Ее бремя

*** Она закрыла глаза, снова чувствуя головокружение при воспоминании о том, как он смотрел на нее – с какой испепеляющей интенсивностью, в которой, как она была уверена, проглядывалась любовь. Он любил ее. Он хотел ее. Он не стал бы этого делать, если бы сам этого не хотел, если только… Если только это не было своего рода одолжением, исполнением желания умирающей женщины. *** Глава 1 ***        «Я не в порядке, – исступленно билась в ее голове мысль, – и не буду в порядке, но прямо сейчас знаю, чего хочу. Пожалуйста, не откажи мне в этом». ***       К тому времени ужин уже закончился. Чувствуя легкую тошноту после выпитого сладкого чая, не говоря уже о признанном всеми изумительным персиковом коблере, попробовать который ее чуть ли не заставил помощник шерифа Уэллер, Скалли ни на йоту не ближе к тому, чтобы что-то понять. Однако она сыта по горло Малдером. Она знает, что он намеренно уклонился от приглашения на ужин, и имеет довольно четкое представление о том, почему: Уэллер и вправду напоминает молодого Роберта Редфорда с почти неприличным шармом, чем постоянно вызывает у Малдера ревность, как у маленького мальчика в песочнице, на чьи игрушки покушаются, как бы необоснованно и нелепо это ни было.              Но, во-первых, Уэллер не в ее вкусе, и даже если бы и был, какое до этого дело Малдеру, а во-вторых, она почти уверена, что он гей. Тайный, разумеется, – ни один коп из маленького техасского городка не станет совершать каминг-аут, если хочет сохранить работу, в конце концов, – но у нее возникло стойкое ощущение, что это так, и частично из-за этого она и чувствовала себя так комфортно рядом с ним.              Что, разумеется, возвращает ее к инфантильному поведению Малдера. Он расценил этот комфорт как интерес, а их непринужденное общение – как флирт. Прошло уже три дня, наполненных его раздражением, едкими замечаниями и грубостью (по отношению к ней самой, к Уэллеру и остальным офицерам в полицейском участке), а теперь еще и это – игнорирование ужина в Большом доме с Уэллером, шерифом Кингом и Мэри-Нелл Берден – уходящей на пенсию окружным прокурором, которая первой связалась с ними насчет странных обстоятельств, связанных с исчезновением дюжины обвиняемых, освобожденных под залог в этом округе за последнюю пару лет.              Скалли благодарит Мэри-Нелл за поездку обратно к мотелю – бывшему единственным местом, в котором можно остановиться в этом городишке, помимо убийственно выглядящей гостиницы у шоссе – и замечает, что их арендованный Ford на месте, а значит, Малдер по крайней мере не отправился в Оклахому в поисках рогатых зайцев или чего-то подобного. У них смежные номера – единственные в пристройке, некогда являвшейся жилищем главного фермерского работника. Она располагается в нескольких футах над землей (система кондиционирования 90-х гг. прошлого века, пояснила миссис Кэрролл), с пятью ступенями, ведущими к маленькому крыльцу, окруженному деревянными перилами. Внизу этой минилестницы на перилах висит старая толстовка – малдеровская, в чем Скалли вполне уверена, не имея впрочем, понятия, что она тут делает. В его номере не горит свет, и вокруг царит полная тишина, если не считать трескотни сверчков в лугах позади отеля.              Она тащится в свой номер и скидывает костюм, колготки и туфли в ту же секунду, как за ней закрывается дверь. «Фу, как может быть настолько жарко в девять вечера?» Прочь летит и бюстгальтер на «косточках» – он промок настолько, что стал практически бесполезен. Она натягивает тянущийся хлопковый лифчик, который лишь едва поддерживает грудь, топ и пару привезенных с собой пижамных штанов; она совсем не рассчитывала оставаться здесь надолго и уже добралась до дна своего чемодана. Она смывает подтекший и липкий на ощупь макияж, чистит зубы и задумывается о том, чтобы принять душ, но тут же отвергает эту идею, так как ей все равно придется принять его утром, чтобы смыть ночной пот, так зачем тратить воду?              Раздраженная и неспособная усидеть на месте, она решает, что теплый воздух снаружи будет, по крайней мере, лучше духоты номера. Она встает на крыльце, всматриваясь в пустое пространство за его пределами. Миллионы лет назад весь окружающий ландшафт находился под водой и по-прежнему походит на мягко колышущееся морское дно. В 50-ти метрах от нее, рядом с почти пересохшим ручейком, мелькают крошечные пляшущие огни, и в любое другое время она была бы очарована тем, что Уэллер назвал «светящимися жуками», но прямо сейчас свечение светлячков служит лишним напоминанием о том, что она раздражена до такой степени, что хочет закурить.              – Где ты, черт побери? – бормочет она во влажную темноту, в очередной раз задавшись вопросом о том, как они оказались в этом, по-видимому, перманентном межличностном тупике. Однако она не слишком подробно это анализирует, потому что где-то глубоко внутри – под слоями, что порой так неудачно смещаются, являя лишь верхушку этого айсберга – знает ответ и полагает, что и он тоже.              Все из-за той ночи – ночи накануне ее отказа от лечения рака. Ее воспоминания о ней неумолимо, безжалостно яркие.              Она была дома у Малдера, предположительно просто убивая время (на самом деле это позволяло ему строить из себя заботливую сиделку, о чем никто из них, разумеется, не говорил вслух) за игрой в Скрабл, пока на заднем плане фоном шли «Каникулы». Он не знал о ее визите к врачу на следующий день: хорошие новости говорят вам по телефону, плохие – лично при встрече, а самые дурные – на встрече с участием консультанта и выдачей буклетов из хосписа.              В настольной игре от нее не было никакого толка, потому как она не могла сосредоточиться, чувствуя себя странно взвинченной. Он перестал спрашивать, в порядке ли она, после того как она рявкнула на него «я в порядке, твою мать», но все равно был озадачен и обеспокоен. Единственное, что помогало ей сохранить связь с реальностью, – это возможность смотреть на него. Она следила взглядом за его рукой, тянущейся за косточками, наблюдала за его губами, когда он улыбался своему особенно удачному ходу, наслаждалась добротой в его глазах, когда он мягко подтрунивал над ней за размещение «Е» и «А» по обе стороны от «Д» для формирования слова «ЕДА».              Постепенно она начала понимать, что простого наблюдения недостаточно: она хотела прикоснуться к нему. Хотела, чтобы он прикоснулся к ней. Ощущение было не новым, но в ту ночь оно заглушило голос разума и страх, и благоразумие, и неуверенность, и все остальные эмоции, что когда-либо останавливали ее от того, чтобы дотронуться до него. Он же, казалось, как всегда ни о чем не подозревал – если бы у него были подобные желания, в чем она сомневалась, у него не возникало проблем с удерживанием их под контролем; она была его напарником и другом и знала, что он любит ее платонической, почти братской любовью, но не более того.              Она говорила все меньше и меньше; каждое нервное окончание ее тела остро реагировало на его присутствие, ее дыхание сбилось и ускорилось, а усилия, необходимые для того, чтобы никак не выдать себя, давались ей со все большим трудом.              Фильм наконец закончился, и по ее просьбе он отправился на кухню, чтобы принести ей стакан воды со льдом; пристроившись на краю его кушетки, она согнулась пополам, опустила голову на колени и начала делать дыхательные упражнения из йоги, пытаясь остановить подступившие к глазам слезы. «Вставай и уходи, это просто нелепо, не будь ребенком, он не хочет тебя в этом смысле, тем более не сейчас», – молча корила она себя.              Он вернулся, говоря на ходу:       – Не сразу нашел два чистых стакана, но… – увидев же ее, он мгновенно запаниковал и плюхнулся перед ней на колени. – Скалли? Боже… ты в порядке? – Она кивнула, но его это не успокоило. Он обхватил ее за плечи, словно в попытке удержать от падения. – Что случилось? У тебя кровь пошла носом? Тебе надо прилечь?              Она отрицательно тряхнула головой, а потом села лицом к нему, чувствуя, как горло сдавило от переизбытка эмоций. «Я не в порядке, – исступленно билась в ее голове мысль, – и не буду в порядке, но прямо сейчас знаю, чего хочу. Пожалуйста, не откажи мне в этом».              В его глазах отразилось понимание, и его прикосновение изменилось – ослабло, стало мягче. Одна рука коснулась ее щеки, другая скользнула на спину; он не мог читать ее мысли, но распознал потребность, отличную от боли или простого расстройства. И в следующее мгновение она поняла, что эта потребность зеркально отразилась ей, когда ощутила жаркую волну между ними, которую безжалостно подавляла бесчисленное количество раз прежде.              Это было странно; обычно она прочно стояла на ногах – иногда слишком прочно, будучи слишком приземленной и озадачивающе неспособной уловить те ветра, что так легко несли его вперед. Со времени же своего диагноза она все меньше и меньше это чувствовала, и в ту ночь ей показалось, что она словно сделана из бумаги и выдувного стекла и распадется на части от любой искры, любого неосторожного прикосновения – словно она уже умерла.              Малдер же олицетворял собой саму жизнь – теплую кровь, прочные кости и гибкие мышцы, и его жизненная энергия, вместо того чтобы разделять их, внезапно показалась ей притягательной. Нечто дремлющее внутри нее мгновенно пробудилось.              Она наклонилась вперед, обвила его руками за талию, поцеловала, задрожав, когда он судорожно вздохнул, закрыла глаза и прошептала едва слышно:              – Пожалуйста.