Geometry

Незрелая любовь говорит: «Я люблю тебя, потому что я нуждаюсь в тебе». Зрелая любовь говорит: «Я нуждаюсь в тебе, потому что я люблю тебя». Эрих Фромм, «Искусство любить» Всё бесит. Сухой хруст гравия под ногами, перманентно пасмурная погода, подсознание с голосом Найджела (ну вот какого хрена?), косые взгляды садовника, у которого за пазухой явственно виднеется кобура. Этот субъект мог бы уже взять и подстричь изгородь, все равно ни черта не делает. К слову сказать, с каждым моим визитом сад все более запущенный – явно отражается отсутствие Джерри, который все держал под контролем. Нет, я бы на его месте тоже сбежал от сволочного, себялюбивого Сэмми. Но вот на окружающих отсутствие у Сэма ручного тормоза действует не самым лучшим образом… или я просто такой же параноик, как эти двое? Ну да, действительно. Это не из-за него вы с Винсом ссоритесь в четыре раза чаще обычного. Меня пугает назойливая мысль, что однажды Сэм добьется-таки того, что мы станем этаким извращенным подобием шведской семейки; на сей момент я просто не даю ему такой возможности. Ладно, пытаюсь не давать. А Блэкстоун, его величество Интуиция – лопух лопухом, ни черта не замечает. Я понимаю, что он уже давно перевел Сэма из категории «потенциальный любовник» в категорию «что-то типа родственника», но поведение Верджера в последнее время уж никак не тянет на нормальное, родственное и прочее в том же ключе. А я только и слышу: ах, солнце, Сэму сейчас тяжело, его нельзя бросать, без меня там никуда! Меня порой подмывает сделать так, чтобы стало тяжело всем; может, и надо было сделать уже давно. Но я же весь такой гордый и правильный, куда деваться. Дверь открылась бесшумно, как и всегда – я-то уж вопреки здравому смыслу ожидал истинно кинематографического скрипа. Марихуана – это, конечно, не грибы, но крыша все равно немного съехала. Бросив сумку в холле, я отправился на поиски живых людей, уже не дожидаясь от ковролина паркетного стука и прочих сюрреалистических вольностей. В гостиной я узрел сверх меры лохматую башку Блэкстоуна, чему был приятно удивлен. Раздраженно скребя ногтями обивку дивана, Винс с ехиднейшим выражением лица изучал какие-то документы. – Заметь, я не смотрю, кто пришел. – Я заметил факт твоего присутствия здесь – это можно анализировать ближайшие сто двадцать секунд. – Время пошло, – усмехнувшись, он отложил в сторону явно раздражающую его кипу бумаги и небрежным таким жестом поманил меня к себе. С деланной неохотой приблизившись, я хотел сесть рядом, но Блэкстоун проворно схватил меня за запястье и усадил к себе на колени. – Ты откуда здесь нарисовался? – спросил я, устраиваясь поудобнее и привычно обнимая его за шею. Качать права и отстаивать независимое продавливание дивана мне как-то лень. – От Пола, откуда же еще? – И как Пол? – Как Пол? Лучше спроси, как я! – возмутился Винс. – Он уже всех бесит и напрашивается на пулю в лоб. Я и раньше подозревал, что у него ананкастное расстройство личности(1), но в сочетании с гребаным синдромом старшего брата… Черт, это невыносимо! Пусть радуется, что его сестрица-монстр вообще выходит замуж! – Что, все так страшно? – задумчиво провожу рукой по его груди, испытывая соблазн расстегнуть парочку пуговиц на рубашке… а потом и еще парочку. – Даже очень. Женишок Пейдж в его представлении этакий пехотинец Апокалипсиса… Нет, нет, рано смеешься! Ты бы слышал, как этот недоделанный фашист зачитывал список недостатков будущего родственника: иноверец, мот, наполовину китаец, да еще и… как же он сказал… международные экономические связи отказывается создавать! – последние слова Винс уже выдавливал сквозь смех. Да, что ни говори, а у Пола действительно не все дома… надо же такое придумать. Если я не ошибаюсь, к этому сингапурскому бизнесмену у Пола какие-то личные счеты с деловым подтекстом, оттуда и уши торчат. – В общем, – резко оборвавшись, продолжил он скучающим тоном, – Пол мотает нервы мне, своей жене, Пейдж, а также этому… как его там… неважно! Впору брать отпуск за свой счет и линять в соседний штат. От греха подальше. Я неопределенно хмыкнул, задумчиво разглядывая Блэкстоуна, который так же пристально уставился в ответ. – Что? – Вот и я думаю: что? – переспросил он. – Если не обращать внимания на мерзкий одеколон Грэя, то я чувствую весьма подозрительный запах… или мне кажется? Как он может чувствовать запах травки сквозь убойный парфюм Найджела?! Или это такой дедуктивный метод выведения меня на чистую воду? – Ага. Обонятельные галлюцинации, – я принялся невинно хлопать глазами, как обычно делал Колин, когда ему жизненно необходимы были мои конспекты. – Мой бывший препод по биологии в таких случаях рассказывал про раздражение вторичных центров обонятельной системы, после чего заявлял что-то типа: «Мой разум галлюцинирует сомнительной прелести аромат Cannabis sativa(2), юноша!» – Все преподы – параноики, – заверил я, сделав большие глаза. – Что подтверждается конкретикой подвида конопли. Не мог он этого знать! Нехорошо улыбнувшись, Винс с нарочитой медлительностью провел ладонью по моим волосам. – Она уже не подразделяется на виды черт знает сколько. Ты неприлично обкуренный, в курсе? – Что, так заметно? – рассеянно спросил я. – Оно всегда заметно, а уж по тебе заметно тем более. Особенности периода краткого воздействия перечислить? – Его голос звучал до раздражения иронично. – Или сам справишься, зубрила? – М-м, надо подумать… – я изобразил глубокую задумчивость. А задуматься мне упорно мешали чужие пальцы в волосах, превращающие в этакого сонного кошака – осталось только щурить глазки и мурлыкать. Нечестно это – манипулировать мной с такой легкостью. – Стало быть, давление повышается… – я наморщил лоб, пытаясь припомнить еще что-нибудь. – Да ну? – Заткнись. Насколько я помню, покраснение глаз, повышенный аппетит, сухость во рту. Э-э-э… эйфория, онейроидное состояние, заторможенность… – Плохо, О'Нил, – Винс укоризненно покачал головой. – Отвратно раскрыл тему. С терминологией и фактами запорол. Если бы я был твоим преподавателем, то поставил бы «удовлетворительно»… может быть. За красивые глаза и наглядность ответа. – Блэкстоун, ты такой смешной. Если бы ты был моим преподавателем, то я бы сдавал зачеты сугубо натурой. Именно за красивые глаза и наглядность ответа. – Недалеко от истины, – многозначительно пробормотал Блэкстоун, склоняясь ближе и едва ощутимо касаясь губами моей шеи. Я вздрогнул, судорожно сжимая пальцы на его плече. – Но перейдем же от теории к практике. Каждое его слово чувствую кожей, вкупе с горячим дыханием. В горле пересохло, и вовсе не от пресловутой конопли. – Меня интересует обостренная чувствительность и деперсонализация. – Очень смешно. Вытащи руку из под моей футболки, маньяк. – Так вот: синдром деперсонализации-дереализации. Крайне удобный для сексуальных домогательств психологический эффект, – проигнорировав мое возмущенное бормотание, безмятежно произнес Винс, целуя меня в уголок рта, – состояние, при котором объект не осознает реальность происходящего с ним. – Не… некорректная формулировка, – господи, я опять говорю этим срывающимся голоском девочки-подростка. В двадцать два года, имея за плечами приличный… хотя нет – скорее, неприличный сексуальный опыт! – Чего ты там бормочешь? Сдается мне, ты еще недостаточно… деперсонализировался. – Блэкстоун, – предупреждающе прошипел я, дрожащими пальцами сжав его запястья. – Что? – на какую-то долю секунды коснувшись губами моих губ, Винс отстранился. Машинально подавшись за ним, я замер, заворожено глядя в глаза, режущие мои нервы нежным диском циркулярки. Темные радужки всего лишь на полтона светлее расширенного зрачка; его глаза словно бы подернуты поволокой тонкой нефтяной пленки… А на губах эта извечная корявая усмешка, да-да. – Это такое извращенное наказание за «неприлично обкуренный вид»? – Нет. За одеколон, – со смешком поправил Блэкстоун. Черт возьми… почему у него такие горячие руки? От его прикосновений впору лезть на стену и рвать на себе одежду. – Жалкий собственник, – не выдержав, притягиваю его к себе и целую. Кровь еще отчетливее застучала в висках, гулким эхом отдаваясь в барабанные перепонки. Игнорировать возбуждение становилось все сложнее; ко всему прочему примешивалась злость на Блэкстоуна, который так по-скотски мной манипулировал, пользуясь не вполне адекватным состоянием. Он всегда управляет моим телом так, словно бы на лбу у меня мелким почерком написана подробная инструкция. Это бесит и пугает, но вместе с тем внушает ощущение… надежности. – Я собственник? Кто бы говорил, – язвительно выдохнул Винс. – Мелкая асоциальная сволочь, – он до боли прикусил мне губу, тут же заглушая мой стон очередным поцелуем. – Да уж не тебе говорить про асоциальность, ревнивый придурок! – выпалил я, отпихивая его и жадно глотая воздух. – Почему же? Искусственно выработанное обаяние творит чудеса, – сообщил Винс, небрежным движением скидывая на пол документы и совсем уж бесцеремонно спихивая меня с колен. Возмущенный до глубины души, я попытался принять ну хоть немного вертикальное положение, но этому помешали пальцы, с обманчивой нежностью сжатые на моем горле. – Лежать. Нервно сглотнув, я покорной тушкой обмяк на диванных подушках. Блэкстоун склонился надо мной, глядя до странности серьезно. – Я когда-нибудь пытался утверждать, что не ревную? – Нет. На это наглости даже у тебя не хватило, – я нервно усмехнулся – хватка становилась все сильнее, затрудняя дыхание. – Я просто не пытаюсь казаться лучше, чем есть на самом деле, вот и все. – Вместо этого ты пытаешься меня придушить, – снова сглатываю, испытывая уже ощутимый дискомфорт. Винс покосился на собственную руку с удивлением и резко выпрямился. – Черт… Понятно. Очередной сдвиг по фазе. Ладно, меня больше интересует причина, нежели следствие. – Что с тобой? Он вздохнул, ероша мне волосы, словно бы надоедливому младшему брату. – Ничего особенного. Просто слегка действует на нервы факт присутствия Молли здесь. – О… кхм… так вы знакомы? – спросил я, и тут же покачал головой, осознавая нелепость вопроса. Кузина Сэма, как же иначе? – Знакомы ли мы? – язвительно переспросил Винс. – Я уверяю тебя – у Молли припасена целая лекция на тему: «Сто причин, почему я ненавижу В. Дж. Блэкстоуна», и она будет рада подшить к делу сто первую, с твоей фотографией в профиль и анфас. Ну, быть может, у нее припасен для такого случая изящный дамский револьвер, и я не буду долго мучиться. – Блеск, – только и смог выдать я. – Да не то слово, – тут он снова повеселел. – Предлагаю позорно сбежать в Канаду и тайно пожениться. – Иди ты, Винс, – отмахнулся я. – И вообще, не преувеличивай. Если даже вдруг моей матери и есть до меня какое-то дело, то мне уже не пять лет. – Тебе уже не пять лет, но дело ей до тебя еще как есть. Послушать Сэма, так она только и интересуется, что тобой, собой и искусством. Хотя, я бы изменил последовательность… – А ты меньше Сэма слушай, – сам не понимаю, зачем все время заостряю на этом внимание. Но выводит из себя, черт возьми. – Он никак не тянет на истину последней инстанции, если мое скромное и пристрастное мнение кого-то интересует. – Нашел время, чудо-мальчик, – Винс устало закатил глаза. – Так зачем она приехала, ты не в курсе? – усилием воли игнорируя «чудо-мальчика», демонстративно меняю тему. – Очень сомневаюсь, что по мою душу. – Ну да, разумеется, – даже не удивляюсь этой пакостной ухмылке на его губах. – Спасибо, что напомнил, надо пойти и устроить Молли бразильский карнавал… о, в смысле, культурно отправить в аэропорт! – Знаешь, Блэкстоун, ты – зло! – укоряющее поведал я. – Ложь и клевета, я – ангел! – он заявил это с таким видом, что я чуть ли не поверил. Встав с дивана и подняв с пола многострадальную красненькую папку, он вручил ее мне. – Почитай. Тебе должно понравиться, – Винс вздохнул с видом человека, идущего на расстрел. – Если не вернусь через пятнадцать минут, то можешь идти спасать. – Не демонизируй мою мать, Винс, – со смешком велел я. – Посмотрим, что ты скажешь, найдя мой истерзанный дюймовыми ногтями труп. И прошу заметить, что кофе в постель носить будет некому. – Аргумент, – признал я. – Ладно. Ты только… без фанатизма. – Фанатизм? За кого ты меня принимаешь? – он смылся прежде, чем я успел ответить, что принимаю его за пристрастного идиота. Чего уж тут гадать? Сейчас Винс, добрая душа, даст матушке ускоряющего пинка по самолюбию и начнется… как он там сказал? «Сто причин, почему я ненавижу В. Дж. Блэкстоуна». Именно. Я слишком хорошо знаю свою мать... Когда все это кончится? Отчаяние в мыслях все норовит нагреться до критического градуса. Но такое впечатление, что я весь захватанный, в жирных отпечатках чужой личности, не одной и даже не двух. Запоздалое такое открытие, если вдуматься. Казалось бы, верная броня эгоизма должна защищать от подобного… но практика показывает другое, совсем другое. Люди, только-только коснувшись душами, клонируют себя множество раз; отрывают друг от друга по кусочку, иногда болезненно, а иногда и совсем незаметно. Однажды в мире не останется ничего целого. Только мешанина в ложно индивидуальных оболочках. Разноцветная такая, словно бы разводы машинного масла на дороге. Есть индивидуалы: они чуть менее пестрые. Но большинству же все равно хочется всех обломать под себя; хотя, казалось бы, какое удовольствие в том, чтобы все вокруг были осколками кривого зеркала имени тебя? А если и так, то я не хочу. Нет. Хочу лишь, чтобы все, все они оставили меня в покое. Или, по крайней мере, сменили репертуар. Даже немного захотелось к Найджу, с которым можно просто валяться на незаправленной постели и говорить о сущей чуши, хлеща что-нибудь высокоградусное из горла бутылки. Он, конечно, лез бы целоваться и ехидничал, но я привык воспринимать это как дружеские жесты… Звучит глупо, но такая уж у Найджела дружба. Неуместная мысль… И вот я уже жажду покоя и уместных мыслей. Так глупо и так по-взрослому… Чушь. Больная конопляная чушь. Зарекшись курить марихуану, я взглянул на документы, которые рассеянно мял в руках вместе с папкой. «Венсан Кристиан Жан-Рене Браммель. История болезни». Суеверные французы до сих пор дают своим детям кучу имен, подумал я, и принялся за изучение истории болезни. Блэкстоун прав – такое мне должно понравиться. – Пьянствуете, пока я занимаюсь интеллектуальным трудом? Все вы, ирландцы, одинаковы, – ехидно произнес Блэкстоун. Сэм тяжело вздохнул и провел рукой по лицу, пока Молли сверлила его друга далеким от симпатии взглядом. – Чем порадуешь? – холодно спросила она. – Сразу к делу? О'кей, деловой подход – наше все. Не особо утруждая себя соблюдением этикета, Винс уселся прямо на стол. – Итак, что мы имеем? Шарлатан номер один попытался всех убедить, что у парня большое депрессивное расстройство. Поняв, что на этом его потенциал исчерпан, посыпал голову пеплом и растворился на просторах Вселенной… вместе с предоплатой, я полагаю. Ну, насчет диагноза: бред полнейший, скажу с уверенностью. Иная причина, отсюда и иное следствие, – судя по жесту, Винс потянулся за сигаретами, но под взглядом Сэма покорно сцепил руки в замок. – Шарлатан номер два по-быстрому диагностировал посттравматическое стрессовое расстройство. Хотелось бы польстить и сказать, что диагноз основан на симптоматике, но любой может поставить диагноз ПТСР после изнасилования. Черт возьми, да я с таким же успехом могу утверждать, что анемичная секретарша Пола делает ботоксные инъекции два раза в год!.. – Может, поменьше художества и побольше информации? – прервал Сэм. Не удостоив его ответом, Винс скучающим тоном продолжил. – Собственно, второй диагноз соответствует истине в какой-то степени. По симптоматике, да. Но мое скромное мнение таково: ПТСР проявляется скорее как угнетенное состояние, а не как психоз. Я бы сказал, что это биполярное аффективное расстройство, учитывая суицидальные действия в период ремиссии и выраженное дезинтегративное расстройство личности… – А можно перевести два последних предложения на нормальный язык? – хмуро попросила Маргарет. – Симптомы – в частности, попытки лишить себя жизни, – с большой вероятностью указывают на биполярное аффективное расстройство. Расстройство проявляется в виде маниакальных и депрессивных фаз, с преобладанием последней, насколько я понял. Верджер, я совсем-совсем не буду курить… Отвернись, а? – Блэкстоун подошел к окну и рывком потянул ручку рамы на себя. «Он определенно стал курить больше», – с неодобрением отметил Сэм, в каком-то ступоре разглядывая его. Да, ему определенно нравилось смотреть, как Винс подносит сигарету к губам. Смуглая кисть изломана на сгибе сустава так неестественно и вместе с тем небрежно; сигарета, казалось бы, вот-вот выпадет из почти расслабленных пальцев. Затяжки были неспешными, неспешным был выдох дыма сквозь чуть приоткрытые губы. У него были чувственные губы, какие шли обычно в комплекте с наглым взглядом и непременно полагались сыну порнографической красотки с берегов Средиземного моря. Винс вообще был больше похож на свою непутевую мамашу, что в свое время немало раздражало его чопорного отца. «Дурная южная кровь», – говаривал на этот счет Оливер, неодобрительно кривясь. Сэма всегда умиляли его двойные стандарты – в конце концов, Блэкстоуна-старшего никто не заставлял силой жениться на молоденькой, нетвердых моральных принципов гречанке. Только если кризис среднего возраста. – Не молчи, – не выдержав, потребовала Молли. – Продолжай. – А ты считаешь, мне есть, что добавить? – спросил Винс, передернув плечами. – Здесь в принципе не о чем и говорить. Далее нужна дифференциальная диагностика. Определить степень и тип течения по парочке дурацких бумажек весьма проблематично, препараты назначать без диагностики тоже нельзя. Как и нельзя ни на секунду забывать, что речь идет о подростке, а значит – о неустойчивой, не сформировавшейся окончательно психике. Динамика при лечении может быть как положительной, так и резко отрицательной. В общем… лечебница и толпа матерых врачей. Я тут бессилен. – Что?! Даже тебя никто в клинику упечь не пытался, хоть она и плачет по тебе горькими слезами! – возмутилась Молли. Сэм покачал головой – при всем своем уме его кузина не могла похвастаться навыками дипломатии. – Маргарет, это охренительно голословно, даже для пустоголовой бабы вроде тебя, – встав к ней вполоборота, Блэкстоун криво оскалился. – Старина Оливер еще и не туда бы меня упек, если бы это что-то решало. Из него невинная овечка примерно как из тебя, меня или Сэма. Была, хм. – Почему бы тебе не поработать с Кристианом? Хотя бы разберись с точным диагнозом и лечением. – Сэм понимал, что эту простую просьбу Молли не осилит. Винс не ответил, задумчиво разглядывая ряд бутылок за стеклом бара. – Винс? – Его первое имя – Венсан, верно? Тезка. Забавно… – Так же резко захлопнув окно, он обернулся уже всем корпусом. – Нет. – Но почему? – сердито поинтересовалась Маргарет. – Неужели тебе так сложно сделать то, что ты делаешь без особых усилий? – Я психиатр, Молли, – лениво отозвался Винсент. – Не доктор, понимаешь? Я имею в виду, что не могу кого-то лечить, потому что не способен на это. Этот мальчишка одной ногой в могиле, и я не смогу его оттуда вытащить – только добить, чтобы не мучился. – Сплошная демагогия, Блэкстоун, – заявила она, отставив в сторону пустой бокал. – Треп, больной и дешевый. Слишком дешевый, даже для тебя. – У тебя трепом является все то, что идет вразрез с твоими желаниями, – он оперся локтями на барную стойку, искоса поглядывая на рассерженную женщину. – Ладно, Молли, меня все это здорово достало. Я все сказал. Потрать-ка свое хваленое красноречие на своего же младшего сыночка. Он в гостиной. – Спасибо огромное, что разрешил! – ядовито воскликнула Молли, но действительно направилась прочь из кухни. – Мог бы и согласиться, – подал голос Сэм некоторое время спустя. – Чего ради? Ей это не слишком-то и нужно. – Да с чего ты взял? – Действительно, с чего! Я двадцать лет рос с избалованной сестричкой перед глазами, досконально изучил этот типаж: сделай так, как я сказала, а не то я уничтожу твои барабанные перепонки. Даже странно, что в школе они с Джин не ладили… В общем, твоя любимица не слезла бы с меня, пока я не согласился бы. – И все же... От тебя требовалось даже не лечение – медицинское заключение. Ник бы не остался в долгу. – Ник и так артачиться не будет. Еще один фанат Оливера. Любим, помним, скорбим, ах! Уберите пьяных могильщиков из панорамы, они портят траурность пейзажа! – закончил он, цинично усмехаясь. Насколько Сэм помнил, Винс никогда не говорил об Оливере как об отце. Блэкстоун ненавидел своего отца до нервной дрожи, и обвинить его было не в чем – Оливер всю его сознательную жизнь только и делал, что придирался да воспитывал из непутевого сына «настоящего мужчину». Вот это воспитание ему в итоге и аукнулось. – А Кристиан? Тебе его жалко, я же вижу. – Скажем так… мне его жаль ровно настолько, чтобы к нему не лезть. Да и… я просто не смогу, Сэм… – его голос чуть треснул. – Я не хочу, слышишь? Не хочу смотреть на себя самого. – Ты сегодня уж чересчур нервный. Винс решительно отобрал у него бокал с коньяком. Как это водится, любовь к эстетству и красному вину отступала под натиском банального алкоголизма. – Ни черта я не нервный. Просто пытаюсь понять, что задумала твоя чудесная кузина? – Ах да. Вокруг одни враги! – Издевайся, издевайся, – хмуро отозвался Винс. – Но я прав. – Тебя послушать, ты всегда прав. – Это потому, что я всегда прав. При общей своей железобетонности, логика Блэкстоуна вместе с тем выглядела как своеобразное проявление шизофрении, что и говорить. Хотя, чего уж там – у него и без шизофрении было предостаточно проблем с психикой. Винс был болен тем самым безумием, имеющим ложную притягательность – все эти сумасшедшинки в улыбке и интонациях, маниакальность во взгляде, вывернутые наизнанку эмоции и грубые реплики подчеркнуто-нежным тоном. Сэм знал правду. Тем не менее, это не помогало – утверждать обратное было бессмысленно, иначе он бы не пялился как идиот на своего друга, мелкими глотками цедившего коньяк и раздраженно зыркающего по сторонам. – Почему ты ей ничего не сказал? – с картинным безразличием осведомился Винс. – Про меня и Алфи. – Я не знал, как ей это сказать, – криво усмехнувшись, Сэм покачал головой. – Ей это не понравится. – Не понравится? Пейдж криво скроили свадебное платье, и ей это не понравилось. А Маргарет взбесится, и будет толкать речугу в стиле «Чума на оба ваши дома!» – Шекспир? – с сомнением переспросил Сэм. В литературе и подобных вещах он мало что понимал, в отличие от той же Молли, которая по образованию была историком искусств. – Ага. «Ромео и Джульетта»… – нервные смешки они давили уже синхронно. – Сравнение вышло идиотское. – Не о сравнениях речь. Только не пытайся убедить меня, что тебе все равно. – А что, не похоже? – Винс с подчеркнутым пренебрежением вскинул бровь. – Ну, она расстроит Алфи своими воплями. А так – ничего нового. Сэма немного раздражало то, как Винс переходил от привычного непрошибаемого эгоизма к тошнотворно искренней заботе о мальчишке. – Мне больше нравилось, когда ты пребывал в заботах о себе любимом, а не об Алфи, – ляпнул он, зная, что не стоило бы. – Возможно, я повторюсь, – Блэкстоун издевательски заулыбался, – но это называется эмоциональная зрелость. Можешь записать и присовокупить к цитатам великих, я разрешаю. Сэм сердито сжал губы – раньше он читал Винсенту подобные нравоучения, и наоборот просто не могло быть. – Это вполне в твоем духе – пытаться стать лучше за чужой счет. – Но это не в твоем духе – быть таким кретином, – выдохнул Винс, сощурив один глаз и испытующе глядя на Верджера сквозь пустой бокал. – Одному моему кретину это простительно – в силу возраста; тебе же, в силу того же самого – нет. Конечной целью моих изъяснений станет вопрос: какого хрена? – Да никакого, – раздраженно пробормотал Сэм. – Забудь. – О'кей! – он пожал плечами. – Не до тебя сейчас. Теория заговора все еще не раскрыта. Сэм вымученно вздохнул. – Не надо ничего раскрывать, а? Просто будь умницей и не пытайся через слово хамить Молли. – Я буду умницей только тогда, когда твоя обожаемая кузина снова окажется на другом континенте, – отрезал Винс, сжимая губы в упрямую линию. «Почему я вечно забываю, что он неуправляем?» Я чувствовал, что меня внимательно разглядывают – скальпельные взгляды вообще здорово развивают интуицию. Но головы упорно не поднимал. Игнорирую даму самым наглым образом, вот такой я некультурный. Не знаю даже, о чем с ней говорить. Неловко и неуютно. – Обрати уже на меня внимание, – веселья и возмущения в ее голосе дозированное количество, как и всегда. Кривовато улыбаясь, я поднялся на ноги. Невежливо сидеть в присутствии дамы, если тебе не удалось ее убедительно проигнорировать. – Привет, мам, – чувствую себя полным придурком. Надеюсь, оба глаза сфокусировались на ее лице, иначе будет как минимум подозрительно. Я бы так и торчал столбом возле дивана, не зная что сказать. Подошедшая ко мне мама вогнала меня в еще больший ступор, когда заключила в объятья. – Как же я по тебе соскучилась, дорогой! – эти трафаретно материнские интонации здорово режут слух; я успел от них отвыкнуть. – Я тоже… – нерешительно обнимаю ее в ответ. Сказать бы, что вру, а ведь и правда скучал, пусть даже делал вид, что мне безразлично. А Винс и рад поверить – порой его интуиция наступает на грабли его же стереотипов: как то – Блэкстоун и любовь к родителям несовместимы. Наконец, она отстранилась, пристально оглядывая меня с ног до головы. – Ты так изменился… – А? Чего? В каком это месте? – удивленно выдал я. Молли засмеялась. Да, я вдруг вспомнил, что «мамой» и «папой» родители для меня никогда не были. Как и для брата, скорее всего. Вслух – возможно. Мысленно – лет до шести-семи. – Совсем взрослый… вытянулся заметно. Да и на меня походишь куда меньше… – она задумчиво нахмурила тонкие брови, но тут же заулыбалась. – А прическа! Кто ты, и что сделал с моим сыном-аккуратистом? – Да ладно, у меня когда-то еще длиннее были, – я неловко пригладил волосы, которые уже отросли чуть ли не до самого подбородка. Обычно у меня стрижка покороче, но Винс всеми правдами и неправдами мешает мне пойти в парикмахерскую; в итоге я махнул рукой на цивильность – раз уж ему так нравится, пусть будет. – Признаться, я рада, что ты наплевал-таки на дресс-код и стал похож на нормального человека, – добродушно усмехнулась Молли, плавно опускаясь в кресло. – Хотя, сегодня мог бы и принарядиться – не каждый же день диплом получаешь, верно? – А что такого особенного? – я передернул плечами. – И потом, под мантиями не особо заметно, кто во что одет. – Ну… как-никак, событие. – Да ну. Я бы предпочел вообще не ходить, – ворчливо заявил я, возвращаясь на место. – Что еще за социофобные настроения? – Да так… С Блэкстоуном что-то переобщался. – Неудивительно, – она выразительно поморщилась. – С этим типом самому недолго чокнуться. – Возьму на заметку, – заверил я бесстрастно, хотя должен бы поперхнуться собственной злостью. Не уверен, что меня надолго хватит, но так ли это важно? – Ну не будь таким вредным, – миролюбиво велела Молли, улыбаясь. – Я начну думать, что с Сэмом тебе плохо. Знала бы ты, как мне с ним офигительно прекрасно. Особенно, когда он… ну ладно, припомню лишь постоянную эксплуатацию, о случае с Бриджит я вспоминаю слишком часто. И, как бы то ни было, это мелочно с моей стороны. – Я надеюсь, ты действительно доволен своей жизнью, Алфи, – заявила она неожиданно серьезно, словно бы все мои мысли бегущей строкой транслировались на лбу. – Да. У меня все хорошо, – искренне ответил я. – А почему должно быть иначе? – Дети, выросшие в богатых семьях, совершенно не приспособлены к самостоятельной жизни. Ну, разве что годам к тридцати. Да и в тебе я никогда не замечала особой самостоятельности. – Значит, плохо меня знала, – решительно ответил я; потом добавил, уже более мягко: – Ты права: было тяжело. Но я привык… Знаешь, один ценный урок от отца я все же получил. А именно: не стоит ждать от людей понимания, снисхождения и любви без особой на то причины. Я не обманывал себя мыслью, что кто-то поможет, только и всего. – Если было тяжело, то ты мог вернуться… – Я не мог вернуться! – сердито возразил я. – Да я и не хотел. – Сейчас мог бы. Эдвард упоминает о тебе довольно часто. Гораздо чаще… – …чем раньше, – расшифровал я ее запинку. – Его расчеты не оправдались, так пусть сам себе выплачивает неустойку. Я не желаю иметь ничего общего с этим… человеком. – Mon fils, это просто непрактично. От Альберта совершенно никакого толку, так что твои акции взлетели до небес. Это же победа, чистая и легкая. Да уж. Легко только говорить, что она чистая и легкая. – Мне все равно, – пожимаю плечами. – Я же сказал: у меня все хорошо. Зачем что-то менять? – Черт… Да ты действительно изменился. Мой сын ни за что не упустил бы возможность поставить отца на место. – В гробу я видал и твоего мужа, и твоего бесхребетного, мелочного сына, которым я когда-то был. Стоит в кои-то веки сказать правду… а звучит-то она жестоко и грубо. Учиться быть честнее и лучше, или не стоит и начинать? – Да… Многое бы я отдала, чтобы узнать, что тебя так изменило. Многое я готов отдать, чтобы ты не узнала о двух годах в Сан-Франциско. – Зачем тебе понадобился Винс? – признаться, разговоры о себе любимом здорово утомляют. При упоминании Блэкстоуна красивое лицо многоуважаемой миссис Стоукс стало на редкость желчным. Вырубает меня такая реакция, вот просто вырубает. Или отходняк вырубает, м-м? – Я хотела, чтобы он помог mon ami Nicolas с его проблемой… ты уже прочитал, как я понимаю? Я кивнул, думая о том, что отцовская нелюбовь к французским словечкам внезапно передалась и мне. Ну да…. после Бернарда это кого угодно будет раздражать. – Мне нужна помощь квалифицированного психиатра. Этот самодовольный кретин Блэкстоун отшил меня без особых церемоний; признаться, не знаю, чем его можно соблазнить. – Глупо, мам, – я усилием воли подавил рвущийся наружу ответ, чем соблазнять. – Знаешь, в чем минус психологии как науки? Кто-то может проецировать ситуацию, а кто-то нет. Блэкстоун с его психологией охотника никогда не сможет проецировать на себя эмоции жертвы. – Надо полагать, эмоции своей жертвы он тоже не мог проецировать, – тихо и ядовито пробормотала Молли. Скрипнув зубами, я продолжил: – Ему сложно работать с людьми. Из Винса вышел бы отличный эксперт-криминалист, но работать с людьми… это просто не его сфера деятельности. – Ты, я вижу, хорошо с ним знаком. – Вполне себе. – Дорогой, таких людей следует держать на расстоянии. Я и сама его немного опасаюсь; этот субъект… в общем, он неадекватный. Дорогой Боженька, пусть она сейчас же заткнется. Пожалуйста. Спасибо. Аминь. – Я как-нибудь сам разберусь, кто и насколько адекватен. Как-никак, тоже теперь дипломированный психиатр. – Слушай, верно! – она вдруг обрадовалась. – Ты же психиатр! – Ну, я и говорю… – подтвердил я с легким раздражением. Эта женщина меня утомляет. – Первые два курса – клиническая психология. Потом, когда приехал в Беркли, – психиатрия. Конечно, это всё идет на стыке, но имеет свои нюансы. – Вот и отлично. Тогда почему бы тебе самому не заняться Кристианом? – Кристиан… это тот мальчишка, которого ты с пеленок записывала в великие композиторы? – спросил я. Соглашаться сразу же мне не хотелось. – Не думала, что ты помнишь. – Смутно. Только что-то о его способностях… – Верно, – кивнула Молли. – Кристиан очень талантлив. В школе звезд с неба не хватает, но музыкант от Бога. У него могло бы быть такое будущее… Но оно, можно сказать, поломано на кусочки, а между тем всякие Блэкстоуны цинично советуют психушку и матерых санитаров. Я поморщился. Блэкстоун в своем репертуаре – откромсай бритвой Оккама все лишние действия, спихни совесть под колеса вагонетки. – Грубовато, но вполне реально. – Но ведь ты допускаешь другой вариант? – Допускаю, но ничего не гарантирую. – Я понимаю. Так что, ты согласен? Я уже собирался ответить, когда сзади меня послышался ехидный смешок. – Да, Молли. Я почти поверил, что ты и правда пришла по мою душу. Вздыхаю, даже не оборачиваясь. Таки он решил превратить всё в трагифарс. – Ты же отказался, разве нет? – голос матушки тут же скакнул в минусовую температуру. – Представляю, как бы ты расстроилась, если бы я вдруг согласился! – воскликнул Винс, садясь рядом со мной и собственническим жестом обнимая за плечи. В другой руке у него был бокал с чем-то из оперы «виски-бренди-коньяк». Последнее, скорее всего… признаться, только по цвету и различаю. – Завязывай, а? – негромко попросил я, покосившись на него. – Заткнись, солнышко, пока я добрый, – так же тихо ответил Винс, и снова перевел взгляд на Молли. – Объективно говоря, дорогая, твой план – дерьмо. Потому что Алфи никуда не поедет. – Это почему же? – выпрямившись, стряхиваю его руку. – Ты можешь просто помолчать и покивать с умным видом? – Я сейчас дам тебе по морде! С очень умным видом! – я вскочил было, но Блэкстоун, закатив глаза, дернул меня за руку, заставляя рухнуть обратно. – Я, конечно, хотел сделать сюрприз, но… В общем, тебя тут под предлогом помощи ближнему своему тащат обратно в Англию. Э-э… сюрприз! – Блэкстоун, ты чертов параноик! – простонал я вымученно. Хотя… как я сам об этом не подумал? Все эти разговоры о возвращении в отчий дом… – Я думаю, ты слишком много на себя берешь! – А я думаю, что твой пластический хирург хуево накладывает швы, но я же держу свое мнение при себе? – доброжелательно отозвался Винс. – Никак, бедняга не опохмелился и иглы перепутал, шрам за правым ухом отсюда вижу. Подтяжка, да? То есть – прости! – коррекция контуров лица! Мне бы его осадить, да моя мать кого хочешь из себя выведет. – Заткнись, будь так любезен! – она нервным движением поправила волосы. Хм, я шрамов никаких не видел, но так и знал. – Я заткнусь, дабы послушать твои оправдания, – уже без издевки произнес Винс, скрещивая руки на груди. Обстановка накалилась за каких-то пару секунд, и теперь я судорожно соображал, что делать. – Я не собираюсь оправдываться. Даже если бы и было так, то я лучше знаю, что нужно моему сыну. Возмущенно впиваюсь ногтями себе же в ладони. Зашибись! Где кубики с буквами, малыш Алфи будет учить алфавит! – Не лучше, Молли. Поверь, не лучше. – Что? – презрительно переспросила Молли. – Да какое тебе вообще дело? – Куда большее, чем тебе, если говорить начистоту… – Послушайте, вы оба! – впервые за долгое время я на кого-то от души ору. Правда, мои голосовые связки такого рода энтузиазм не поняли и не поддержали; обороты пришлось снизить. – Для начала, прекращайте говорить обо мне в третьем лице… Обогнув журнальный столик, я встал так, чтобы видеть обоих сразу. Краем глаза заметил Сэма, который стоял, прислонившись к косяку двери, и благоразумно не вмешивался. – Знаете, что? Вы просто парочка чокнутых лицемеров, каждому из которых что-то от меня понадобилось. Но почему бы одному из вас не зарубить себе на носу, что я уже давно не тот добрый и плаксивый мальчик пятилетней давности; другому – что я все свои решения принимаю самостоятельно, и ни под кого подстраиваться не намерен. Ни под кого, Блэкстоун. – Прежде, чем продолжишь самоутверждаться за мой счет, скажи, почему это я вдруг стал лицемером? Мне совесть не позволит посягнуть на амплуа твоей мамаши! – заявил Винс с непривычной надменностью. Сразу видно, что уязвлен, да еще как! – Почему? Да потому что ты ломаешь всю эту комедию вовсе не из жажды справедливости, а просто чтобы я никуда не ехал. – Не в этом дело, – его пальцы дрогнули, сильнее сжимая бокал. – Ты оттуда не вернешься. – Да с чего ты взял? – вот это уже так знакомо, что про присутствие матери и Сэма я на какое-то время позабыл. – Да с того, что знаю! – рвано выдохнув, он уже спокойно прибавил: – Хорошо. Решай сам. И смотрит на меня взглядом побитого щенка. Будто бы я не понимаю, что это значит – Решай. Решай сам! Всенепременно! Мне нет никакого дела, до того, что ты… Эй, почему ты еще не передумал?! – Я просто не вижу в этом того, что успел придумать ты. Так что… не вижу и причин отказываться… – ну вот. Уже мямлить начал, как обычно. Интеллигентная амеба в голубой рубашечке. Жаль, очки с простыми стеклами валяются где-то, образ бы вышел нужной полноты. Блэкстоун был зол – неприкрыто и всерьез. Но свои восторги он решил приберечь на потом, чем несказанно удивил и порадовал. Значит, можно перевести дух перед вторым раундом… Черта с два. Антракт накрылся медным тазом, когда Молли принялась хохотать – неестественно и нервно, до слезящихся глаз и некрасивой красноты на щеках. Сэм взглянул на нее с опаской, явно испытывая желание запереться в ванной, включить воду и распевать во всю глотку патриотические песни, которых наверняка и не знает вовсе. Винсент сжал бокал обеими руками, чуть склонившись вперед и смотря перед собой. – Боже мой, – отрывисто произнесла Молли, оборвав смех и теперь демонстративно кривя губы. – Я так и знала, что это плохо кончится… – Мама, – раздраженно перебиваю ее. – Не начинай. Я заранее отказываюсь это слушать. Она медленно покачала головой. – А я отказываюсь верить в то, что ты мог связаться с моральным уродом, который расчленил свою подружку ножом для колки льда. Услышанное меня не сильно впечатлило, но по коже все равно пошли мурашки. Подробностей смерти Дианы Холт я не знал и предпочел бы не знать вовсе… Я отшатнулся в сторону, услышав резкий звук и чуть слышимый звон мелких осколков – у Винса в руках лопнул бокал. В ответ на мой взгляд ублюдок Верджер только дернул головой – мол, твоя работа, не моя. У матери был такой вид, словно бокал разбили ей об голову. Винс же ни на кого не обращал внимания; аккуратно он поставил на столик толстое донышко с несколькими крупными, похожими на лезвия зазубринами, и рассеянно оглядел свои ладони, покрытые прозрачно-коричневыми каплями и мелкими кусочками стекла. Несколько глубоких порезов медленно набухали кровью; мне тут же захотелось стереть эту кровь – ладонью, рукавом, салфеткой… да чем угодно, черт побери. – Винс… Он сжал кулаки – я поморщился, представив, как стекло вонзается ему под кожу, – и с кривой усмешкой произнес, не сводя с бледной Молли жуткого немигающего взгляда: – Сначала я сделал ее похожей на Джокера, а потом… От ключиц и до самой брюшины. Одним махом. Лезвие как будто в масло вошло. Крови было много, охуенно много. Но не надо клеветы, дорогая, – я никого не расчленял. Пока что. Капая кровью на пол и диванные подушки, он подошел ко мне и легонько сжал пальцы на моем плече. Я почувствовал, как ткань намокает, чтобы уже через пару минут стать неприятно липкой. – Да делай ты, что хочешь. Раз меня это не касается, то мне все равно. Закончив эту небольшую демонстрацию топорного вранья, Блэкстоун ушел. Я равнодушно взглянул на мать. Откинувшись на мягкую спинку кресла, она прижимала к лицу чуть дрожащие ладони. – Что встал? Мне, что ли, за ним идти? – раздраженно поинтересовался Сэм, по-прежнему не меняя позы. – Нет уж, спасибо. Не поверишь, но мы прекрасно обходимся без тебя! Он помрачнел еще больше. Устыдившись своего идиотского выпада, я поспешил удалиться, пока Блэкстоун не врубил четвертую скорость и не укатил навстречу грузовику с пивом. В гостиной, кажется, снова что-то разбилось, но я не придал этому особого значения. Maman может теперь психовать сколько душе угодно; так или иначе, согласие мое она получила. Когда я открыл дверцу автомобиля и сел рядом, Винс никак не отреагировал. Только спросил без особого интереса: – Не слишком ли это подло – оставлять Сэма с твоей мамочкой? – Она наверняка уже убила его какой-нибудь антикварной безделушкой. Он ничего не ответил. Взглянув на его окровавленные кисти, я забеспокоился. – Ну и чего ты натворил? Давай вытащим стекло и… – Не трогай, – прошипел он, отталкивая протянутую руку. Потом, поведя плечами, добавил: – Похуй. Нет, честно. Когда он, включив зажигание, сжал пальцы левой руки на руле, мне даже показалось, что я слышу стеклянный хруст. Поспешно пристегиваюсь – Винс со своей любовью к быстрой езде заставляет трепетно и нежно любить ремни безопасности. Вот бы копам понравилась наша компания – не вполне трезвый любитель превышать скорость и немного укуренный глазастый мальчик с пятном крови на плече… Сцена для средней руки боевика с элементами порно. Ну а что, в моем возрасте позволительно видеть элементы порно даже на коробке с кукурузными хлопьями. Что-то грузит меня травка… но Блэкстоун грузит еще хлеще, так что без разницы. – Если бы ты знал, Винс… если бы ты только знал, как я устал от этой сплошной показухи. – Так уходи, и дело с концом, – он немигающим взглядом смотрел на дорогу. – Тебя никто – слышишь? никто – не держит. – Врешь, – возражаю резко, но почти что шепотом; знаю, что он услышит, – ведь врешь же, Блэкстоун. Как ты смеешь говорить мне это, когда готов угробить на хрен, только чтобы не отпускать? У Блэкстоуна задрожали губы, но он поспешно закусил их, и от души вжал педаль газа. – Пойми же ты, наконец, – устало завел я свою пластинку, – что я никуда от тебя не денусь. Незачем вцепляться в меня бульдожьей хваткой. Он ничего не ответил. Я сглотнул, ощущая нервную дрожь, прокатившуюся вдоль позвоночника мерзкой прохладной волной. – Сбавь скорость, пожалуйста. Ты же дороги не видишь. – Да брось… – протянул Винс, впервые за все время посмотрев на меня. Его ленивая, пьяная какая-то улыбка – еще один удар по нервам. – Что «брось»? – Вопрос дурацкий, но интересный, если вдуматься… Ты не думал, что у невероятного количества индивидуальных ситуаций есть кое-что общее? – И что же? – Логический конец. И знаешь… мне порой кажется, что чем раньше он наступит, тем лучше. Меньше топтания на одних и тех же граблях, меньше ненужной боли, меньше иррациональных страхов, переходящих в осознание… – покачнувшись, он вскинул голову и тут же опустил. – Я так боюсь… я боюсь… да ты и так прекрасно знаешь, чего я боюсь. – А я боюсь, что ты в поворот не впишешься, черт бы тебя побрал, – я с беспокойством смотрел, как городской массив вдалеке постепенно становится ближе. – Может быть, я этого и хочу? – хрипло пробормотал Винс. – Я же чертов эгоист… и боюсь причинить тебе вред лишь с той оговоркой, что проживу хоть на несколько секунд дольше. Он порой говорит ужасные вещи. Но разве другие люди не говорят? – Псих. Гребаный псих. – Да знаю я! Знаю! – Вот и отлично. Раз уж мы все выяснили, можешь впечатать тачку вон в то симпатичное дерево – и шло оно все к черту! Винс сглотнул, и в какой-то миг я понял: твою мать, он же действительно это сделает! Но, не успел я придумать аргументов против расплющенного Корвета, весь как-то сник и сбавил скорость. Когда мы добрались, наконец, до дома, неудавшийся самоубийца послушно позволил мне заняться его руками. Он наблюдал за мной, что-то напряженно обдумывая и не обращая никакого внимания на боль. А это наверняка больно – когда ты загнал мелкие стеклышки в мягкие ткани чуть ли не полностью, и некоторые приходится вытаскивать пинцетом. Да и в растворе тромбина приятного мало; можно было обработать и перекисью водорода, но несколько порезов были достаточно глубокими и после промывания начали кровоточить с новой силой. – Ты бы еще хирургической иглой заштопал, – мрачно и с претензией на ехидство пробормотал Блэкстоун. – Помру же от потери крови. – Достал ты меня, – устало ответил я. – Все достали: ты, твой замечательный Сэм, его себялюбивая, малохольная кузина… Решив не углубляться в нецензурные крайности душевного состояния, я пошел переодеваться, чтобы потом по рассеянности не уйти к Найджелу в перепачканной рубашке. Достав из ящика комода футболку, я бросил ее на кровать, а сам задумчиво оглядел рубашку, которую до этого снял и комкал в руке. Светло-голубой хлопок пах непривычно резким одеколоном, немного – запекшейся кровью и марихуаной. Запах у марихуаны не такой резкий, как у табачного дыма, но стойко отдает сладко-горькой гарью… а менее качественная – банально горелой бумагой. Короче, очередная гадость, от сути своей не теряющая в цене. Стоит только подумать, что все хорошо, ноосфера тут же спешит убедить тебя в обратном. Вино из одуванчиков становится все более мерзким, карточные домики идеалов рушатся под натиском безудержно прущей урбанизации сознания, а все эти большие и светлые чувства превращаются в эвфемизмы, которые даже в мыслях употреблять не хочется. Поеду – дерьмо. Не поеду – еще больше дерьма. Вот тебе и вся проблема выбора. Но я-то поеду – просто потому, что… Додумать эту мысль помешал, разумеется, Блэкстоун. Привычно не заметил его появления, не услышал шагов за спиной, однако не заметить, что тебя кто-то обнял, – это даже мне недоступно. Некоторое время мы так и стояли – я, как поникший манекен, с зажатым в пальцах рукавом, и Винс, обняв меня. Его губы едва ощутимо касались моего виска, а я рассеянно слушал прерывистое дыхание. Мне не нужно оборачиваться, чтобы увидеть равнодушный взгляд, вперившийся куда-то между окнами; это было то самое топтание на одних и тех же граблях, когда ты уже машинально хватаешься за летящую навстречу физиономии рукоять. – Ненавижу тебя, – выдал Винс театральным шепотом. – Не-на-ви-жу. – У вас с maman есть кое-что общее – вы оба превращаете конфликтную ситуацию в филиал драмкружка. Хочется взять что-нибудь тяжелое и хорошенько приложить. – Откуда в тебе вдруг столько агрессии? Ты никогда не был таким. – Это ты меня таким делаешь, – хмуро пояснил я. – Да и чего ты ждал от человека, на которого направляется вся твоя боль и злость? Нескончаемого терпения? Вот уж нифига. – Это не… – Нет, Винс, это так. Перестань, наконец, считать любовь панацеей, это проигрышная позиция! Я попытался отстраниться, но он не позволил, прижимая меня к себе еще сильнее. И ведь черта с два отпустит – очередной приступ тактильного голода. Обычно я не против утолять этот самый голод, но сейчас сам как оголенный нерв, едва терплю чужую близость. Я вообще не люблю прикосновений после всей этой грязи с «Firmament» и Джейком. Однажды, в похожей ситуации, я неплохо засветил Блэкстоуну в челюсть. Он, кстати, не обиделся, а с обычным самодовольством заявил, что поставил-таки мне удар. – Ты не должен ехать с ней… Это плохо кончится, – его шепот гораздо лучше передает истерические нотки, чем чьи-либо вопли. – Я уже все решил. Он отошел было, но тут же схватил меня за предплечье и развернул к себе – Ты неправильно решил! – Твое мнение субъективно, – пожимаю плечами. – Не вижу повода так психовать. – Я вижу! – Винс всеми силами старался говорить спокойно, но ровный голос никак не влиял ни на нервный тик, ни на безумный взгляд. Но… он же не так безумен, как может показаться на первый взгляд. И я до сих пор в это верю, несмотря ни на что. – Я знаю… – добавил он как-то потерянно, чуть растягивая слова. Или это мой разум тянет реальность, будто бы она состоит из миллиарда тонких нитей, из резины, узлов и петель, а также из прощаний, временных единиц, попсовых рефренов, и… в общем из всего того, что в теории может тянуться и затягиваться. Так или иначе, все происходит до жути медленно… Медленно Винс кладет мне руки на плечи, медленно же притягивает к себе; склоняется, опять же неспешно. Быстро лишь сменяли друг друга эмоции, щелкая костяшками счёт и звуча в глазах лихорадочным блеском. – Ты же знаешь, что я не могу не знать. Ты же центр моего убогого алфицентричного мирка, и я не мог не почувствовать, что что-то не так. Поэтому ты хочешь уйти, пользуешься так кстати подвернувшимся предлогом. Разве нет? Да. Да, поэтому! Но почему же он, такой умный, не может догадаться, что именно не так? – Вполне возможно. Но я пока что планирую вернуться… Пока что, Винс. – Почему? – это искреннее непонимание на его лице здорово бесит. – Потому что все никак. Вроде и нормально, вроде можно и закрыть глаза на незначительные мелочи, но… черт, все не так! Я сам себе противоречу, да, но… – я запнулся и, окончательно сбившись с мысли, закончил на выдохе: – Я устал. Мне надоело. – Надоело что? Объясни в чем дело, и я сделаю так, что… Я все сделаю, я для тебя все сделаю, ты же знаешь… Я лишь покачал головой, передернувшись в попытке сбросить его руки с плеч. – Не надо лгать, Винс. Ты не избавишь центр своего убогого алфицентричного мирка от своей же проклятой сэмоцентрической системы ценностей. – Ты не понимаешь… – возразил Блэкстоун, прикрыв глаза на пару секунд, – он слишком много для меня сделал, и в чем-то даже стал частью моей личности… – Блэкстоун, какого хрена?! У тебя не настолько вместительная личность, чтобы пихать туда еще кого-то! – отпихнув-таки его от себя, я не глядя нашарил оставленную на кровати футболку и натянул ее, надеясь, что не сделал этого наизнанку. Шва под пальцами не оказалось – значит, все о’кей. Наверное. – Знаешь, это похоже на необоснованную ревность, – кисло усмехнувшись, сказал Винс. Не знай я его лучше – сказал бы, что он взял себя в руки. Было бы неплохо, ведь теперь взбесился я. – Это давно уже не имеет смысла называть ревностью; ревность порой выходит за рамки абсурда, но вовсе не с тех углов! В этом треклятом городе все так или иначе завязано на Сэма, словно бы отовсюду смотрит его едко ухмыляющаяся рожа! И я весь как на иголках от этой его рожи, от этой его показной власти, от комплекса Бога, от хреновой кучи дешевых претензий! А ты, придурок, – я уже презрительно шипел сквозь зубы, вне себя от злости, – бегаешь за ним, как верная собачка, из ложного чувства благодарности, и внимаешь каждому слову. Мальчик на побегушках (издание второе, дополненное), который за своего босса – мафиозный жаргон к месту, вы же тут играете в крутых мужиков с пистолетами? – готов вышибить мозги любому, включая меня… – Да что ты несешь?! Я бы никогда не смог… – Я в это не верю. Давно уже не верю, – я издевательски развел руками. Мне вдруг захотелось уколоть его побольнее – слишком высокий уровень желчи вызывают все эти слова и мысли о Верджере. – То есть, ты не веришь мне? – с ожесточением поинтересовался Блэкстоун. – Ты же на все готов закрыть глаза, когда дело касается Сэма. На все, включая меня. С чего я должен верить? – Просто замечательно! А почему бы не с того, что я... – Я уже сказал: любовь – это не панацея. Более того – это болезнь, самый настоящий ВИЧ. ВИЧ здравого смысла, самоуважения и много еще чего в зависимости от индивидуальных особенностей душевного организма. И почти никто не хочет лечиться… Если Бог все же есть, то он очень любит идиотов. Хотя я сам из их числа, так что гордиться собственным красноречием нет смысла… На этом у меня иссякло желание: говорить пафосные фразы, выяснять отношения и лицезреть окончательно онемевшего Винсента. Последнее подчеркнуть. – Не буду мешать тебе обдумывать полученную информацию. – Невежливо уходить посреди разговора, – сказал он, когда я уже вышел из комнаты. Обернувшись, я вздохнул. – Хорошо. Разговор окончен. Я могу идти? – Куда ты идешь? – далеким от восторга голосом спросил Винс, глядя исподлобья. – Не заморачивайся. Я все еще обещаю вернуться. Отрубив эти две короткие фразы, я ушел, уже не вслушиваясь в его ответ. Я решил сделать себе подарок на выпускной и в кои-то веки закрыть на Блэкстоуна глаза. (1) расстройство личности, характеризующееся чрезмерной склонностью к сомнениям, поглощённостью деталями, излишним перфекционизмом, упрямством, а также периодически возникающими обсессиями и/или компульсиями. (2)марихуана, если кто вдруг не понял=)