отрывки из ненаписанных книг

«А леса вкруг Старгорода дивные: густые, но светлые, берёзами изукрашенные, лиственницей отороченные, ёлками болотце клюквенное очерчено, родники близ того болотца бьют ключевые…» Любава задумчиво куснула стило, перечла написанное, растянулась на траве шелковой, смежив очи. Всем хорош Старгород, да уж исхожен весь — и улочки, и тропки все вкруг частокола, и леса все вплоть до реки безымянной, дальней. И писать-то скоро не о чем станет, разве что кажно дерево в подробностях да с картинкою… Эх, податься бы в края чужедальние, неведомые, посмотреть, правда ли про них в книгах писана да в сказах бается. Да кто ж её, девку неразумную, одну отпустит? Батюшка отпустил бы, да нет больше батюшки, а матушка всё ругает, что спрядено мало да соткано совсем ничего. И домой пора, да не хочется, и писать бы надо — да не пишется. А то правда, что ли, в Новаград утечь, да кто ждал бы там… — Любава! Любава, скорей! — от ворот, спотыкаючись, Ждан, братишка меньший, бежит-поспешает. — Любавка! Запропастилась-то куда?! И что за нужда в ней вдруг? Не искали никогда, а на-ко же. Любава села, очелье простенькое из ленты шитой оправила: — Здесь я, Ждане! — Ой, Любава! — остановился братишка подле неё, руками в колени упёрся, дыша тяжело. — Обыскались мы, князь нагрянул, из самого Новаграда, землеписца требует. А то ты ведь, землеписец-то! Идём, скорей! Князь! Из Новаграда! Её, Любаву, зовёт, землеписцем на людях назвал! Любава с земли подхватилась, заметалась, пряча стило в чехольчик поясной — у всех при поясе нож али гребень, а не то пряслице висит, а у Любавы стило, — собирая берёсту исписанную. Да неужто, пока в Новаград собиралась да медлила, трусливая, Новаград сам к ней пришёл?