Там, где вечно шумит гроза

      В небольшом помещении пахло масляными красками и Вдохновением — запах свежего американо и улиц ночного города. Большое открытое настежь окно впускало прохладный воздух, а легкий ветерок тревожил белоснежную занавеску, уголок которой уже, кажется, больше недели заляпан синей краской.       Девушка поправляет выпавшие из пучка волосы, отвлекается на проезжающую мимо машину, а потом возвращается к портрету. Отпить бы сейчас кофе, отдохнуть и немного посидеть, ведь стоять несколько часов на ногах — это то еще испытание, но отрываться совсем не хочется. Да и кто позволит? Оно ведь творческих людей так просто не отпускает — приковывает к себе намертво, заставляя ехать в три часа ночи в студию в одной пижаме, чтобы только успеть несколько раз прикоснуться кистью к холсту, исправить лишь маленькую деталь, а потом так и уснуть — перемазанной в краске на узком диванчике в углу. Но порой, когда совсем не спится, в мыслях все никак не хотят проявляться нужные цвета, блики и образы. Его отсутствие еще хуже, чем внезапное ночное приключение, потому что без Вдохновения даже спать невозможно, ведь его отсутствие заставляет сидеть в темной комнате и думать совсем не о портретах и красках, заставляет думать о своей жизни, которая здесь и сейчас, которую нельзя нарисовать, а потом подправить. Жизнь там, в вечных бегах и ярких красках, куда интереснее, чем скучная и пресная здесь, в реальности.       Адель такая жизнь не нравится, поэтому, когда Вдохновение ее покидает, когда оно уходит, чтобы найти себе подпитку, чтобы посетить неизведанные миры, которые ему образы новые подкинет, которые новые цвета подарит просто так, которые еще надолго его домой вернут; она выпивает пару таблеток снотворного, чтобы заснуть беспокойным долгим сном без сновидений, чтобы усталое за долгие месяцы тело наконец-то смогло хоть немного отдохнуть, а худые бока в синяках смогли лишние пару часов полежать на мягкой кровати.       Адель левую руку, в которой крепко зажата кисть, опускает и выдыхает как-то разочарованно, но одновременно восхищенно. С большого холста на нее смотрит тот, кого она так долго видела во снах. В каштановых отросших волосах, с которыми умело поигрался весенний ветер, видны теплые розоватые блики. Рассветные лучи раскрашивают пряди, пускают отблески и остаются довольны результатом — любимое дитя мира в лучшем его обличии предстало перед светом. Карие глаза смотрят с теплотой и заботой, но в них видно и упрямство. Смуглая кожа поблескивает, а розовые полные губы, уголки которых приподняты в полуулыбке, манят к себе. Незнакомец в плотной черной водолазке и теплом бежевом пальто — вся кожа, словно что-то интимное, спрятана от посторонних глаз. Прямой нос и острая линия челюсти приковывают к себе внимание, вообще, он полностью словно соткан из всего самого необычного, что было на планете — черты лица резкие и четкие, но это его ничуть не портит.       Адель смотрит и думает, что потратила на написание этого портрета очень много времени — три с небольшим года, казалось, что черты его лица и оттенок кожи уже должен был въесться в память намертво — остаться на подкорке и больше никогда воспаленный разум художника не покидать, но она смотрит и насмотреться никак не может — видит все, словно в самый первый раз, наслаждается каждой его черточкой и думает, что, если бы незнакомец существовал в реальной жизни, пах бы коньяком. Таким крепким и терпким, с четким привкусом горького шоколада — вкусно.       Она отходит на пару шагов назад, откладывает кисть в сторону и все поверить не может, что наконец-то его написала. Дверь за спиной тихо поскрипывает, открывается, пропуская в комнату легкий сквозняк, но она даже не морщиться, продолжает завороженно смотреть и оглаживать его лицо глазами. — Так и знал, что найду тебя здесь, — крепкие мужские руки обнимают со спины, а потом теплые и знакомые губы прикасаются к нежной коже шее, но Адель нет здесь, только ее тело, оболочка, которая принимает ласки и продолжает ластиться к теплу, но душа ее и разум где-то далеко, в вымышленном красочном мире, где жизнь можно нарисовать, а потом исправить все недочеты и ошибки. — Поверить не могу, — мужчина прослеживает за взглядом девушки, а потом резко выпрямляется и расслабляет руки. Он подходит ближе к картине, внимательно рассматривает каждую черту, видит еще не высохшую краску и восхищенными глазами смотрит на Адель. — Это потрясающе, милая. Это же я, — он указывает пальцем на картину, рассматривает, казалось бы, самого себя в зеркало и почти не дышит.       «Сожалею, но это совсем не ты» — остается неозвученным. Адель не хочет обижать его, но смотрит на Чонина с какой-то грустной полуулыбкой, она видит радость в его глазах, ведь он думает, что этот портрет — его подарок, что это он нарисован на когда-то белоснежном полотне, что это он причина многих ее бессонных ночей, но он ошибается абсолютно во всем, пролетает по всем фронтам, заставляя девушку морщится от чувства вины в собственной груди. — Чонин, поедем отсюда. Я очень устала, — она показательно прикрывает глаза и желает больше всего на свете, чтобы благодарность из глаз мужчины исчезла, чтобы он перестал уже восхищаться этим портретом и отвез ее подальше от студии. Ким кивает, говорит, что подождет у машины, а сам бросает последний взгляд на портрет и выходит из маленькой студии.       Чонин не должен был увидеть портрет и прийти сегодня в студию, не должен был освободиться пораньше с работы и решить заехать за Адель. Чонин должен был поехать домой, только так он бы не вмешался в маленький ее мирок, где все совсем просто, где такого сложного чувства, как «любовь» совсем не существует. «Любовь» — это слишком сложно и запутанно, Адель до сих пор всех тонкостей понять не может, но то, что она не любила ни разу — знает точно. Любовь штука странная, девушка в ее существовании начала сомневаться, ведь любовь не может допустить, чтобы кто-то страдал из-за нее, чтобы убивался и плакал временами, но она, наверное, еще хуже, чем Смерть. Та хотя бы страдания забирает, вмиг за собой уводит, зато любовь остается надолго рядом, заседает в мыслях, контролирует все эмоции и уходить из сердца никак не хочет — ей там комфортно и уютно, а на внешние факторы абсолютно плевать.

***

      Адель Аллен двадцать шесть лет и за всю жизнь у нее из достижений — причинение кому-либо боли. Девушка от этого искренне устала, она оградилась ото всех, порвала почти все связи с родственниками, стараясь как можно дальше уйти от людей, которые ее искренне любят. Адель не любила никогда и никого, ее словно лишили этого дара, словно она ее и не достойна никогда не была, словно любовь постоянно обходит ее стороной. Аллен никогда не любила маму и отца, она лишь была благодарна родителям за то, что те ее вырастили и содержали какое-то время, потом девушка их покинула — в один день собрала вещи и уехала без предупреждения. Маленький братишка всегда смотрел на нее с некой опаской, которая позже переросла в интерес, но Адель, слыша, как братец рыдает в трубку не почувствовала абсолютно ничего — только жалость, когда мать в очередной раз позвонила и молила ее вернуться домой.       Что-то теплое закопошилось в груди декабрьским вечером, который девушка проводила в небольшом ресторанчике недалеко от дома. Тогда она впервые и встретилась с Ким Чонином, но все происходило слишком быстро — ее закрутило в водоворот его чувств и постоянных эмоций, а потом отказываться от всего сделанного было уже поздно. Любовь поразила и Чонина, но на тот момент Адель уже не было восемнадцать, прошло много времени, и она стала понимать, что некоторыми своими решениями ранит людей, причем так сильно, что порой от этой боли сложно избавиться годами. Видеть боль в глазах Чонина не хотелось, поэтому она улыбалась ему, целовала и обнимала, но каждый раз, делая это, в голове четко высвечивалось: «прости».       Ким хороший человек, да, он далек от придуманного идеала, но зато он честный — всегда говорит то, что думает, то, что нужно сказать в той или иной ситуации. Адель так не может, она видит его каждый день и убегает от него же в свою крошечную студию, чтобы побыть наедине, чтобы не позволить чувству вины вырваться наружу и захлестнуть слишком уж большой волной.       Адель Аллен тонет вот уже целый год в вине и боли, и, к сожалению, она совсем не знает, что ей с этим делать. Все зашло слишком далеко — Чонину нужно было все рассказать сразу, а теперь, кажется, что делать что-то уже слишком поздно, но не делать ничего тоже не вариант. Девушка распускает пучок и долго массирует правый висок, потом вспоминает, что около машины, наверняка, стоит Чонин и дожидается ее, и гасит свет в помещении.       На улице едва тепло. Она кутается в теплое пальто и повыше натягивает шарф на нос. Чонин смотрит на нее внимательно, ждет возле дверцы автомобиля, рассматривая каждую черточку любимого лица. Аллен морщится, подходит чуть ближе и невольно отшагивает назад, когда Ким начинает приближаться. — Чонин, я так больше не могу, — мужчина смотрит на нее с непониманием, протягивает руки, чтобы обнять, а девушка все отходит дальше. Боится, что если подпустит, то застрянет в Чонине навеки, что выбраться уже не сможет, потому что эти непонятные отношения станут привычкой. Она привыкнет приходить к нему домой и его обнимать, привыкнет, что он всегда будет рядом, но она никогда не сможет дать в ответ того же тепла и тех же чувств. — Послушай внимательно и не перебивай. Я прошу, чтобы ты попытался меня простить когда-нибудь. Дело в том, что я тебя не люблю, — лицо Кима не выражает абсолютно ничего. Он смотрит спокойно на серебряный нож, который умело воткнули в его измученное сердце. Чонин знал и понимал, что с Адель что-то не так, что она никогда на него не смотрела по-особенному, что она видела в нем только хорошего знакомого или близкого друга максимум, но все эти догадки он хранил глубоко в мыслях, стараясь значения этому не придавать. А сейчас почему-то становиться слишком уж больно, когда его собственный догадки она озвучивает вот так, стоя на улице у ее же студии. Адель режет без ножа, словами и взглядами — сочувствует, хотя ничего никогда Чонину и не обещала, смотрит так, как смотрят на тяжелораненого, хотя Чонина и можно отнести именно к ним.       Обманывать его больше нельзя, он ведь банально этого не заслужил, никто такого отношения к себе не заслужил, но Ким упрямо терпел. Он видел это в ее глазах, читал между строк, но продолжал быть рядом. Ему нужно было уйти давно, оставить Аллен одну на пепелище его угасшей любви, только вот сделать этого он так и не смог — любовь не угасала, хотя должна была. Она разрасталась в его сердце с каждым новым взглядом на нее все сильнее, как будто его заколдовали, как будто его загипнотизировали. Он смотрел и каждый день видел ее, словно в самый первый раз. Ким Чонин медленно тонул в этих чувствах, а спасатели никак не замечали, как он барахтался в глубине огромного моря ее глаз. А потом даже он перестал сопротивляться. Смирился. Ему оставалось только надеяться, что когда-нибудь он сможет увидеть в ее глазах хоть что-то отдаленно напоминающее любовь. — Что ты такое говоришь, милая? Я чем-то тебя расстроил? — и даже сейчас в его голосе ни капли злости, только бесконечная теплота и забота. Аллен ненавидит саму себя за то, что так жестоко поступает с человеком, который ее любит. Чонин смотрит побитым псом, а Адель желает поскорее уйти с злополучной улицы и оказаться в своей квартире, взять бутылку хорошего вина и напиться так сильно, как уже давненько не напивалась. Ким хочет обнять и прижать к себе, никогда не отпускать от себя ни на шаг, чтобы только она всегда рядом с ним была. — Прости, — она душит в себе вину, старается затолкнуть все страдания куда подальше. Адель разворачивается и быстрыми шагами уходит по знакомой дороге в сторону своего дома. Она слышит, как он тихо повторяет ее имя за спиной, как, кажется, закуривает, хотя не курил уже около месяца, но девушка упрямо идет — боится, что если обернется, то больше никогда себя за этот поступок простить не сможет. Ким даже не накричал, пощечину не дал, истерик и разбирательств не устроил. Он просто понял, поэтому не пошел следом, поэтому остался у машины, купаясь в собственном горе, чтобы и ее не утопить, чтобы еще больнее не делать.       Аллен шмыгает носом и проводит ладонью около верхней губы, желая выяснить, почему же ранки так пощипывает, но до нее доходит только спустя пару минут — она плачет. Становится истерически смешно — она настолько ушла в нереальный мир, в мир красок и картин, что даже забыла, когда в последний раз ревела. Кажется, это было еще до того, как она пошла в школу. Вот все говорят, что чувства — это очень тяжело, что каждое из них по-своему приносит человеку боль, но не чувствовать практически ничего — это еще хуже. Безразличие ко всему. Это самое страшное, что только может встретить любой человек на своем пути. Ведь мир перестает для тебя существовать, ты просто ждешь, хотя и сам не понимаешь, чего именно. Краски реальности меркнут, голоса людей становятся одним-единственным приглушенным потоком, который только льется и льется, желая затопить беднягу уже поскорее, но ты живешь. Несмотря ни на что и вопреки всему. Просто живешь изо дня в день, не замечая, как день сменяет ночь, а осень переходит в зиму. Ты видишь вокруг лишь холод и льдины, окружающие только твой собственный корабль, где ты единственный капитан и пассажир.       Дорожки от слез замерзают на щеках, но Адель почти даже не морщится, упрямо шагает в сторону дома, желая найти там свое спасение от всего внешнего мира, который только и делает, что давит на нее. Ким Чонин, подаривший ей, возможно, самые лучшие мгновения ее жизни остался далеко позади вместе со своей заботой и своим запахом, который ненавязчиво впитывался в одежду, волосы и кожу так долго. Ким Чонин остался далеко позади, а вина продолжает неотступно следовать за своей жертвой. Она звонко клацнув рядом с ухом, вонзается зубами в человеческую плоть, оставляя после себя столько боли, которая разрастется, как опухоль, что не забыть о ней станет чем-то невозможным. Боль, пожалуй, это единственное реальное чувство, которое продолжает испытывать Адель все это время.       Нужно дойти поскорее домой, налить себе горячего чая и выпить пару таблеток снотворного, но лучше заснуть на пару десятилетий, чтобы разбушевавшиеся чувства ненадолго поутихли.       Небо хмурится, чувствуя настроение случайных прохожих, и в следующее мгновение снежинки начинают кружиться в воздухе. Они больно садятся на раздраженную недавними слезами кожу щек, всё царапают и больно врезаются, но эти мизерный неприятные ощущения помогают протрезветь и немного прийти в себя. Ресницы превратились в ледяные иголочки, они легонько касаются нижнего века, прилипают к другим ресничкам, поэтому моргать и тяжело — хочется закрыть глаза и не открывать. Адель замирает на мгновение, прикрывает уставшие веки и старается сосредоточиться на другой реальности, где проблем нет и не было никогда. Но она, кажется, больше существовать не хочет.       НЕреальность кончилась в том незнакомце, портрет которого стоит на самом видном месте в ее студии. Второй мир был создан только для него, она туда являлась, чтобы только воздухом с ним одним подышать в своем собственном воображении. НЕреальность застыла в его глазах, отблескивая всевозможными красками. НЕреальность кончилась сегодня. Аллен тяжело выдохнула, вспомнила образ своего незнакомца и упрямо продолжила шагать вперед.       Короткий узкий проулок отделял ее от дома. Шириной он был чуть больше метра и иногда в нем даже пару человек не могли разойтись, поэтому люди и выбирали эту дорогу крайне редко. Для Адель же это было очень удобно — быстро и безлюдно. Темные тучи окутали весь город, девушка не видела абсолютно ничего — шла на ощупь, доверяя своей собственной памяти. Хорошо, что она использовала эту дорогу часто. Аллен дошла до середины переулка, когда над головой прогремел гром. Она удивленно вскинула голову, ведь для грозы сейчас был не сезон, но разбираться с аномальной погодой она не хотела, не хотела еще больше промокнуть под внезапным дождем, поэтому шаг ускорила. Аллен не удалось сделать и полшага. Прямо перед ней фиолетовая молния ударила в асфальт, разбрызгивая кучу искр вокруг, Адель вскрикнула, отбежала назад, закрывая голову руками. Молния ударила снова, только на этот раз недовольный раскат грома последовал прямо за вспышкой. Искры раскрасили кирпичные стены. Девушка развернулась, решая выйти из узкого пространства, но молния, словно предвидев ее действия, ударила позади подряд несколько раз. — Черт, — Аллен, не на шутку испугавшись разбушевавшейся стихии, повернула снова в сторону дома, чтобы, собравшись с духом, через несколько бесконечных секунд побежать вперед. Она сильно зажмурилась, сжав покрепче кулаки, чтобы не закричать, но, как только ей показалось, что она наконец-то выбралась из ужасного переулка, вспышка появилась вновь. Адель открыла глаза, мотая головой из стороны в сторону. «Быть не может» — вертелось в голове, но отрицать факт было бессмысленно — девушка стояла на прежнем месте. Молнии расчерчивали небо над головой совершенно бесшумно, они подбирались и били с каждым разом все ближе возле ног, чтобы посильнее девушку напугать.       Адель зажмурилась, решив, что точно сошла с ума. Она прислонилась горячей кожей лба к кирпичной стене, положив ладонь рядом. Красные камни были слишком горячими, но девушка отстранится не успела — стена перед ней пропала без следа. Адель пыталась ее нащупать, не открывая глаз, но шершавые камни под ладонью появляться так и не хотели, поэтому пришлось глаза распахнуть. Девушка с ужасом обернулась, осознав, что стена, которая была впереди нее, теперь осталась позади, а вот перед лицом теперь осталась лишь пустота, как будто кто-то выключил свет в комнате без окон и дверей. Девушка резко развернулась, желая выбежать из такого дурного сна, чтобы проснуться поскорее, но не тут-то было — до стены не хватило лишь одного шага. Твердый асфальт под ногами кончился — Адель, хватаясь руками за воздух, падала вниз, больше всего желая, чтобы этот сон никогда не повторялся.       Волосы ветром тянуло наверх, они попадали в глаза и рот, но Аллен было не до этого, она размахивала руками, желая найти точку опоры, вот только девушка продолжала падать, а нужная сейчас опора не хотела наконец-то найтись. Везде и всюду бесшумно расчерчивали черное пространство фиолетовые молнии. Они мелькали совсем рядом так, что за них можно было схватиться, но Аллен каждый раз прижимала крепко руки к груди, чтобы не коснуться столь сильного напряжения. Бесконечный темный тоннель замолк всего на секунду, а после перед глазами замелькали чёрно-белые карточные рубашки. Они скручивались и там, где кончалась одна, начиналась вторая. Карты водили вокруг хоровод, которому не было ни начала, ни конца.       Хотелось безумно засмеяться, чтобы распугать мелкие квадратики рубашек, чтобы молнии перестали сверкать над головой, чтобы тоннель наконец-то закончился.       А еще до скрежета в зубах хотелось лететь или падать. Падать, как Алиса, закрывая глаза, чтобы не видеть до тошноты приевшийся тоннель из маячащих перед глазами карточных рубашек.       Адель вертела головой, но этот странный сон вел себя совсем не по правилам. Рубашки на секунду остановились, а Аллен, кажется, повисла в воздухе, замерев. Она боялась даже дышать, но этот коридор не волновало абсолютно ничего. Карты снова завертелись с бешеной скоростью, только вот уже в другую сторону, и девушка поздно поняла, что теперь летит вверх. Или падает вверх. Или верх падает на нее. Голова шла кругом от всей несуразицы, что происходила вокруг. Вот только резко стало не до этого — перед носом замаячила знакомая кирпичная стена. Адель падала на красный кирпич, или это он падал на нее. Девушка зажмурилась, желая, чтобы этот удар произошел побыстрее, но сознание сделало все за нее — вокруг разлилась спасительная темнота.