Кажется, меня зовут Нана...

Дела поважнее — Пятница Big Time Rush — Love me again Lizz Robinett — Love Like You (Steven Universe) Волшебники Двора — Плакали зверушки Neony — Darkside Fleur — Формалин Fleur — Паранойя Хелависа — Увядание листьев Хелависа — Шей

      Ксевер в дерьме по самые жабры. Всё было просто изумительно: девчонка с черепахой пойманы, остальные рептилии клюнули на приманку, Коготь лично всё проверял. О качестве плана его рыбьи мозги не переживали. Ему бы стоило, когда припёрлись мутаживотные и начали разносить лабораторию, но хозяин выглядел спокойным, и Ксевер решил, что пронесёт. А потом чёртов Стокман подрубил подачу мутагена, и Фишфейс подумал — случится фиаско. Психованная муха хохотала о величайшем эксперименте, хозяин сражался с крокодилом, вся зала превратилась в месиво плоти и металла. Ксевер видел всё. Малявка в колбе молотила по стеклу руками, размазывая кровь, а из труб на нее стекала вязкая слизь; долговязый черепах заорал и понёсся к Стокману, но Чиж, начавшую зеленеть, уже накрыло с головой. Это было несколько часов назад. Колба с девкой взорвалась, она благополучно свалила, а Микеланджело забрали свои. Ксев остался в разгромленном логове в окружении развороченных роботов. И с пониманием, что скоро его отправят на суши.       Одно хорошо — Рахзару тоже несладко. Потрепанный Кожеголовым, он зализывает раны и скулит, как побитая дворняга. Ксевер знает, что его ждет подобная участь от хозяина, но не может не злорадствовать. Придурок жив, ему грех жаловаться, а он ноет, совсем забыв о своих ниндзя-замашках. Тупоголовый кретин. — Итак, эксперимент провален, — обманчиво спокойно говорит Шредер. Коготь справа от Фишфейса раздосадованно рычит, и да, каждая чешуйка чувствует волны обвиняющего жара. Ксев потирает жабры. — Хозяин, этого мы не знаем. Чиж слиняла, но я лично видел, как она мутировала. — И какой нам от этого толк?! — грохочет Саки, эффектно разрезая футбота рядом с троном. Он в ярости. Дерьмо. — План состоял в том, чтобы сломить волю к сопротивлению у наших врагов, а не в том, чтобы позволить дрянной оборванке расхаживать по городу с новыми силами! Почему не были предусмотрены все риски?! — Мастер, мы постарались учесть всё возможное. Мутаживотные не могли продержаться долго, и в конечном итоге мы бы заполучили всех, если бы не… — Если бы Чиж не взорвалась. Да, я уже слышал это. Стокман, тебе есть что сказать? — Я не понимаю, маз-зтер. Анализ-з образ-зцов материала подтвердил, что в экз-зперименте не должно было быть оз-зложнений. — Мы всё ещё можем выследить девчонку, — подаёт голос Фишфейс, — Я хорошо знаю её повадки, уверяю вас, мы найдем Чиж быстрее, чем… — Заткнись! — рявкает Шредер. Ксевер послушно замолкает, — Из-за тебя и твоего идиотского плана у нас нет ни приманки, ни оружия против черепах. — Поз-звольте воз-зразить. Мы вз-зё ещё мож-жем из-зпользовать Чиж в своих целях. С учётом новых данных я могу предз-зказывать реакции её организ-зма на мутаген и окруж-жение. Более того, я полагаю, что чип, введённый ей ранее, был уз-звоен её клетками, а значит… — Тебе нужно подобраться ближе, чтобы настроить пульт управления, — кивает Саки. Муха довольно зудит, а Ксевер едва ли верит, что может дышать спокойнее. Удача благоволит ему, в который раз спасая чужими руками. Интересно, как долго это продлится? В любом случае, надо найти девку, пока вместо лица Фортуны он не увидел жирный зад. — Мастер, дроны разведки сообщили, что черепахи обнаружили Чиж. Вероятно, они попытаются вступить с ней в контакт. — Отправляйтесь. Чем бы она ни стала, доставьте девчонку ко мне. Если эта оборванка так важна черепахам, они рискнут вернуться за ней ещё раз. И уж тогда… мы не промахнёмся.

***

      Микеланджело тяжело дышит. Он озирается, всхлипывает, как ребёнок, и пытается разглядеть хоть что-то. Вокруг — белесый туман, до странного знакомый, жуткий и шипящий. Майки будто внутри кипящей кислоты, которой Дон обычно промывает трубы в толчке. При воспоминании об этом в нос тут же ударяет запах химии. Чёрт, становится тошно, и Майки бы блеванул, если бы что-то на подкорке его крошечного мозга не повизгивало: «Реальность — иллюзия, вселенная — голограмма!» Ну да, самое время слушать глазастый жёлтый треугольник с цилиндром. Вообще-то, это было бы даже нормально! Божечки-мороженые-кошечки, как ему нужна секунда этой стрёмной мультяшной нормальности! Майки может только молить об этом, утопая в перебродившем молоке — пусть появится летающий недомасонский символ из любимого мультика и заставляет его скупать золото по курсу десять оленьих резцов за дублон! Пусть будет хоть что-то, пусть привяжет его панцирь к реальности и не даст раствориться в тусклой пустоте! Выныривая, мальчик чувствует себя совсем маленьким. Беспомощным. Одиноким. Он пытается куда-то идти, но тут же падает и захлёбывается в хлористом воздухе. А потом… слышит.       Голоса журчат, сипят и бормочут. Они и вокруг, и вдали, и внутри него. Микеланджело не понимает, что происходит, не понимает, как прекратить. Перед глазами белесая пелена, в которую он против воли всматривается, пытаясь определить источник этой невнятной болтовни. Чёрт возьми, что же это? По глазам проходится жёсткая рябь. Сквозь неё против воли Майк видит глюки. Они размытые, дрожат и извиваются в такт голосам, как бы вспыхивая разными цветами. Майки не может понять, реально ли видит лиловый, красный и синий, или это бред воображения. Но он отчаянно барахтается в сторону этих пятнышек (хотя, блин, если бы они были выжжены на его сетчатке, Майки не удивился бы).       По мере приближения (отдаления? тусни на месте?) Майки чувствует: гул вокруг усиливается. Синее, Лиловое и Красное обретают формы, а вокруг них появляются еще пятна: тёмно-бордовое и высокое, жёлтое с оранжевыми крапинками и серое с чёрно-белыми разводами. Родное. Родные цвета, родные голоса. Любимые и такие желанные. Злящиеся, скрежещущие зубами, крикливые и ворчливые, они источают заботу, волнение, желание вернуть. Они зовут, притягивают. И Майки идёт на них, как будто впервые ощущая что-то под руками и ногами. Вспыхивая, формы становятся резче, обретают ограненные края: братья, отец, друзья. А рядом проявляются ещё. Майки различает Кожеголового, других мутаживотных, но чувствует — чего-то не хватает. Чего? Ну, ты точно — рыжая удача!       Майки скулит. Тоскливая, тянущая тревога расползается от живота по всему пластрону. Божечки-кошечки! И не мечтай, драная кошка! Кренги бы их все задрали! Парадоксально, Майк не совсем помнит, кто такие кренги, но помнит кое-что другое: боль и тепло, нежность и оглушение. Она пришла к нему в этот бред, чтобы… что? Микеланджело хнычет. С ней случилось что-то плохое, как и с ним самим, и со всей семьёй, и им всем очень, ОЧЕНЬ больно, по их с ней вине. Майки чувствует стыд, страх и, как бы парадоксально это ни было, — надежду. И вот она-то разрывает. Заставляет выворотить органы, убивает ожиданием, отравляет жаждой встречи. Как в тех сопливых аниме, которые тайком смотрят Лео и Дон по ночам. Он снова чувствует себя маленьким, одиноким мальчиком, но уже против целой волны затхлой белой пены. Ему кажется, что он не вынырнет, что его поглотит. Мы можем переждать, за мной!       Эти слова — как мачта их разрушенной лодочки. Где-то далеко маячит фрегат, надёжное судно его семьи, но поздно: он уже слишком далеко отплыл, гонясь за призрачным счастьем. Он упивается дуновением летнего ветра, он тянется к стае тысяч невидимых гарпий, он силится вырвать её из их лап. Майки гребёт отчаянно, не способный разглядеть и соринки на собственном веке. Её голос — его дурман, одержимость, наркотик. Личный сорт мутагена. Микеланджело сильный, он не может отказаться от неё, даже если придётся потерять спасительный фрегат.       Потому что, сколько раз бы ему ни пришлось оказаться на волосок от смерти, он пойдёт за ней. Неуловимая птаха, призрак Бронкса, мираж ночных крыш — Наннерль Чиж стоит того, чтобы за неё утонуть.       Пелена сгущается вокруг, становясь вязкой, перебивая дыхание. Майки уже не старается, просто отпускает себя по течению, позволяет телу погружаться в пучину. Ему так спокойно и сладко, что уже всё равно: в пелене не понять, где дно и где небо. Может быть, это одно и то же, и тогда, погрузившись, он очутится наверху — в бесконечном летнем вечере, июньской жаре и тихом ветре с реки. Там его будет ждать её голос, её улыбка, веснушки и мягкие волосы. Там будет ждать новый, удивительный и прекрасный мир. И Микеланджело согласен подписать себе этот приговор. Не согласны только те, что плыли за ним на фрегате.       Он чувствует, как его вырывают из лап молочной бездны. Он снова видит цвета и формы — резкие, чёткие, звонкие. Он слышит голоса родных и вдруг понимает, что лежит, перебинтованный, на койке в лаборатории.

***

      Они подходят медленно. Куча перьев перед ними тяжело вздымается и опадает, выдавая сорванное дыхание. Лео вопросительно смотрит на Док-Рока. Тот пожимает плечами: в какафонии чужого мозга ему тяжело разглядеть хоть какие-то ниточки разума. Нехорошо, но придётся проверить. Лео останавливает всех, поднимая ладонь, и оборачивается. Вместо традиционных перепалок с Рафом он вступает в агрессивную борьбу взглядов со Слэшем, и видит великий мутантский бог, он бы швырнул в него кинжал или сюрикен, если бы Кожеголовый не придержал друга за плечи. Раф, не мигая, смотрит на перья. Его глаза заволокло знакомой белой дымкой. Лео вздыхает и молит всех мастеров ниндзюцу о терпении, а потом шагает вперёд и решительно протягивает руку. — Чиж? Это я, Леонардо. Ты в порядке?       Перья вздрагивают и сжимаются, образуя плотный ком. Ну что ж, не атакует — уже неплохо. Однако этого мало. Он садится рядом на корты. — Хей? Ты помнишь Микеланджело? Ну… Майки? Твоего друга? — ком вдруг замирает. Лео готов поклясться, что видит в щели между перьев два блестящих глаза. Напряжение резко возрастает, но он передёргивает плечами. В конце концов, лидер он или нет? — Он жив, с ним сейчас Донателло и наш отец. Он будет в порядке, Чиж. Но нам нужно знать, что произошло. Как вы попали в западню?       От этих слов ком, уже было начавший медленно расправляться, вновь смыкается в каком-то судорожном жесте. Лео пытается оставаться спокойным и лихорадочно соображает: ей больно? плохо? стыдно? Чёрт, слишком много переменных. Он не настолько силён в психологии только что превращённых мутантов — по правде говоря, больше половины из всех разумных, то есть обладающих хоть какой-то психикой, сейчас стоит рядом (те жабы возле фермы Эйприл не считаются — общая сумма их интеллекта равняется 5/100). Пытаясь выдавить из себя хоть что-то, он инстинктивно кладёт руку поверх желтеющих волосков. — Хей, ты точно в пор-       Она бросается на него и тут же отлетает, сбитая броском Рафа. Сцепившись, они катаются по крыше, и Лео слышит только её шипящие рыки, сквозь которые пробивается дикое «сука, дрянь, тварь пернатая, я тебя на саи насажу!» — Раф, стой! Рафаэль!       Бесполезно. Разъярённый бунтарь вознамерился выпотрошить девчонку, несмотря на приказы лидера. Лео слышит грязную брань, завывания и грызню. Роквелл в шоке выпучил и без того вылезшие из орбит глаза, Слэш одобрительно ухмыляется, а Мондо в страхе прячется за его спиной. Леонардо обращается к единственному, кто сохраняет рассудок: — Кожеголовый, их надо разнять, пока кого-то не прикончили.       Тот слушается, хотя и с неохотой. Лео не может его винить, так как и сам на взводе: эти свистопляски вокруг одной только оборванки с улицы успели нехило надоесть! Он держится только ради брата. И ради того, чтобы выяснить, каков очередной план Шредера — ведь не может быть, что Чиж решили мутировать в огромное пернатое нечто за просто так. Как бы Саки ни хотел подгадить семье Сплинтера, а тратить ресурсы на какую-то там девчонку не стал бы… Или всё стал? — Друг мой, прекрати. Это того не стоит.       Кожеголовый легко поднимает дерущихся и без усилий разделяет, ограждая Чиж от взбешённого Рафаэля. Глаза у него теперь обычные, но совершенно дикие. Убийственные. Жестокие. Но постепенно взгляд становится осмысленным. — Сука. — сплёвывает он, отходя за Лео. Тот хлопает младшего по плечу, но Раф только дёргает плечом. Лидер устало трёт глаза. Ему определённо понадобится ромашковый чай по возвращении. — Ты готова говорить? — спрашивает он, когда Крокодил любезно отходит в сторону. — Да, — невнятно отвечает Чиж, — вам нельзя быть рядом. И Майку — тоже нельзя.

***

      Лео осторожно смаргивает. — Нельзя?       Существо перед ним слегка разворачивает перья. Он может разглядеть немногое: внутри полно жёлтых перьев с чёрной полосой, так много, что они скрывают всё тело, кроме босых человеческих ступней. Лео нагло приглядывается — на ногах у девчонки золотистые блики от легкого пушка. А вот лица за всем эти ворохом практически не видно. Леонардо не знает, нарочно ли девчонка скрывает физиономию, или это всё её новая форма, но вновь не может различить ничего, кроме ярких блестящих глаз. Теперь — маслянисто-чёрных. Чёрт, она теперь полностью оправдывает своё прозвище! Лео не удивится, если вдобавок к повадкам и крутому имечку Чиж обзавелась ещё и парой крылышек. В другой ситуации это было бы почти забавно! В другой, но не в этой. — Майки пострадал по моей вине. Я вышла из логова, когда было нельзя. Он пошёл следом. Мы попали в западню и не смогли сбежать. — Тварь! — рыкнул Рафаэль, выдёргивая саи, — Из-за твоего шила в жопе Майки пострадал, и ты так запросто говоришь об этом?!       Чиж ёжится, смыкая над головой перьевой купол. — Я… Мне нужно было забрать мои вещи. — Мы ведь говорили, что не станем тебя запирать. Нужно было только подождать, пока слежка футов не закончится, а ты не наберёшься сил, — строго произносит Лео. Ему почти что жалко эту глупую малявку, но злость и обида за младшего всё же берёт верх: — Микеланджело в коме. Скажи, эти вещи того стоили? — Я… не… — судорожно выдыхает Чиж, нервно теребя перья показавшимися крючковатыми коготками. Лео морщится. Чем бы ни были эти «важные вещи», он уверен, что ею двигало только глупое нетерпение. По сути, Чиж, несмотря на трагичную судьбу и опыт выживания, совсем ещё ребёнок, гораздо большее дитя, чем Майки. Наверное, этим она его и зацепила — заставила чувствовать гордость, проявлять благосклонность и заботу. И вот к чему это привело. — Хочешь ты этого или нет, но тебе придётся вернуться к нам. Донни проведёт исследования и создаст антидот для тебя, а пока… — Нет. — Что? — Нет, — тихо, но твёрдо повторяет та. Лео натурально охреневает. Остальные, судя по всему, тоже: даже Раф затих в возмущённом шоке. — Ты не поняла, это не просьба. Ты должна спуститься с нами. — Нет, это ты не понял, — утробно взрыкивает Чиж. Лео слегка отшатывается. Что за чёрт с ней происходит? — Я не пойду за вами, вы не удержите меня. Я спущусь только тогда, когда сама захочу. Или если Майки попросит. — Ах ты!.. — Тихо, Раф! Ты сама сказала, что Майку нельзя находиться рядом с тобой. Не чувствуешь несостыковок? — Мне нужно разобраться со всем этим. С собой, с тем, что я видела. Со Шредером. — Ты же не настолько глупа, что пойдёшь мстить в одиночку, да? — она не отвечает, и Лео издаёт истерический смешок, — Боже, ровно настолько! — Да что мы с ней церемонимся?! — рявкает Слэш. Чиж ощетинивается и резво отпрыгивает к краю крыши. — Спасибо, что спасли, правда. Но мне не нужна помощь, я должна быть одна. Я свяжусь с Майком, как закончу. Прощайте! — Стой! — успевает выкрикнуть Лео, прежде чем схватить бросившегося в пропать Рафа. Чиж ускользает, оставляя их беспомощно стоять на грязной крыше. — Чёрт! — в бессилии выдыхает Рафаэль. — Чуваки, она типа самая шизанутая из всех, кого я видел! — выдаёт Мондо, взбираясь на Слэша. Все согласно кивают. — Удалось что-нибудь сделать, Док? — спрашивает разосадованный Лео. — Немногое. Степерь активности её мозга просто поражает. Она настолько хаотичная и мощная, что конвертируется в барьер, не позволивший мне прочесть или подчинить её. — Не густо. — Но всё же я сумел кое-что различить. В её мозжечке находится чип управления. Организм пытается уничтожить его, но на это уйдёт очень много времени. — Ну, тогда мы в полной жопе. — Я понимаю твои эмоции, Рафаэль, но советую придержать свои комментарии. Так вот, высокая мозговая активность спровоцирована чем-то, что я назвал бы ожившим видением или галлюцинацией. Похоже, даёт о себе знать старая травма. — Спасибо, Док. Это всё? — Я подобрал выпавшее перо для анализа, нам с Донателло потребуется какое-то время. Ну и последнее. Я слышал имена. — Имена? — Похоже, нашу юную проблему зовут Наннерль, а членов её семьи…