выстрелов отбойниками, низко пригибая головы и время от времени вслепую огрызаясь ответными очередями.       Когда один из заметивших их роекаарцев пальнул в сторону выстроившихся цепью наемников, дернулся лишь оскалившийся Гэвин, и то только для того, чтобы едва двинуть кистью, наблюдая, как вспыхнувшее синью биотическое поле моментально поглотило ударивший в нее заряд.       — Время охоты, ребятки, — мрачно хмыкнул Гэвин и первым сорвался с места, концентрируя поля массы для того, чтобы в следующее мгновение блеснуть неистовой синевой, фазовым скачком переносясь в самую гущу засуетившихся роекаарцев и тут же разрываясь вспышкой биотического, разметавшего всё и всех вокруг взрыва.       Гэвин недобро смеялся, сжимая руки в кулаки и даже не замечая того, как, подгоняемое гневом и азартом, сияние биотики разлилось по его телу от и до.       Мир иссох и выцвел до одной только этой бойни, где весь он и все тело его было гибким, покорным и верным ему оружием, и сила эта почти буквально стекала с него, мерцая вокруг и холодя воздух.       — Ну че, сучки, папочка дома! Кто не спрятался, я не виноват, — засмеявшись еще более жутко, рявкнул Гэвин, выбрасывая вперед руку и сжимая пальцы в кулак, наблюдая за тем, как пару роекаарцев затащило в нестабильные поля, разрывая на части в наиболее уязвимых местах.       Позади заговорила пара винтовок и несколько автоматов, где-то справа грохнула ракета, разорвавшая вдребезги надстройку внешнего яруса и нескольких засевших там снайперов.       Воспрявшие духом остатки бойцов Дитеона повылезали из укрытий, начав полноценно отстреливаться; роекаарцы отступили в здание, забиваясь в коридоры, огрызаясь короткими очередями и падая, задеваемые разбросом шальных зарядов.       Выхватив “Палач”, Гэвин вклинился плечом в зазор погнутой искрящей двери, раздвигая створки шире и вваливаясь в один из коридоров, чтобы тут же ничком упасть за ящики, когда по нему начали отрабатывать не то с пистолета, не то с крайне дерьмовой штурмовой винтовки.       Когда пальба стихла, он на мгновение высунулся, биотическим жгутом цепляя перезаряжающегося стрелка, выдернув которого в кишку коридора, тут же пристрелил. Поднявшись и пробежав вперед, он впился механическими пальцами в оградку второго яруса, перегибаясь и заглядывая вниз, где тем временем шло свое неравное сражение.       Девятый, с отчаянностью загнанного в угол зверя, защищал подстреленного Джонсона, отбиваясь от прущих на него экстремистов. Гэвин в сердцах долбанул кулаком по ограде, вставляя в пистолет новый термозаряд. Девятый был сильнее многих людей, но он все равно не был всесильным – его реакция, скорость, выносливость, все это постепенно истаивало, испытываемое новыми и новыми волнами врагов.       Гэвин выхватил в пузырь стазиса нескольких нападавших, сея среди них смуту, и усмехнулся, козырнув, когда Девятый, наверняка удивленный, вскинул вверх взгляд. Внешний его вид и состояние явно оставляли желать лучшего: руку дергало, а в исцарапанной броне чернела пара сочащихся синим и красноватым дыр.       Надо было заканчивать с этим цирком как можно скорее и вытаскивать этого отчаянного и слабоумного ебланоида под белы рученьки прямиком на поруки Невии.       “Как можно скорее”, впрочем, по классике жанра, как-то резко затянулось, когда на и без того забитую базу заломилось вражеское подкрепление.       Со всех сторон гремело так, что уши закладывало, все вокруг зарастало оттенками алого и синего, и глаза резало от слепящих вспышек выстрелов доносящихся то с одной, то с другой стороны. А потом неожиданно и совсем без предупреждения пиздануло так, что вся эта сложенная из говна, палок и энтузиазма конструкция буквально заходила ходуном с нихуя не здоровым скрежетом деформирующихся несущих. Этот карточный домик грозился сложиться вовнутрь с минуты на минуту, и вот сейчас был самый подходящий момент для того, чтобы рвать отсюда когти, как можно скорее и как можно дальше.       Когда громыхнуло, Гэвин, занявший круговую оборону на своем хлипеньком балкончике, ногой было огрел рухнувшего наземь рядом роекаарца, но, на мгновение потеряв равновесие, повалился назад, боком налетая на оградительные перила и оборачиваясь вниз, ровно для того, чтобы увидеть, как на Девятого (до сих пор, судя по всему, держащегося на одних мольбах божьих), спешно оттолкнувшего далеко в сторону еле держащегося на ногах Джонсона, повалилась одна из широких металлических балок.       Медленно оседающая база, лишившись части несущих опор, заскрипела протяжно и словно болезненно, как огромное, глубоко раненное животное. Гэвина раздирали противоречия: он понимал, что нормальный человек в сложившейся ситуации выбрал бы побег, но Гэвин…       ...Гэвин был конченным сукиным сыном, славящимся алогичностью и наплевательским отношением на все вокруг, вот что.       Перемахнув через перила, он плавно спикировал вниз, вытянутым в хлыст зарядом биотики подсекая и отбрасывая в сторону пару роекаарцев, подобравшихся слишком близко к чертовой балке и к похороненному под ней человеку.       К человеку, который принадлежал только Гэвину.       К его ублюдскому бывшему напарнику.       К Девятому.       Скрипя зубами и стараясь не думать о том, как горит изнутри ссохшееся от злоупотребления биотикой тело, Гэвин подбежал ближе и упал на колени в грязь, кровь и пыль, хватая Девятого за протянутую руку, потому что другой своей рукой тот упирался в придавившую его балку, словно в этом отчаянном жесте была какая-то практическая польза.       — Не такой уж и ублюдок, как оказалось...       Девятый перекошено улыбнулся, жутко скрипя механическим прохладным обертоном, и хлюпнул заструившейся из носа кровью – красной и вполне себе человеческой, что сейчас, на секунду, показалось чертовски важным.       — Завалил бы ты, дружок, ебало, — нервозно огрызнулся Гэвин, поднимаясь и пальцами цепляясь за дьяволову балку в отчаянной попытке поднять ее хоть немного.       Всего его ломило и мотало от нагрузки, а в голове, где-то у правого виска, нездорово подергивало и тянуло пульсирующей болью. Вся его сущность, разом ослабшая и размякшая, очень не вовремя решила потребовать с него заслуженного отдыха, отказав в самый последний и иронично важный момент.       Гэвин взвыл.       Паника, ослабленность и вся эта каша в гудящей голове мешали сконцентрироваться для рывка, и, сколько бы Гэвин ни пытался, балка так и лежала на месте, холодная и неподъемная. Все вокруг скрипело и обрушалось с жутким лязгом, предупредительно и пока что неощутимо постукивая по голове и плечам мелким каменным крошевом.       Девятый, смотрящий на него мутными своими глазами, улыбался как-то особенно блаженно, будто действительно слышал ангельское пение где-то внутри своей дурной башки.       — Уходи.       Гэвин страдальчески закатил глаза и тут же опустил взгляд вниз, борясь с желанием ебнуть ему ногой по голове.       — А давай-ка вот без этого клишированного дерьма, ладненько, хер ты пластиковый? На вот, пожамкай.       Гэвин сунул в руку Девятого чудом сбереженного антистресс-молотильщика и вновь клещом вцепился в балку, вдруг чувствуя, как она поддалась ему неожиданно легко. Гэвин заозирался.       Справа и слева от него стояли братья Виктозис, стервозная Дейзи, рослый кроган по прозвищу Кроха и остальные ублюдки “Аннуна”, которые, как оказалось, его все-таки не бросили.       Гэвин всхрапнул, рывком вытягивая зачарованно теребящего антистресс Девятого из-под балки, и вверил его Виктозис, попутно указывая Крохе на бессознательную тушу Джонсона, а сам оперся на подставленное Дейзи плечо.       Вывалиться в прохладу предвечерних сумерек они успели до того, как здание базы, протяжно взвыв в последний раз, сложилось за их спинами бесполезной грудой бетона и металла.       Гэвин, не слышащий ничего и никого за оглушительным шумом крови в висках и едва справляющийся с тем, чтобы держать голову поднятой, словно сквозь дымку, увидел, как им навстречу, пробиваясь сквозь толпу и жутко сверкая оптикой искусственных глаз, спешила Невия.       — И хули вы вылупились?! — стараясь не замечать боли в голове, раздраженно рявкнул Гэвин в сторону сбившихся в кучки бойцов Дитеона. — Бегом-марш искать выживших уродов, уроды!       Бойцы резко пришли в движение, засуетились, разбежались врассыпную и вообще сиюминутно создали вид бурной деятельности. Пускай делают что угодно, лишь бы не мешались под ногами и не бесили своими взглядами.       Сгрузив раненых (и не очень) прямо на землю, Отверженные отошли в сторону, занявшись своими делами. Гэвин же сел рядом с Девятым, с благодарностью принимая из рук шедшей мимо Невии электролитный тоник и наблюдая за тем, как она отходит к кряхтящему и скулящему Джонсону.       Когда Девятый вдруг уложил голову к нему на колени, он даже не вздрогнул, напротив – снял перчатку, пальцами зарываясь в чужие, влажные и жесткие от бетонной пыли волосы, перебирая их и чувствуя, как от этого незначительного, казалось бы, жеста проясняется ум, а внутри приятно теплеет.       — И что это, даже уебком меня не назовешь?       — Нет.       — Стареешь, Гэвин.       — Ты бы помолчал, Девятый, пока я тебе в ебучку не сунул. Окей?       Гэвин дернул уголками губ, ладонью накрывая чужой рот и кожей чувствуя, как Девятый улыбается в ответ – так же бледно и устало, но искренне. Они оба старались не думать о том, что произошло, и в особенности о том, что могло произойти.       Сдав Девятого на поруки Невии, Гэвин отошел в сторону Отверженных и, с благодарностью приняв от Дейзи сигарету, закурил, молчаливо вслушиваясь в их разговоры, приправляемые едкими комментариями Виктозис и перебиваемые мелкими, то и дело вспыхивающими перебранками. За этим делом его и нашла боец-ангара, позвавшая Гэвина следовать за ней.       Дитеоновы воители – даром, что дураками выглядят, – как оказалось, все это время не херней занимались, а порученным им заданием, и в итоге нашли-таки уцелевшего и вполне себе ясного умом роекаарца, связанного и смотрящего на всех вокруг озлобленным, затравленным взглядом.       При виде этой библейской, столь знакомой духом картины, где-то внутри Гэвина брякнула и завибрировала ностальгическая струнка, на мгновение вернувшая его во времена работы в СБЦ, где на него точно такими же вот взглядами пялились из изоляторов всякого рода ублюдки, задержанные им и Девятым. Только вот в изоляторе СБЦ действовать предписывалось по протоколу и в соответствии с кодексом, но сейчас-то они не в СБЦ, а на полудикой планетке, где на мили вокруг нет ни предписаний, ни кодексов, ни правил.       Ох и пиздец же кому-то.       — Ну, привет тебе, морда ксенофобная, — Гэвин присел напротив стреноженного роекаарца и глубоко затянулся, улыбаясь настолько жутко, настолько то вообще можно было вообразить. — Как там на вашем языке будет “пиздец”?       — Боюсь, что в нашем языке нет подходящего слова, сэр, — вмешалась в разговор стоящая рядом боец-ангара, что привела его сюда. Гэвин на нее даже не обернулся, но раздосадованно покачал головой, звонко цокнув языком.       — Ну, тогда, — Гэвин медленно затушил окурок о рыжий бедренный щиток брони роекаарца, видя, как того аж перекосило от злобы, — скажи-ка ему, милая, что очень скоро он очень сильно пожалеет о том, что когда-то вылез в этот мир из своей мамаши, — не сводя взгляда с лица задержанного, медленно попросил Гэвин, улыбнувшись шире, когда с задержкой, но стоящая рядом ангара заговорила, тронув роекаарца за плечо.       Тот выслушал, а после прикрикнул на ангара и дернул плечом, стряхивая с него ее руку. Он не роптал и не орал умалишенным, но Гэвин едва ли не кожей ощущал его истовое, неподдельное возмущение, и не скрывал того, что ему все это доставляет колоссальное удовольствие.       — Он злится. Сильно, — сказала ангара, одергивая руку, отступая на шаг и отворачиваясь. Гэвин посмотрел на ладонь, которую она все судорожно оттирала о свою броню, будто та была испачкана чем-то невидимым. Эта их манера общения электрическими импульсами или еще какой поебенью убивала всю картинность момента, но это, конечно, было делом поправимым. Гэвин-то тоже умеет общаться импульсами.       Правда, по-своему.       Его рука не сразу, но вспыхнула синим тускловатым сиянием биотики, которое лениво перетекло на судорожно напрягшегося и явно чувствовавшего себя теперь крайне некомфортно роекаарца.       На самом деле Гэвину совершенно не хотелось допрашивать его. Гэвину хотелось сломать его, уничтожить и перетереть в кровавую кашу, чтобы хоть на ком-нибудь выместить всю ту озлобленность, тревожность и страх, которых он сполна натерпелся, когда его напарника (или чуть больше?) чуть не похоронило заживо из-за последствий каких-то ненавистнических распрей.       Гэвин чуть сжал пальцы, туже стягивая силками чужое безвольное тело, и самую малость дестабилизировал поля массы, которые пока не рвали, но уже неприятно подергивали, всполохами синего облизывая пластины чужой брони. Ни дернуться, ни вырваться. Гэвин-то отлично знал, насколько это страшно и болезненно, а ему, между делом, только руку оторвало, и ту – быстро.       — Хватит. Он того не стоит. Оставь, — Девятый приблизился со спины, мягко уложив ладони на его плечи, и наклонился преступно низко, скатываясь в шепот: — Сделай это для меня, пожалуйста.       Гэвин шумно выдохнул и расслабился, неохотно разжимая пальцы и наблюдая за тем, как его несостоявшаяся жертва кулем дерьма приземлилась на землю. Он было собрался уйти, но в последний момент, недобро блеснув глазами, все же вновь сжал руку в кулак и резко рванул ей в сторону, выворачивая кисть и едко скалясь, когда чужая нога с хрустом переломилась, а наивно расслабившийся роекаарец вдруг зашелся настолько пронзительно-жалким воплем, что в его сторону обернулись абсолютно все вокруг. Девятый повернулся к нему с деланно кислым выражением лица, но Гэвин по глазам его видел, что он этого ожидал и, более того, не был против.       — Теперь вероятность того, что он сбежит, урезалась ровно наполовину.       Гэвин оскалился и пожал плечами, смотря Девятому в глаза, явно довольный флером сквозящей в его голосе ироничности.       — В следующий раз, будь добр, вымещай свою злость как-нибудь по-другому, Гэвин. И да, — Девятый вложил в его ладонь что-то теплое, резиновое и мягкое, — на вот, пожамкай.

. . . . . . . . . . . . .

      Когда Девятый, неловко запнувшись, с грохотом опрокинул стойку с оружием, Гэвин крепче вцепился в его плечи и как-то по-глупому засмеялся в его губы, теснее прижимаясь к нему и к его рукам, что удерживали его навесу.       Когда Девятый весьма точно опрокинул его на свою жутко тесную койку, Гэвин шумно выдохнул, утягивая его за собой следом, коленями сдавливая его бедра и довольно жмурясь, когда ладонь его – теплая, широкая, знакомая – скользнула вдоль бока, сжимаясь на талии с какой-то собственнической, нетерпеливой остервенелостью.       Такой откровенный и открытый жест, что у Гэвина невольно дыхание перехватывало, а в глотке сохло, заставляя часто и шумно сглатывать.       Порвалась-таки ниточка и покатилось все туда, куда должно было скатиться с самого начала. Где оно, по сути-то, с самого начала и было, подзабытое, но, как оказалось, все еще близкое сердцу.       По возвращению на Дитеон Невия не успела даже толково подлатать их и поспешила отпустить как было. Слишком очевидным и смущающим было то, едва не искрящее (в случае Гэвина, почти буквально) и стремительно сгущающееся напряжение, откровенно сквозящее во взглядах и жестах этих двоих.       Под раздачу невольно попал и добродушный старина Тейт, которого едва не снесло парой, казалось, слипшихся друг с другом тел – он хотел было задать интересовавшие его вопросы об отгремевшей миссии, но, приглядевшись, потупил взгляд и поспешил уйти куда-нибудь подальше, чтобы заняться какими-нибудь очевидно важными делами аванпоста.       Девятый смотрел только на Гэвина. Гэвин же смотрел Девятому за плечо, равнодушно наблюдая за оставляемыми им разрушениями. И вот теперь, в неожиданно душном полумраке убогой комнатушки-камеры-кладовой, Гэвин планировал выместить всю свою злобу, как на том настоял деятельный Девятый, в совете которого Гэвин волей-неволей услышал нечто похожее (или им принятое) на однозначный намек.       Девятый охнул от неожиданности, когда Гэвин запустил зубы в его шею, тут же влажно и широко зализав лунки-метки теплым языком. Девятый отвык от этого, и Гэвин от этого, стоит признать, тоже отвык, но старому опыту не откажешь, а навык возвращается, стоит его только самую малость подтолкнуть действиями.       — А не слишком ли ты торопишься?       — А не слишком ли ты говорлив? — недобро усмехнувшись, передразнил Гэвин, дергая его ближе к себе, чтобы иметь возможность шептать на ухо. — Я не трахался ни с кем целых шесть – плюс-минус – блять, столетий. Ты действительно думаешь, что я буду тут в реверансах приседать и красиво выгибаться, как эскортница на шелковых простынях?       — Целый год осознанного целибата, правда?       — Полтора. И да, правда, а теперь заткнись.       Гэвину нравилось то, насколько Девятый несдержан. Гэвину нравилось то, насколько Девятый открыт. Гэвину нравилось то, что таким Девятого увидит только он и никто больше. Девятый несдержан, честен, жаден, искренен, настойчив, почти жесток. Девятый не похож на равнодушную заводную куклу и стонет вполне себе по-человечески, наслаждаясь, кажется, одним только фактом их близости – желанной и запальчивой до кровоподтеков под кожей.       Девятый поцелуями и укусами чертит на Гэвине карту того, что оставлял при себе все это время, и Гэвин, держа его за волосы у затылка, стонет особенно развязно, когда Девятый проникает в него до тесноты глубоко, замирая внутри и не замечая трещащего на коже голубо-синего марева.       Гэвин частит шумным, сдавленным дыханием, ногтями нещадно рвет чужие усыпанные родинками плечи и все-таки красиво выгибается в пояснице, все силясь попасть в заданный жесткий и четкий такт. Это больно и это приятно, это грубо и до глубины чувственно, это остро и иррационально мягко – двойственно в своей подзабытой знакомости.       Гэвин жмурится, шире разводя бедра, и стонет, когда Девятый берет его за горло и за запястья, с силой вжимая их в кровать. Гэвин задушенно хрипит в его губы, жадно и влажно вылизывая его рот. Гэвин взрыкивает, опрокидывая его на лопатки и садясь сверху, в веянии возведенного в агрессию обожания проталкивая палец в пулевое на его груди, скалясь, когда Девятого дергает, но зная, что ему не сильно-то больно.       Девятый под ним изрубленный контражуром прозрачно-голубого сияния, залитый им и окутанный им, лишь вяло, на пробу, дергает руками, когда их в своей щадящей, обманчиво мягкой хватке стискивают незримые силки. Гэвин почти ненавидит его за то, как доверчиво он запрокидывает голову, позволяя царапать свою грудь, и за то, как хрипло он постанывает между толчками. Настолько обожаемый, что его хочется придушить.       “Перепих с биотиком похож на игру в русскую рулетку”, — вспоминает Гэвин слова своего давнего (оставленного в Млечном Пути и, он надеется, уже сдохшего) ебыря-барыги, у которого он брал Песок и за щеку, — “они могут ввести тебя в экстаз, а могут случайно затрахать до смерти”.       Отчасти это было правдой, не поспоришь даже. И дело даже не в отказе сердца или подобном дерьме, а в банальной утере биотиком его хваленого самоконтроля.       Гэвин криво улыбается, хмыкает, решительно гонит прочь незваные мысли и отпускает Девятого, почти задыхаясь от того, сколь бережно тот обнимает ладонями его бока, как только у него появляется такая возможность. Даже уставший, голодный и злой, Гэвин все равно нашел в себе силы для того, чтобы объездить этого невыносимого ублюдка. Такого хорошего и такого омерзительного ублюдка, который безраздельно принадлежал только ему. Один из лучших разведчиков АПЕКС, хладнокровный агент, невероятный стрелок, эксперимент (мать твою боже, блять) Цербера, командир – все эти громкие титулы для почти_простого человека, который прямо сейчас сладко стонет под ним и крепко впивается в него.       Пожалуй, этот момент стоил всех предшествовавших ему мытарств.       Девятый улыбнулся ему и как-то совсем уж по-блядски облизал губы, садясь, вновь опрокидывая его назад, обхватывая под коленями, нависая сверху и вжимая (вбивая) в жиденький, жесткий матрас с особо подчеркнутым рвением.       Гэвин закрыл глаза и судорожно сжал в пальцах простынь, выгибаясь и захлебываясь стоном, чувствуя, как его заживо пожирает изнутри жгучее, желанное пламя, выгнувшее и будто вывернувшее всего его наизнанку.       А после была лишь блаженная чернота и тяжелое навалившееся сверху тепло.       — Сэр?       В неестественно белой, разрезавшей помещение надвое полоске света нарисовался приземистый силуэт одного из солдатиков, судя по форме принадлежавшего к спешно организованной Тейтом службе безопасности аванпоста.       Девятый, лениво мнущий в руке резинового молотильщика, со скучающим видом вчитывался в развернутую на экране датапада сводку. Гэвин, кое-как прикрывший бедра простыней и поджавший ноги, сидел рядом, тряся на кровать пеплом зажатой меж зубов сигареты, обложившийся мелкими инструментами и увлеченно копавшийся в синтетических волокнах чужой руки, которую Девятый для удобства уложил на его колени. В сторону входа посмотрел только Девятый, Гэвин же предпочел выразительно нахмуриться и заворчать, когда Девятый попытался плотнее закутать его в простыню.       — Да?       Девятый вытянул до того согнутые в коленях ноги, уложил датапад на грудь и сцепил руки на животе, даже в наиболее беззащитном своем виде выглядя на удивление внушительно. Гэвин едко хмыкнул, замечая, как, смущенно зардевшись, солдатик вскинул башку, с преувеличенным интересом рассматривая самый обычный потолок.       — Задержанный из Роекаар пришел в себя и готов для допроса, сэр.       — А на омни ты это скинуть не мог, умник? — взъелся Гэвин.       — Не подумал. Мне сказали сообщить – я сообщаю.       — Спасибо. Мы тоже сообщим, как соберемся. Можете идти, — одернув было открывшего рот Гэвина, миролюбиво поблагодарил Девятый, возвращаясь к своим сводкам, когда двери за посланцем вновь съехались, возвращая помещение в привычный глазам полумрак.       — Ты ведь не позволишь мне убить его после этого вашего допроса, да? — все-таки начал Гэвин, пускай и пытался сдержаться.       Девятый покосился на него с миленькой такой, явно не предвещающей ничего хорошего улыбочкой. Жуткой, стоит сказать, до усеру улыбочкой самого настоящего потрошителя.       — Не позволю. Но я хочу, чтобы ты участвовал в допросе. Ведь мы оба знаем – это страшнее смерти.       Гэвин мрачно хмыкнул, отводя взгляд в сторону. Девятый даже не представлял, насколько был прав.