На краю

Все было, как в тумане, как в каком-то страшном сне, из которого невозможно вырваться, как не пытайся. Дима смутно помнил, как поймал бомбилу и сторговался с ним подкинуть до автовокзала за небольшую сумму, как запрыгнул в почти отъезжающий автобус, как бежал до дома, где, если ему не изменяла память, должна была жить Саша. Подъезд ничем не отличался от его собственного, разве что был немного почище — дом находился в самом центре городка. Номер квартиры он не помнил, но, по ощущениям, мощная новая дверь была нужной. Забыв глянуть, есть ли кнопка, Дима с силой заколотил по ней кулаком. — Ты к Саше? — наконец в щель на длину дверной цепочки выглянула полноватая женщина средних лет в ярком фартуке и пушистых тапочках. — Саши нет. — Где она? — выпалил Дима и тут же смутился. У него даже не было подготовлено отмазки, и теперь он рисковал вообще не получить никакую информацию. — Мне очень нужно поговорить с ней или… Мишей Карасевым. Лицо женщины выглядело очень напряженным. Она ненадолго задумалась, потом ответила: — Миша в больнице, Саша поехала к нему. Тебе-то что? — Я его друг… Я беспокоюсь за него, — опустив глаза, ответил парень. Отчасти это являлось правдой, только вот дружбой происходящее между ним и Карасевым было назвать сложно. — Они в пятнадцатой. В Санкт-Петербурге, — наконец произнесла она и захлопнула дверь прямо у него перед носом. Дима с секунду постоял, оставшись в одиночестве в звенящей тишине холодного подъезда, а потом поспешил вниз. Ему предстоял долгий обратный путь в северную столицу. В автобусе он просто не мог усидеть на месте. То прислонялся щекой к ледяному окну, пытаясь унять волнение, то бегло разглядывал немногочисленных усталых пассажиров, то дрыгал ногой, отбивая беспорядочный ритм. Женщина на автовокзале объяснила ему дорогу до больницы, и Дима повторял ее слова, словно мантру — забыть хоть один поворот было бы катастрофой. Простенький мобильник, на который ему звонил только отец и то в крайних случаях, давно разрядился и камнем лежал в кармане тонкой куртки — если его и искали этой ночью, то это было бессмысленно. Наконец автобус со скрипом распахнул двери и выпустил Диму в ночь. От волнения было сложно ориентироваться даже по таким простым объектам, как продуктовые и киоски, и он постоянно останавливался и озирался вокруг. Больница никак не находилась. Дима застыл посреди безликих, совершенно одинаковых серо-белых панельных домов, устремляющихся к темно-синему небу, и поднял глаза вверх. В этих домах не было уюта, не было души, как в пятиэтажках его нелюбимого, убогого, но родного городка. Неожиданно он почувствовал себя очень маленьким и бесконечно одиноким — такое иногда находило на него и только Карасеву удавалось моментально прогнать это чувством одной лишь улыбкой или жестом. Но сейчас Миши не было рядом. И могло больше никогда не быть — разве станет он общаться с кем-то из компании, в которой могли так жестоко, так подло поступить? — Парень! Все нормально? Дима вздрогнул, опустил голову и понял, что уже долго стоит прямо посреди дороги в каком-то богом забытом дворе, а на него смотрит мужчина с полным пакетом продуктов, видимо, возвращающийся после вечерней смены. — Пятнадцатая больница? — едва слышно выдавил Дима, обнимая себя руками. Только сейчас он понял, как сильно замерз. — Из двора в арку и налево… Мужчина сказал что-то еще, но Дима уже понесся к темному проходу между домами. Четырехэтажное серое здание за темной оградой ярко светилось окнами в темноте. Дима проскользнул через приоткрытую калитку и кинулся к дверям. Холл, уставленный старыми просиженными диванами, пустовал. За стойкой регистратуры зевала усталая тетка, а за спиной ее высились полки со стройными рядами медицинских карт. — Мне бы навестить Михаила Карасева, — опершись руками о стойку, произнес Дима. Голос предательски дрогнул. — Приходите утром, — тетка на секунду оторвала от вырезки из газеты с судоку глаза, равнодушно глянув на парня, и тут же вновь вернулась к задачке. — Пожалуйста! — почти умоляюще произнес он. — Он мой… Он мой двоюродный брат! — Можно посещать с восьми утра, — даже не посмотрев на парня, она жирным росчерком нарисовала двойку в одной из клеток. — Пожалуйста… — вытащив из кармана последнюю смятую купюру, затертую между оттягивающих карман монет, Дима пододвинул ее к женщине. Услышав, как шуршат деньги, тетка шустро выхватила купюру у него из-под пальцев, воровато стрельнула глазами и бросила все так же равнодушно: — Четвертый этаж, десятая. Дима на секунду замялся, потом неожиданно спросил: — А халат? Бахилы? — Ты в кино? Иди давай. И Дима послушно пошел. Задыхаясь, взбежал по лестнице наверх, запутался в темных коридорах с трескающейся штукатуркой и разбитым бетонным полом, едва не снес какую-то железную тележку, как-будто прикаченную сюда прямо с места съемки ужастика про заброшенную больницу. Свернув за угол, он притормозил, услышав, как скрипнула дверь. В коридор из одной из палат вышла девушка. Лицо она закрывала рукой, объемная джинсовая куртка скрывала фигуру, но копна натуральных светлых волос была до боли знакомой. Точно такие же волосы, только короткие, были у Карасева. — Саша! — удивленно выдохнул парень. Девушка повернулась к нему. Выражение полнейшего страдания на ее красивом лице сменилось крайним удивлением, а потом и вовсе стало выражать смешанный с отвращением ужас. — Ты! Как ты посмел прийти сюда! — прошипела она, стараясь не повышать голос, чтобы не разбудить больных. — После того, что ты сделал! — Я не… — попытался было объяснить растерянный Дима, но девушка прервала его: — Это ты виноват! Как ты мог поступить так с моим братом? За что? — по щекам ее, на которой уже подсохли разводы туши, вновь покатились слезы. — За что?! Саша вцепилась тонкими пальцами в полы его куртки, но Дима не шевельнулся. Ошарашенный, он глупо переспросил: — Братом? — Как будто ты не знал! Ты, который подслушивал нас тогда, в гараже! Скольким ты растрепал, а? Он просто хотел защитить меня… — девушка потянула его на себя, пытаясь тряхнуть, но ей не хватало сил. — Ненавижу! Ненавижу тебя! — Тише, тише, — Дима с силой сжал ее плечи. Мысли в голове смешивались в кучу. Все вставало на свои места. И то, как Карасев демонстративно водил Сашу везде с собой, и их схожесть. Если подумать, он ни разу не видел, как они целовались в губы. Получается, все это время правда была на поверхности — ее просто никто не замечал… — Тише, — еще раз повторил он и сжал в объятиях захлебывающуюся в слезах Сашу. Казалось, это было единственным правильным действием сейчас. — Я не желаю ему зла… Если бы желал, то не пришел бы. Я очень переживаю за него… Саша только шумно всхлипнула. — Иди умойся, — добавил он негромко и почти нежно скользнул пальцами по шелковистым волосам. Дима испытывал к ней странное чувство. Эта была все та же глупая Саша — он не помнил, кто первый сказал о ней так и почему это слово срослось с ее образом — но теперь он потерял соперника в ее лице и решительно не понимал почему тогда Карасев продолжал отвергать его. Впрочем, это было сейчас не важно. Саша отлипла от него и, глянула как-то отрешенно, бездумно, потом шагнула в сторону. — Он спит… Дима кивнул и двинулся к двери палаты. Карасев действительно спал. Лицо его было спокойным и умиротворенным, но перебинтованная голова и кисти рук, лежащие поверх белого одеяла, а так же заклеенная пластырем рассеченная бровь, говорили сами за себя. Дима на цыпочках прошел вглубь маленькой одноместной палаты, разглядывая черты знакомого лица в неярком свете лампы, стоявшей на тумбе подле железной кровати. Все было гораздо лучше, чем он предполагал: фантазия рисовала как минимум капельницу, кислородную маску, как максимум — палату реанимации… Впрочем, он все равно не понимал, как Карасеву хватило сил вести машину. С осторожностью Дима опустился на край его кровати, прямо на одеяло. Ржавые пружины предательски заскрипели и промялись. Веки Карасева дрогнули, глаза приоткрылись — зрачки казались очень большими и темными, а капилляры полопались. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд, не отрываясь. Наконец Дима вздрогнул, когда чужие пальцы, частично замотанные бинтом, коснулись его руки. Карасев медленно потянул его, укладывая к себе на грудь, и Дима повиновался, прижимаясь щекой к прохладной коже его плеча, не укрытого одеялом. — Тебе не больно? — запоздало прошептал он и попытался подняться, однако Карасев уже накрыл его плечи рукой и не отпускал. — Нет. Голова только кружится. — Я не хотел… Не знал… — с трудом выдавил Дима. Он чувствовал вину не за раны на теле Карасева, а за свою глупость, доверчивость. Он так стремился, тянулся к тем людям, легко обманувшими его яркими красками и мнимой свободой, бежал к ним от серости, жестокости — и в итоге столкнулся с жестокостью еще большей… Карасев ничего не говорил, только гладил по голове и спине, успокаивая.