Конвергенция

      Дитеон утопал в тишине: вязкой, всеобъемлющей и тревожной, похожей на паскудную приморскую погоду, предшествующую скорому шторму. Но все, конечно, делали вид, что ничего не происходит, на самом деле отчаянно прислушиваясь к малейшим шорохам. Все торопливо проходили мимо, на самом деле страстно жаждая увидеть хоть что-нибудь. Все (во всяком случае, многие) ждали того, что вот-вот из глубины коридоров донесутся полные боли вопли и крики, но на самом деле их не было, и именно это было тем, что пугало сильнее всего.       В закрытом для доступа коридоре тишина стояла столь всеобъемлющая и плотная, что выедала слух наживо, будто не пространство тут было, а глухой вакуум. Ни звука ни в первый, ни даже во второй день; сорок восемь часов почти мертвой тишины – это страшно и действительно давит на нервы.       На самом деле все было куда проще.       На самом деле Гэвин с самого начала выбрал наиболее шумоизолированное помещение.       На самом деле Гэвин с самого начала знал, что от него требуется и что ему для этого будет нужно.       Гэвин выходил из своей шумоизолированной комнаты лишь дважды: в первый раз, чтобы забрать у техников их коробку с инструментами; а во второй раз, чтобы попросить Невию ассистировать ему. После этого из комнаты выходила только Невия – бледная и чистая, без следа крови, но с глубокой печалью на лице, – возвращаясь обратно с едой, с препаратами, с одеждой, с новыми инструментами. На Девятого она не посмотрела ни разу и ни разу же с ним не заговорила, белой тенью проходя поодаль и мимо него, совершенно, впрочем, не скрывая того жгучего, ненавистного флера, который источала и который шлейфом стелился следом за ней. Невия не ненавидела, но по-своему презирала их. Может, Невия не знала Гэвина тем, кем он был в Млечном Пути, но знала его тем, кем он стал в Андромеде. Она не была в восторге от того дела, которое ему поручили, и Девятый не мог ее осуждать.       На протяжении сорока восьми часов почти мертвой тишины Девятый сидел напротив массивной заблокированной двери, что вела в шумоизолированную комнату. На протяжении сорока восьми часов почти мертвой тишины Девятый подолгу не сводил с двери этой своего опустевшего и отрешенного взгляда, безрезультатно пытаясь вслушиваться в то, что происходило за ней.       На самом деле он не хотел знать, не хотел видеть, не хотел слышать, но не мог оставаться в стороне.       Он сам позволил это Гэвину, сам развязал ему руки, в ответ получив одно лишь условие: “Ты не пересечешь этого порога и никак не будешь вмешиваться в то, что будет”. Девятый покорно не вмешивался, но теперь, смотря на массив заблокированной двери и мрачную тень Невии, уже не был так уверен в том, что поступил верно. Хотя, говоря честно, он с самого начала знал, что допускает ошибку.       Гэвин и до того не был обладателем сахарного нрава, а за эти полгода, как показала практика, еще сильнее изменился в худшую сторону. Они не обсуждали это, ни разу не говорили о том, что было и что происходило, хотя один раз он пытался, но Гэвин тут же закрылся от него, не подпустив и показав зубы.       Гэвин не демонстрировал ни слабостей своих, ни страхов, ни, тем более, демонов, но Девятый всегда умел смотреть дальше ширмы показательной наружности. Девятый видел в нем эту грязь – заскорузлую и крепко приставшую, которую Гэвин носил на себе, как доспех. С ним что-то случилось; что-то такое, что едва переломило и патологично исказило его, и сейчас Девятый ясно понимал, что не хотел потворствовать этому, но сделанного не воротишь, а потому оставалось только ждать.       Ставшую уже почти привычной тишину вдруг нарушил писк и шорох, но на пороге вместо замазолившей глаза белой тени Невии стоял Гэвин – мрачный, уставший и как-то бездумно оттирающий руки. Белое полотенце подкрасилось синим. Девятый сделал вид, что ничего не заметил.       — Кажется, мы смогли прийти к соглашению. Он хочет говорить, — с тенью бледной (слишком наигранной) усмешки произнес Гэвин, небрежно бросая полотенце себе под ноги и рефлекторно, слишком резко уворачиваясь от рук приблизившегося к нему Девятого.       Он выглядел нервозным, взвинченным, уязвимым. Все это отчетливо прослеживалось в его движениях, в его жестах, в его мимике, в омерзительно (неправильно) опустошенном взгляде, в том, как невротично он продолжал тереть запястье “живой” руки, словно неосознанно пытающийся соскоблить с неё невидимую грязь.       Девятый опешил, когда Гэвин сделал еще шаг назад, невразумительно промямлив что-то о том, что он “все еще грязный”, после чего спешно двинулся вдоль коридора, явно не уходя – сбегая.       — Существует порядка двадцати трех способов для успешного умерщвления человека твоей “комплектации” и порядка пятидесяти восьми вариаций того, как можно нанести тебе неисправимые травмы, которые оставят тебя инвалидом до конца жизни, при этом как минимум шестнадцать из них нанесут твоей системе скрытые повреждения, которые будут спонтанно проявляться в течении ближайших семи-девяти лет.       Неслышно вышедшая из помещения Невия стояла у вновь закрытой двери, наклонившись, чтобы подобрать и аккуратно сложить брошенное на пол полотенце таким образом, чтобы разводы синей крови были наименее заметны. Девятый, плотно сжав челюсти, молчал, опасливо покосившись в ее сторону.       Он давно уже понял, что она не была той милой и услужливой санитаркой, которой старательно пыталась стать (или казаться?). На самом деле он никакого понятия не имел о том, кто она на самом деле – центральная картотека личных дел Нексуса не отреагировала на поданный запрос, словно ее не существовало вовсе. Девятого это интриговало, но он был воспитан и достаточно умен, чтобы не задавать вопросов, будучи неуверенным в том, что хочет узнать ответ.       — Не приближайся к нему, пока он сам этого не захочет, командир. И если ты действительно заинтересован в стабилизации своих с ним отношений, то получше прислушайся к семидесяти шести процентам той человечности, которые оставил тебе “Цербер”. Белая броня не делает из тебя рыцаря, ровно так же, как кровь на его броне не делает из него монстра – подумай над этим как-нибудь, может, что-нибудь и поймешь.       В ее голосе, искаженном типично турианской субгармоникой и механическим отзвуком, не было ни намека на угрозу, одна лишь констатация, голые факты, досада и видимость доброго совета. Он не знал, что между ней и Гэвином было (и было ли?), но очень хорошо понял это вплетенное между слов, негласное предупреждение о том, что следующий его промах закончится не просто разговором.       Девятый сел обратно и опустил лицо в подставленные ладони, вслушиваясь в тот едва слышный, мягкий цокот, с каким она покидала коридор. Возможно, ему действительно стоит перестать брать на себя все и сразу и отвлечься на пару-другую дней, поручив все дальнейшие разбирательства по делу коллегам. Возможно, прямо сейчас у него появилось одно, на данный момент куда более важное дело.

. . . . . . . . . . . . .

      Девятый наблюдал за ним издалека и выглядело это, стоит признать, в сотню раз хуже, чем если бы он просто припер его к стенке, потребовав ответов. Гэвин не знал, что сказала ему Невия (а она, стерва мелкая, наверняка ляпнула что-то эдакое), но он одновременно был благодарен ей за заботу и возмущен ее непрошеным вмешательством. Их с Девятым непростые (местами – откровенно больные) отношения и без того держались бог весть на чем, и Гэвин подозревал, что вмешательство третьих лиц – даже из самых благородных побуждений – может в один прекрасный момент похерить все на корню.       Гэвин не хотел терять этой нити. Он не хотел терять Девятого. Говорил, конечно, что ему “совершенно плевать”, но себя самого обмануть не смог, хотя пытался уже трижды. Он остервенело не хотел оставлять эту часть своего прошлого за спиной, пускай и смутно понимал, что без этого, наверное, было бы куда проще.       Невия явно взяла на себя слишком много. Девятый явно заблуждался в своих скороспелых выводах. Гэвин же, на самом деле, явно не получил от произошедшего никакой моральной травмы (в конце концов, то, что мертво, умереть не может). Гэвин, на самом деле, уже более или менее стабилизировался и пришел в трезвый рассудок, хотя бы потому, что полгода торчал на дьяволовой Кадаре, где неумение к быстрой адаптации было смерти подобно. Чужое к себе внимание и беспокойство он и вовсе считал в высшей степени неоправданным и лишним.       Когда-то Невия говорила о чем-то вроде того, что все дело в его травматичном прошлом, сделавшим из него недоверчивого к миру зажатого циника, у которого понятие “принять помощь” приравнивалось к понятию “проявить недопустимую слабость”, но Гэвин не то чтобы слишком внимательно ее слушал. Его недоверчивость, его жесткость и его цинизм когда-то поспособствовали ему действительно во многом, и отказываться от этих частей себя он не намеревался (да и не смог бы при всем желании).       Остаток этого дня и часть следующего Гэвин действительно оставил для себя, посвятив это время вещам простым и привычным. Помылся, поспал, поел, потренировался, еще поел. Позже бесцельно шатался по пустошам, где успел сцепиться с парой адхи. Под вечер наведался в помойный “Тартар”, где часть ночи провел в компании миловидной азарийской девочки, к которой так и не притронулся, пускай она, кажется, и была не против за “спасибо” (это было бы слишком по-ребячески даже для него, да и на самом деле он не был уверен, что у него на нее встанет).       Посреди ночи, когда в “Тартаре” начался какой-то кромешный полуночный швах, он поднялся в Порт, направившись сначала к Нев, чтобы забрать из ее бокса пару так и оставленных там вещей, а после к себе в берлогу, чтобы и оттуда достать кое-какие стратегические запасы, но в итоге так там и уснул.       К полудню он вернулся на аванпост. Опять помылся, поел, потренировался, поел еще раз, но на этот раз в пустошь не пошел – направился обратно в комнату (Девятого там, конечно, не оказалось), где с постной рожей принялся копаться в протезе, чтобы хоть как-то себя отвлечь.       Под вечер Девятый так и не объявился, и вот это было уже как-то ненормально. Девятый играл по каким-то своим неписаным правилам, за эти почти два дня не то что не приблизившись к нему, но даже ни разу не попавшись на глаза. Гэвина это раздражало и выводило из себя. И вопрос тут был даже не в факте чужого отсутствия, а в том, что Гэвин слишком хорошо понимал, что Девятый может и не приближался к нему, но наблюдал постоянно: отслеживал через жучок в омни, смотрел через глазки камер, подсылал людей, что неумело и слишком броско впивались своими взглядами в его спину. И в целом, страдал какой-то откровенной херней.       О, конечно, он делал это для его – Гэвина – безопасности (как всегда) и совершенно не задумывался о том, насколько это может раздражать (как всегда). Гэвин уже не мальчик в пубертате и даже не зеленый стажер СБЦ, и ему явно не нужна нянька, которая будет незримо контролировать его, с отсылкой на исключительно добрый умысел, само собой.       Если уж он так хочет ему помочь, то пускай занимается всем самолично, а не пялится исподтишка, время от времени подсылая к нему своих сучек и выжидая некого чудотворного, правильного момента, когда звезды встанут в том порядке. Дебил полумясной.       — Слышь, Большой Брат, — Гэвин, на мгновение оторвавшись от протеза, коротко глянул на висящую в дальнем углу комнаты камеру, — я тут ночью в Порту был и отыскал там бутылку отличного голубого джина. Понимаешь намек? Так что если в твоем сталкерском графике найдется одна свободная минутка, то я буду ждать… Впрочем, ты ведь и сам сможешь меня найти, ага? Через полтора часа, ушлепок, хотя я думаю остаться там на всю ночь.       Гэвин, окончательно закрепив верхнюю пластину протеза на отведенном для нее месте, на пробу перебрал механическими пальцами, поднял голову и, по-волчьи усмехнувшись в немигающий камерный зрачок, сжал пальцы в кулак, наблюдая за тем, как вспыхнувшие поля массы почти моментально смололи технический элемент в мелкое пластиковое крошево. Жучок и отслеживающие программы он вычистил из протеза и омни еще полчаса назад, а потому, в теории, получалось, что “глаз” у Девятого осталось мало, можно даже сказать, что для его склонной к контролю душонки – слишком мало. И – о, да! – Гэвина это безмерно забавляло.

. . . . . . . . . . . . .

      Он ждал его на плато высоких скал, что кривой грядой рисовались на горизонте в четырех с лишним милях от Дитеона. Ну, точнее, как “ждал”. Залег между камней неподалеку от хлипкой, брошенной прошлыми владельцами хибарки, которую нашел еще давно и которую присмотрел для себя, кое-как наведя внутри порядок за пару-другую месяцев. Держалось это строение, конечно, на говне, палках и честном слове, зато вид отсюда открывался во всех смыслах живописный.       Внутри хибары Гэвин оставил обещанный джин и снятый заранее жучок, а сам вышел и приткнулся вот между камней с пневматическим, стреляющим шариками с краской ружьишком, которое шутки ради когда-то на коленке собрали Виктозисы. Внутренний голосок крамольно требовал проучить Девятого, и Гэвин не видел причин отказывать себе в этом маленьком удовольствии, уверенный в том, что Девятый, несмотря на вариативность предложения, обязательно придет.       Или нет?       Гэвин так и не рискнул активировать омни, чтобы узнать точное время, но если верить ощущениям, то Девятый незначительно, но все же задерживался, что при учете его неизменных пунктуальности и исполнительности было самую малость странно. Гэвин ведь намеренно наследил за собой, чтобы несчастный полудурок не заплутал: бросил тачку у подножья и не стал убирать ярко-желтые тросы, по которым залез сюда сам. Либо что-то случилось, либо…       Ну конечно.       Гэвин вдруг почувствовал его всем своим нутром – это паскудное, липкое чувство, из-за которого между лопаток неприятно свело. Эдакое блядское ощущение стремительно грядущего со спины пиздеца, вот что это было. Проницательный ублюдок, видно, решил с дерьмом его уесть, и Гэвин каким-то только чудом, подобравшись, успел дернуться вперед, изворачиваясь кошкой в стремлении уйти от незримой угрозы.       Перевернувшись на спину и выронив сучью пукалку, он непроизвольно дал петуха, когда появившаяся словно из ниоткуда рука крепко вцепилась в его лодыжку. Последним из-под покрова маскировки показалось охуительно довольное, улыбчивое еблище Девятого, который без лишних цацканий дернул его к себе и сел сверху, прижимая его руки к земле и крепко фиксируя на месте.       Подловил-таки, падла. Опять подловил, хуй глазастый, чтоб ему пусто было.       — Объект обезврежен, — не переставая улыбаться, промурлыкал Девятый, зажимая его еще сильнее, когда Гэвин, приличия ради (заведомо зная, что ни к чему это не приведет), решил взбрыкнуть.       У них с Девятым явно были разные весовые категории, а доступ к физической мнемонике он предусмотрительно отсек, когда схватил и зажал его руки. Хитрый какой, сука. Вжатый в землю самодовольной тушей, Гэвин чувствовал себя глупо, беззащитно и… комфортно. Осознание последнего заставило невольно и как-то нервно облизнуть нижнюю губу.       Девятый, вовсе не торопясь отпустить, молчал и внимательно рассматривал его, и Гэвин, нахмурившись в ответ на эту навязчивую пристальность, невольно занервничал, неосмотрительно заерзав на месте, из-за чего мелкие камушки лишь сильнее впились ему в задницу.       — За два дня не насмотрелся что ли, сталкер ебучий?       Девятый хмыкнул, мотнул головой в каком-то неясном жесте, который нельзя было идентифицировать ни как “да”, ни как “нет”, и медленно ослабил хватку, выпуская запястья Гэвина из своих пальцев. Вставать с него, впрочем, Девятый все так же не спешил, вместо этого опустившись еще ниже, локтями упершись в землю по обе стороны от его головы и склонившись к самому его уху.       — А я уже и забыл, какой ты на самом деле красивый, Гэвин.       Гэвин, почувствовав влажное тепло чужого дыхания и осознав смысл произнесенного, крупно дернулся и издал горлом какой-то очень странный (крайне его смутивший) звук, вовремя опомнившись, чтобы не зажать себе рот ладонью, как какая-нибудь пресвятая скромница. Девятый, явно удовлетворенный его реакцией, вскользь тронул пальцами его скулу и шею, кончиком носа потершись о висок. Гэвин шумно выдохнул, скрипнув зубами.       — Звучишь, как слащавый, пиздецки стремный маньяк, если что. Переизбыток тестостерона, что ли, одолел? И слезь с меня уже нахрен, придурошный, пока у меня кишки через рот не полезли.       Гэвин, резко отвернувшись в наивной попытке спрятать лицо, безостановочно огрызался и отчаянно брыкался, чувствуя, как у него от смущения начинают все сильнее гореть уши и щеки. Он никогда бы не признал этого вслух, но слова Девятого, на самом деле, были преступно приятны. Настолько приятны, что Гэвин обязательно поплавился бы и потек прямо тут и сейчас, если б только не холодная земля и ебучее каменное крошево, которое вот-вот навечно срастется с его задом. К тому же, сидящий у него на животе Девятый действительно много весил, и если фраза про кишки была лишь фигурой речи, то дышать, например, действительно становилось затруднительно.       — Я тут только недавно понял, что у меня даже фотографии твоей не было. Ни одной. Только та, что в личном деле, но в ней ведь никакой души нет.       Гэвин сдавленно взвыл и мотнул головой, чтобы в следующее мгновение недовольным взглядом впиться в нависающее над ним лицо. Девятый говорил искренне и серьезно, о чем свидетельствовали его мимика и открытость взгляда. Наверное, слова вроде таких должны были показаться самую малость стремными из-за своей спонтанности, но Гэвин… просто принял их, как нечто само собой разумеющееся.       С Девятым временами такое и раньше случалось. “Такое” – это приступы с виду неуместной искренности и открытости, когда Девятому в душу можно руку по локоть засунуть и перетряхнуть все там вверх дном. Обычно Гэвин молчал и слушал, не пользовался этим, считая чем-то подлым. Но на самом-то деле Девятый был прав, он действительно не любил фотографироваться.       Впрочем, какой бы там экзистенциальный кризис ни одолел Девятого за эту пару дней, даже он не отменял того, что Гэвин уже минут пять протирал жопой землю, что ему не сказать чтобы сильно нравилось. Хотя проще, конечно, было бы сказать, что Девятый, видно, как-то умудрился соскучиться по нему за столь короткий промежуток времени, что, конечно, льстило, но тоже не отменяло его ущербного и крайне неудобного положения.       — Ты закончил? — устало поинтересовался Гэвин, беззлобно усмехаясь, когда Девятый уставился на него с видом человека, вдруг обнаружившего, что он произносит мысли вслух. Дожидаться ответа Гэвин не стал, пропуская свои руки под руками Девятого и обхватывая того за лицо, большим пальцем погладив виднеющуюся на щеке, теперь уже едва заметную стяжку “шрама”.       — Отлично. А теперь помоги мне подняться и пойдем в дом, холодает.       Девятый, наконец, слез с него и подал руку, помогая встать, попутно прихватив с собой кустарное, все это время сиротливо лежавшее в стороне ружье, так и не опробованное на деле.       Джин они пробовали уже молча, наблюдая за закатным, переливчатым из-за атмосферных аномалий кадарским небом и вслушиваясь в свист гуляющего на высоте ветра. Гэвин доверительно прижимался к боку Девятого, болтал стаканом в руке и тихо млел от его пальцев, размеренно и ловко гладящих его по затылку. Джин лег мягко, расслабил и подразвязал язык.       Когда Девятый осторожно поинтересовался о том, что все-таки произошло два дня назад, Гэвин помрачнел лицом, но не стушевался и не закрылся, как это обычно происходило. Гэвин думал. Думал о том, как рассказать, чтобы это не звучало исповедью или оправданием. Он не нуждался ни в сочувствии, ни в прощении и виноватым себя не считал (во всяком случае, старался не считать себя таковым).       — Временами мы не выбираем, кем стать. Временами выходит так, что за нас выбирают другие. Тебе ли не знать, да?       Девятый кивнул, не глядя, и теснее прижал его к себе, ободряюще сжав на его плече пальцы. Гэвин прикрыл глаза и заговорил. Сначала осторожно и неуверенно, постоянно прерываясь, чтобы вспомнить детали и не сболтнуть лишнего, а после все более ровно и цельно, сухим, прохладным тоном, будто не о прошлом рассказывал, а зачитывал оперативный отчет. Девятый, продолжая сохранять молчание, смотрел куда-то перед собой и все гладил его, то по плечу, то по затылку, не вклиниваясь и не перебивая, несмотря на то, что вопросов у него, должно быть, появилось немало. Гэвин, мельком смотря на то, как он перебирает пальцами и закусывает губы, был благодарен ему за молчание.       Гэвин начал с самого начала. С прибытия, с пробуждения, с трагедий и смертей тех, кто должен был обеспечить мир. О том, как слушали белый шум, как все сильнее урезали пайку, как прятали тела тех, кто вешался на ремнях, и о том, как сбивались в кучи, впадая то в массовую истерию, то в опустошенное молчание, как отчаянно бились в попытках организовать аванпост на Эос. Он рассказал о стерве Слоан, об убедительных речах Каликса Корванниса, о слепой верности и о том, как страх стал ненавистью, вылившись в бунт. Потом был дележ, взломанный арсенал, гудение тревоги и поднятые из криостаза кроганы, которым, конечно же, пообещали золотые горы и место в Совете.       — Потом мы ушли. Силой забрали все, что не было приколочено, таща в челноки и в озлобленности ломая то, что забрать не могли. Тогда было все равно – сдохнуть в неизвестности или в стальном брюхе Нексуса из-за рептилий-переростков и лупоглазого мудаковатого Танна, который и сам на деле нихера не понимал.       Их назвали выродками и изгнанниками, плюнув в спину, и они отбыли в темноту космоса, позже став лагерем среди заледенелых долин планеты Корват, на свою удачу и по великой случайности обнаружив сеть подземных ходов, где укрывались от нестерпимого дневного жара и от невыносимых ночных буранов. Люди, потерянные и страдающие, вспомнившие о страхе сбивались в группы, а после и вовсе разлетались, надеясь устроиться в новом мире самостоятельно – их пытались отговаривать, но не удерживали насильно, если те оставались верны своему выбору.       — Каликс, на речах которого все держалось, в итоге слег с пневмонией, и все тогда поняли, наконец, насколько встряли. Слоан, ставшая лидером, не мешала им. У меня же не было сил на борьбу, к тому же я верил ей, потому что сам говорил с ней и слышал, что говорит она, и тогда мне казалось, что я выбрал правильную сторону. И вот потом, когда мы только-только захоронили очередного несчастного, вернулись ее разведчики.       После нескольких недель страха, на горизонте забрезжила надежда на лучшее, в лице обнаруженной разведчиками Слоан пригодной (более или менее) для жизни планеты. Возражающих не нашлось, и они отбыли в тот же день, оставив на Корвате остатки лагеря и захороненные тела павших. Обнаруженная планета – Кадара, как оказалось – была не просто пригодна для жизни, а обжита ангара. И так получилось, что они, как оказалось, прибыли крайне вовремя. На местное население наседали кетты, и это в итоге стало как проблемой, так и фундаментом их дальнейшего тут процветания.       — Так что херов Райдер может говорить что угодно, но первый контакт был инициирован изгнанниками, а не его шайкой клоунов. И да, нам тогда не потребовалось никаких особых протоколов, чтобы понять, в какую сторону стрелять.       Так и появились Отверженные – некогда стадо баранов, стальной рукой Слоан организованное в группировку, где деспотичный милитаризм тонко граничил с самоуправством. И поначалу все шло хорошо: ангара отблагодарили их за помощь и потеснились в Порту, позволив организовать собственное сопротивление, и все всегда были при деле, на чужой земле возводя и защищая то, что потом хотелось назвать “домом”. Но со временем, когда кетты отступили, а изгнанники освоились, дел стало меньше, а запросов больше. Гэвин, на тот момент уже входивший в число великолепной девятки “Аннуна”, своими глазами наблюдал за охватывающих людей распадом. Страх ушел, вернув злобу, эгоизм и жадность.       — Кадара мало-помалу начала превращаться в отражение Омеги. Грабежи, контрабанда, синтез наркотиков, рэкетирство, растущая на глазах цена того, что Слоан называла “налогом за защиту”. Ты либо платил, либо уходил в дикую пустошь. Мне это было отвратительно, но приходилось закрывать глаза, чтобы выжить. Я пытался помогать, но получалось не всегда. А потом одна сука нашептала Слоан про меня – о том, что, мол, широта моей души соразмерна моему потенциалу и подобную херню.       Об этом он не хотел вспоминать особенно сильно. Все началось с простого и, казалось бы, благого: рвать кеттов. Буквально. Вламываться на базы и разрывать оккупантов на куски. Тогда было просто: были враги и были свои, и он не видел в этом ничего плохого, не понимая, что его просто натаскивают и приручают, как шавку. Ему хотелось жить, а может, жить чуть лучше других, а работа на Слоан должна была принести свои плоды. Принесла, как же. Ему давали большую пайку, больше кредитов и даже выделили персональный бокс в Порту вместо койки в общем.       Потом правила переиграли, и рвать требовалось уже не только кеттов, а условных предателей и диверсантов. В тоже время, чтобы заглушить голос совести, он опять подсел на Песок, и в алом его, отупляющем мареве, все происходящее воспринималось проще. Он залил свои руки кровью: зеленой, синей, красной, лишь немногим позже поняв, что не было в нем ничего особенного. Его просто использовали, его руками убивая тех, кто был неугоден власти Слоан.       — Меня вытянула Невия. Сломала мне обе руки, выбила челюсть и неделю держала привязанным к койке, гоняя мне по венам какие-то растворы, чтобы вывести из крови Песок. Я думал, что она просто милая турианская сучка, а все те изящные убийства заслуга синекожей бестии Тезиры, но оказалось, что проебался с расчетом. Ее профиль оказался охерительно широким. Мне пришлось ждать еще две недели, прежде чем срослись кости, чтобы я смог пожать ей руку и поблагодарить.       Он отстранился и покинул свиту Слоан, вернувшись к делам “Аннуна”, и его действительно отпустили не тронув, но даже уход его не отменял того протяжного следа, что тянулся за ним кровавым шлейфом. Его называли Мясником, его недолюбливали, на него косились, и он стал все чаще выходить в пустошь или подолгу задерживаться в Трущобах, где всем, по сути, было плевать на то, кто ты и откуда.       — Потом еще много херни было: стычки контрабандистов, терки с Роекаар, прибытие Первопроходца, из-за которого Коллектив вдруг встал на уши, опять объявились кетты. Я старался жить как жилось, лишь бы не дергали, а потом Слоан прострелили башку, и все полетело в пизду. Кадарой начала править подружка Шарлатана, былая система окончательно наебнулась, все перемешалось и пришлось подстраиваться по новой. Я думал о том, чтобы свалить отсюда, а потом Хенон рассказала мне про отряд каких-то дебилов, и я встретил своего бывшего, которого уже полгода как похоронил в своих мыслях…       — “Бывшего”, значит…       Стемнело, они перебрались в дом, и Девятый, полулежа на койке, впервые подал голос, вопросительно вскинув бровь. Гэвин пихнул его в плечо, опрокидывая на кровать и влезая сверху, руки его прижав к матрасу, из-за чего невольно вспомнил, как примерно также они дурачились когда-то в служебной квартирке на Цитадели, с той разницей, что все было куда проще, хотя бы потому, что он не был кадарским мясником, а Девятый не был командиром разведывательно-боевой группы, и большинство проблем тогда сводилось к бумажной волоките в отделе, а мир вокруг был знаком и привычен.       Гэвин, на мгновение утянутый в воспоминания шестисотлетней давности, чуть вздрогнул, почувствовав прикосновение прохладных ладоней к своим щекам. Девятый смотрел на него открыто и беспокойно, восприняв, видимо, его задумчивость по-своему.       — Когда мы разберемся с этим, я поговорю с Кандросом, а он – с руководством, и мы сможем уехать на Эос, или на Хаварл, куда захочешь. Я не оставлю тебя.       Гэвин, смотря в его посерьезневшее лицо, усмехнулся вдруг, отнимая одну из его рук от своего лица и мягко целуя в раскрытую ладонь. Девятый, при всем своем рационализме и расчетливости, временами слишком сильно углублялся в почти наивный идеализм, думая, что они действительно вольны выбирать и ставить условия. Что для них великое дело, то для Нексуса и власть имущих лишь пыль. Это Гэвин понимал хорошо и не тешил себя надеждами.       — Последний, кому обещали помилование и милое бунгало на Эосе, лежит тут недалеко в полях с развороченной “Вдовой” головой. Не загадывай.       — Гэвин...       — Прекрати. Тут все живут одним днем, так что играй по правилам, Девятый. Прямо сейчас единственное, чего я действительно хочу, это чтобы ты выключил все и каждую свои хитроумные приблуды, поцеловал меня так же, как когда-то в палате Гуэрта, и еще раз показал, насколько крепки твои намерения в отношении меня.       — Кажется, именно в Гуэрта ты сказал, что мы теперь вместе?       Гэвин засмеялся, стягивая с себя худи и майку.       — Ну, я уже говорил раньше про заветы тетушки Гарсон, которые про “начало жизни с нового листа” и всякое такое. Так вот, пожалуй, я предпочел бы переиграть те свои слова, и начать этот новый “лист” с более или менее приятной ноты, если ты понимаешь, о чем я.       Судя по тому, как плотоядно Девятый улыбнулся, в ладонях крепко сжимая его задницу, – он отлично все понял.