О рыбаке и рыбке

Впервые за долгое время Майкрофт Холмс испытал нечто, отдалённо напоминающее досаду. Не ту холодную, привычную досаду, которую он испытывал при виде чьей-то глупости или неэффективности, а живую, почти физическую, как занозу под ногтем. Он смотрел на свою руку. Ладонь всё ещё помнила чужое плечо – узкое, напряжённое, дрожащее. Сквозь тонкую ткань пальто он ощутил лихорадочный жар её тела после бега, отчаянный стук сердца, словно билась пойманная птица. Все это показалось ему нелепым, как и любое физическое усилие, отвлеченное от изучения поистине важных тем. Утренний спринт отвлек его от анализа свежий статей в Таймс о первых вестниках экономического кризиса, что было, бесспорно, важнее любой филологини, не умеющей распоряжаться своим временем. Он медленно сжал длинные пальцы в кулак и так же медленно разжал. — Какой идиотизм, — произнёс он едва слышно, даже губы не разжал, скорее подумал вслух. Автобус дёрнулся, поехал дальше. Майкрофт остался стоять у выхода, хотя его остановка была ещё через две. Он не любил менять привычки из-за внешних обстоятельств. Но сейчас он смотрел в окно, туда, где мелькнула за кипарисами светлая фигура, и думал о том, что отделение английской литературы Ньюхайма давно следовало бы расформировать как рассадник бесполезной сентиментальности. Он не узнал ее, да и не мог узнать, ведь он едва ли обращал внимание на особ женского пола в студенческом городке. Сосредоточенные главным образом в двух колледжах, девушки Кембриджа пытались взять от предоставленной возможности все, кроме знаний: они устраивали клубы, организовывали благотворительные мероприятия, наводняли маленькие кафе по обеим берегам Кам, втягивая в вереницу свиданий лучших студентов. Майкрофт отвел взгляд: доказательства превосходства или хотя бы равенства женского ума среднестатистическому мужскому – пусть даже худшим из его сокурсников – он в этих стенах не видел. Глупо. Майкрофт поправил манжету, одёрнул лацкан пальто. Его круглое лицо, такое молодое, но уже с морщинами от постоянного умственного напряжения, не выражало в то утро никаких эмоций. Он провел рукой по волосам, вытер лоб, увеличивающий свою площадь с каждым годом. Его зонт, неизменно чёрный, с тяжёлой рукоятью, стоял между ног, упёршись в пол. Он обхватил его пальцами, чувствуя привычную прохладу металла. — Сэр? — голос водителя прозвучал неуверенно. — Ваша остановка. — Я знаю, — ответил Холмс, не двигаясь с места. Он вышел на следующей. Прошёл мимо колоннады, мимо высоких окон, в которых уже загорался свет. Его ждали дела. Статистические выкладки. Аналитические сводки. То, что имело смысл. То, что не дышало ему в плечо горячим, сбитым дыханием. Он вышел на следующей остановке. Не на той, где располагался его колледж, а на следующей. Корпус математики на улице Бенит-стрит, где его ждали лекции, был в трёх минутах ходьбы отсюда, но Майкрофт не торопился. Он шёл медленно, разглядывая кембриджские здания, которые за полтора года обучения успели надоесть ему до отвращения. Готические шпили, викторианские фасады, аккуратные зелёные лужайки — всё это было декорацией для студентов, чьи интеллектуальные способности он оценивал не выше нуля. Апрель тысяча девятьсот семьдесят шестого выдался на удивление тёплым. По аллеям бегали студенты в лёгких куртках, девушки в длинных юбках и туфлях на платформе. В воздухе витал запах цветущих каштанов и выхлопных газов автобусов. Времена были тревожные: инфляция в Британии достигла двузначных чисел, лейбористское правительство Каллагана пыталось удержать страну на плаву, а профсоюзы готовились к новым забастовкам. Но в Кембридже, как в оазисе, жизнь текла по своим правилам. Здесь говорили о философии, математике и литературе, а не о ценах на бензин и закрытых шахтах. Майкрофт подошёл к зданию факультета философии — старому, сложенному из тёмного камня, с выщербленными ступенями и массивной дубовой дверью. Он не имел к этому факультету никакого отношения, ведь его интересовала лишь прикладная математика, статистика и экономика. Но здесь, в вестибюле, на доске объявлений, висели уведомления о межфакультетских дебатах, и иногда он заглядывал сюда, чтобы оценить уровень интеллектуальной подготовки своих оппонентов. Уровень, как правило, был удручающим. В вестибюле пахло воском и старой бумагой. На деревянной панели, приколотые кнопками, висели многочисленные объявления: «Семинар по феноменологии», «Кружок любителей поэзии Теннисона», «Петиция за ядерное разоружение». Майкрофт небрежно скользнул по ним взглядом, не останавливаясь. Его внимание привлекла небольшая листовка, напечатанная на бледно-голубой бумаге. «Дебаты: "Существует ли частный язык?" Концепция Людвига Витгенштейна. Приглашаются студенты всех факультетов. Вторник, 18:00, аудитория G-7». Он уже взялся за край листовки, чтобы оторвать её — на память, для критического анализа, — когда за его спиной раздался голос. — Мистер Холмс? Насколько я помню, вы не числитесь среди студентов философии. Майкрофт обернулся. В дверях кабинета, с папкой в руках, стоял профессор Барнаби. Невысокий, круглый, с седой бородкой и глубокими морщинами, он выглядел точно так же, как на своей старой чёрно-белой фотографии в университетском ежегоднике. Его специализацией была философия языка, и он считал себя последователем позднего Витгенштейна. — Я интересуюсь темой, — ответил Майкрофт сухо. — Частный язык — это оксюморон. Язык по определению публичен. Этот тезис достаточно примитивен, но я хотел бы услышать, как его защищают ваши студенты. — Вы всегда так сдержанны в оценках, — усмехнулся Барнаби. — Впрочем, молва о ваших аналитических способностях опережает вас. Я как раз искал участника на вторую позицию для наших дебатов. Первую займёт один из моих аспирантов. Хотите попробовать? Защитить тезис Витгенштейна против группы скептиков. Это будет полезно и для вашего интеллектуального багажа. Майкрофт поджал губы. В его светлых глазах — глубоко посаженных, с припухшими веками — мелькнула искра. Не азарта, нет, а скорее холодного любопытства. — Дебаты, — повторил он. — Вы предлагаете мне публично спорить с вашими студентами о частном языке? — О сущности языка, мистер Холмс. О границах нашего сознания. О том, можем ли мы мыслить без слов. — Ответ очевиден: можем. Математика — это язык. Но она существует независимо от слов. Она существует в уме. — Именно это я и хочу услышать, — кивнул Барнаби. — Ваш ум в деле. Приходите во вторник. Будет интересно. Майкрофт повертел в пальцах листовку. Бумага была тонкой, дешёвой: университет экономил на печати. Он вспомнил ту девушку в автобусе. Её дыхание, её горячее плечо под его ладонью. У неё были синие глаза. Это всё, что он запомнил. Синие глаза, полные того самого живого, нерационального света, который он презирал. — Я подумаю, — сказал он и, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел на улицу. Листовку он забрал. Она лежала в его внутреннем кармане, рядом с записной книжкой и остро отточенным карандашом. «Вторник, 18:00, аудитория G-7». Впервые за долгое время его день приобрёл хоть какую-то интригу, не связанную с цифрами. И это раздражало его почти так же сильно, как утреннее происшествие с опоздавшей филологиней. Почти.