Второй шанс

      В 7:30 утра в приёмный покой городского диспансера для омег ворвались двое.       Женщина лет пятидесяти, с растрёпанными русыми волосами, заплетёнными в небрежный пучок, и мужчина в мятых брюках и рубашке, наспех накинутой поверх майки. Оба были бледны как смерть, у обоих тряслись руки.       — Где моя дочь? — выкрикнула женщина, подбегая к стойке регистратуры. — Где Асия? Мне позвонили, сказали... сказали, что она...       Она не договорила — голос сорвался. Мужчина поддержал её под локоть, хотя сам едва держался на ногах.       — Я отец, — сказал он, и в его голосе слышалась та особая сталь, которой обладают люди, привыкшие сообщать плохие новости другим, но не получать их самому. — Я Игорь Зондер, детский хирург из городской больницы. Где моя дочь?       Медсестра за стойкой замялась, переводя взгляд с одного на другого.       — Господин Зондер, госпожа Зондер... пройдите, пожалуйста, за мной. Доктор Соболев вас ждёт.       Она провела их по длинному коридору, мимо палат, мимо медперсонала, который провожал их сочувствующими взглядами. Мать — Елена Сергеевна — то и дело всхлипывала, прижимая платок к губам. Отец шёл молча, сжав челюсти так, что желваки ходили под кожей.       Их ввели в кабинет заведующего. Доктор Соболев поднялся навстречу, протягивая руку.       — Игорь Владимирович, Елена Сергеевна, присаживайтесь. Мне очень жаль, что при таких обстоятельствах...       — Где она? — перебил Игорь. — Я хочу её видеть. Я врач, я имею право.       — Имеете, — кивнул Соболев, садясь обратно в кресло и жестом приглашая их сесть. — Но сначала я должен кое-что объяснить. То, что случилось с вашей дочерью... это выходит за рамки обычной медицинской практики. Боюсь, вы не готовы к тому, что увидите.       — Что значит — не готовы? — Елена подалась вперёд, вцепившись в край стола. — Она жива? Скажите мне, она жива? Мне по телефону сказали, что она...       — Асия поступила к нам сегодня ночью в 2:43, — медленно начал Соболев, глядя им в глаза. — Состояние было критическим. Отказ органов, болевой шок, остановка сердца. Мы боролись три часа, но... в 4:47 мы констатировали смерть.       Елена зажала рот рукой, заглушая крик. Игорь побелел, схватившись за подлокотник кресла так, что побелели костяшки.       — Но, — продолжил Соболев, повышая голос, чтобы перекрыть начинающиеся рыдания, — через несколько минут после остановки сердца произошло нечто... необъяснимое. Тело вашей дочери начало меняться. Перестраиваться. Прямо на глазах у медперсонала.       — Что? — выдохнул Игорь.       — Вторичный пол — омега — умер, — объяснил Соболев. — Полностью. Но тело не погибло. Оно перестроилось. Ваша дочь... она теперь не она. Вернее, не та, кем была.       — Я ничего не понимаю, — прошептала Елена сквозь слёзы. — Что значит — перестроилось? Она стала бета? Альфой?       — Она стала мужчиной, — прямо сказал Соболев. — Физически. Полностью. Теперь это молодой человек примерно двадцати лет, без вторичного пола. Он называет себя Эрен. Эрен Зондер.       Тишина в кабинете была оглушительной. Игорь смотрел на Соболева так, будто тот сошёл с ума. Елена перестала плакать, замерла с открытым ртом.       — Вы... вы шутите? — выдавил Игорь. — Это какой-то глупый розыгрыш? Если моя дочь умерла, скажите прямо, не надо этих...       — Я не шучу, — твёрдо сказал Соболев. — И я понимаю, как это звучит. Я сам не поверил своим глазам. Но пациент жив, здоров и находится в палате номер двенадцать. Он ждёт вас. Точнее, он просил сообщить вам, что он здесь. Но предупреждаю — внешне это совершенно другой человек. Если вы не готовы это принять...       — Ведите, — перебил Игорь, вставая. Голос его дрожал, но в нём звучала решимость. — Я хочу видеть. Своими глазами.       Елена поднялась следом, цепляясь за руку мужа. Она больше не плакала — только смотрела перед собой остановившимся взглядом, пытаясь осмыслить услышанное.

******

      Палата номер двенадцать находилась в конце коридора, подальше от любопытных глаз. Соболев остановился у двери, повернулся к родителям.       — Я подожду здесь. Если что-то понадобится — кричите. И... постарайтесь не убить его своей реакцией. Он и так пережил достаточно.       Он открыл дверь и пропустил их внутрь.       Палата была небольшой, но светлой. У окна, спиной к двери, стоял молодой человек в больничной пижаме. Русые волосы падали на воротник, широкие плечи обрисовывались под тканью, руки были сложены на груди. Он смотрел на город, на просыпающиеся улицы, и не оборачивался.       — Ася? — позвала Елена дрожащим голосом.       Молодой человек вздрогнул, медленно повернулся.       Игорь, видавший в своей практике всякое — изуродованные тела, безнадёжных пациентов, посмертные вскрытия, — отшатнулся. Елена вскрикнула и прижала ладони к лицу.       Перед ними стоял абсолютно незнакомый человек. Чужое лицо, острые скулы, прямой нос, серо-голубые глаза — глаза, которые смотрели на них с такой знакомой, такой родной болью, что у обоих разрывалось сердце.       — Мама, папа, — сказал незнакомец голосом, которого они никогда не слышали — низким, мужским, с хрипотцой. — Простите, что так вышло.       — Где моя дочь? — выдохнул Игорь, делая шаг вперёд. — Кто вы?       — Я, Эрен, — тихо ответил молодой человек. — Я... я не знаю, как это объяснить. Но Асия во мне. Её память, её чувства, её любовь к вам. Она умерла, но я... я остался. Я не понимаю, как это работает, но я помню всё. Всю свою жизнь. Всю вашу любовь.       — Этого не может быть, — прошептала Елена, опуская руки и вглядываясь в лицо незнакомца. — Ты... ты не можешь быть моей дочерью. Ты мужчина. Чужой мужчина.       — Я знаю, — Эрен опустил глаза. — Я знаю, как это выглядит. Я сам не до конца понимаю, что произошло. Омега внутри меня умерла. Сгорела заживо от приказа истинного. Но тело... тело не захотело умирать. Оно перестроилось. И я остался. Только теперь я — это я. Другой.       — Истинный? — Игорь напрягся. — Какой ещё истинный? О чём ты говоришь?       Эрен поднял на него глаза. В них плескалась такая глубокая, такая взрослая боль, что Игорь на секунду увидел в этом чужом лице свою дочь. Ту самую девочку, которая приходила к нему в больницу с рисунками, которая плакала у него на плече, когда не получалось поступить, которая звонила каждое воскресенье, чтобы спросить, как дела.       — Леви Аккерман, — сказал Эрен. — Директор «Хайнс». Я работала у него няней. Мы... мы истинная пара. Я не знала. Он не знал. А вчера ночью мы поссорились из-за Лео, его сына. Он был пьян, зол, и он сказал... он сказал мне умереть.       — Боже, — выдохнула Елена, опускаясь на стул.       — Приказ истинного нельзя отменить, — продолжал Эрен, и голос его дрожал. — Омега внутри меня умирала три часа. Это было... — он зажмурился, сглатывая комок в горле. — Это было хуже ада. Но потом, когда сердце остановилось, что-то случилось. Я очнулся уже таким.       — Ты хочешь сказать, — Игорь подошёл ближе, вглядываясь в лицо молодого человека, — что ты — моя дочь, только в мужском теле?       — Я не знаю, кто я, — честно признался Эрен. — Я помню всё. Как вы учили меня кататься на велосипеде, папа. Как ты, мама, читала мне на ночь «Маленького принца». Как я боялась экзаменов в университете. Как впервые пришла в этот дом на собеседование. Как полюбила Лео. Как... как полюбила его. — Он замолчал, сглатывая слёзы. — Я помню всё. Но я не Асия. Я чувствую себя по-другому. Мысли стали другими. Тело — другим. Я — это я, но я другой.       Елена встала, подошла к нему почти вплотную. Её рука дрожала, когда она протянула её к его лицу. Эрен замер, позволяя прикоснуться.       — Глаза, — прошептала Елена, всматриваясь. — У неё были твои глаза, Игорь. Серо-голубые. А у тебя... у тебя точно такие же.       — Мам, — выдохнул Эрен, и это слово прозвучало так по-детски, так по-родному, что Елена всхлипнула и прижалась к его груди.       — Асенька, — зарыдала она, вцепившись в больничную пижаму. — Девочка моя, что же они с тобой сделали?       Эрен обнял её неуклюже, непривычно — широкие ладони легли на спину, прижимая к себе. Он смотрел поверх её головы на отца, который стоял, сжимая кулаки, и в глазах его металось что-то страшное.       — Пап, — тихо позвал Эрен. — Пап, прости меня.       Игорь шагнул к ним, обнял обоих — жену и это странное, чужое, родное существо, которое называло его отцом. Он не плакал. Он не позволял себе плакать никогда. Но плечи его дрожали, и дыхание сбивалось.       — Ты ни в чём не виновата, — прохрипел он. — Это он... этот альфа... я убью его.       — Нет, — Эрен отстранился, глядя отцу в глаза. — Не надо. Он не знал. Он просто сорвался. И он уже наказан. Он думает, что я умерла. Пусть так и будет.       — Что значит — пусть? — Елена подняла заплаканное лицо. — Ты жива... ты жив. Он должен знать!       — Не должен, — твёрдо сказал Эрен. — Асии больше нет. Я — Эрен. И я не хочу иметь с ним ничего общего. Никогда.       — Но вы истинные... — начала Елена.       — И что? — горько усмехнулся Эрен. — Он пожелал мне смерти. Одним словом. Даже не зная, что я его истинная. Какая разница, что там написано в природе, если он способен на такое?       Родители переглянулись. В глазах обоих читалась борьба — между желанием защитить ребёнка и непониманием того, что этот ребёнок теперь совсем другой.       — Ты уверен? — спросил Игорь, впервые обращаясь к нему как к мужчине. — Ты действительно хочешь исчезнуть для него?       — Я не исчезаю, — покачал головой Эрен. — Я начинаю новую жизнь. Без него. Без прошлого. Я хочу... я хочу, чтобы вы были со мной. Если сможете принять меня таким. Если нет... я пойму.       — Глупости, — отрезала Елена, вытирая слёзы. — Ты мой ребёнок. Всегда им был. И всегда будешь. Какая разница, какое у тебя тело?       — Но я теперь... я не дочь. Я сын.       — И что? — Елена вдруг улыбнулась сквозь слёзы. — У меня всегда был только один ребёнок. Я просто... я просто привыкну называть тебя по-другому. Эрен, да? Красивое имя.       Эрен смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. Настоящие, мужские слёзы, которые он не мог и не хотел сдерживать.       — Мама, — выдохнул он и снова прижал её к себе.       Игорь положил руку ему на плечо — тяжёлую, тёплую, отцовскую.       — Мы справимся, — сказал он твёрдо. — Вместе. А этот... Аккерман... пусть живёт со своим горем. Если ты так решил, значит, так и будет.       — Спасибо, пап, — прошептал Эрен. — Спасибо.       Они стояли втроём посреди палаты, обнявшись, и за окном поднималось солнце, освещая новый день. Новую жизнь. Новую семью.       Ту, которая прошла через ад и выжила.

*******

      Через час, когда родители ушли оформлять документы и привозить вещи, Эрен снова сидел у окна и смотрел на город.       В голове проносились обрывки воспоминаний. Лео, тянущий её за руку к жирафам. Марта, ворчащая на разбросанные игрушки. Леви, стоящий в дверях детской с этим своим невозможным взглядом. Леви, говорящий "спасибо" в машине. Леви, целующий её в лоб, когда думал, что она спит.       Последнее воспоминание обожгло изнутри.       Он не знал, было ли это на самом деле или просто галлюцинация умирающего сознания. Но оно было — тёплое, нежное, совсем не похожее на того холодного альфу, которого все знали.       — Не думай об этом, — сказал он себе вслух. — Его больше нет в твоей жизни. Ты сам так решил.       В дверь постучали. Вошёл доктор Соболев с папкой в руках.       — Эрен, ваши анализы готовы. Результаты... поразительные. Вы полностью здоровы. Все показатели в норме. Более того, ваше физическое состояние — идеальное для мужчины вашего возраста. Спортивное телосложение, отличное здоровье. Как будто вы всю жизнь были таким.       — Я и был, — усмехнулся Эрен. — Просто не знал об этом.       — Мне нужно будет написать научную работу, — признался Соболев. — То, что с вами произошло, переворачивает всё, что мы знали о вторичных полах. Вы не против, если я...?       — Пишите, — пожал плечами Эрен. — Мне не жалко. Только имя измените. Я не хочу, чтобы меня искали.       — Понимаю. — Соболев помолчал. — Кстати, ваш... Аккерман звонил ещё три раза. Требует тело. Грозит судом.       — И что вы ему сказали?       — Что тело уже выдано родственникам для захоронения. Что процесс закрыт. Что мы не обязаны отчитываться перед посторонними.       — Спасибо.       — Не за что, — Соболев вздохнул. — Я, конечно, рискую лицензией, но... после того, что я видел сегодня ночью, мне плевать. Вы заслуживаете покоя.       — Спасибо, доктор, — искренне сказал Эрен. — Правда.       Соболев кивнул и вышел, оставляя его одного.       Эрен повернулся к окну. Солнце уже поднялось высоко, заливая город золотым светом.       — Прощай, Леви, — прошептал он. — Живи с этим.       И где-то в другом конце города, в пустой холодной квартире, Леви Аккерман сидел на полу в детской, прижимая к себе спящего Лео, и смотрел в одну точку невидящими глазами.       Он не плакал. Альфы не плачут.       Но внутри у него что-то умерло. Навсегда.