алые всполохи

до прекращения боли осталось:

***

Кларисса Моргенштерн никогда не была идеальной. Она была красивой, умной, весёлой, резкой, уставшей. Не идеальной. Она могла швырять вещи в стены. Бросать туфли на шпильке в Изабель Лайтвуд, которая беситбеситбесит тем, что настолько сестра Александра Лайтвуда. Клэри просто есть. Наверное, это самая главная её проблема.

***

три.

***

Алек усмехается вслед Клэри, бросает что-то о том, как она сегодня дико облажалась на тренировке. Он не знает, как оказывается прижат к стенке, а рука Моргенштерн с лезвием в опасной близости к его сонной артерии. — Успокойся. Клэри скалится. Ей хочется разбить ему голову, смотреть, как из него вытекает красной краской жизнь, как он захлёбывается этой своей нахрен идеальной жизнью, что течёт у него по венам. — Успокой. От неизбежной ссоры их спасает так невовремя появившаяся Иззи. Вид растрёпанной девушки отрезвляет Клэри. Она отходит от Алека на два шага, а потом почти убегает в сторону выхода из Института. Она ещё в коридоре, когда слышит недоумённое: — Что это было? И не менее удивлённое: — Я не знаю, ясно?

***

два.

***

Клэри спокойна. Да. Она определённо спокойна. Очень спокойна. Прямо сейчас она. Блять. Пиздецки. Спокойная. Нет, блять, она не спокойна, когда видит этого блядского Лайтвуда с его фирменной улыбочкой и луком на плече. Она, блять, вообще не спокойна. Ей хочется, хочется хочетсяхочетсяхочетсяблять вцепиться в его идеальное нахуй лицо и располосовать так, чтобы остались шрамы на всю его дебильную, абсолютную дурацкую жизнь. Ей абсолютно плевать, что это на её теле появляются шрамы. Которые, вообще-то, тоже на всю уже её дебильную и абсолютно дурацкую жизнь. В ней говорит маленькая обиженная девочка. Клэри всё устраивает. Она кормит озверевшую пятилетку внутри себя несбывшимися мечтами и лезвиями. В тот момент, когда это случается, у Моргенштерн нет сил. Вообще. Она едва жива после последней миссии. Выкидывая лезвие в мусорную корзину, она почти привычно перетягивает бедро бинтом и выходит из душа в одном полотенце, глядя как по предплечью причудливо стекает её же кровь. Она не замечает его, пока: — Зачем? Шёпот поражённый. Свистящий. Алек будто разом посерел, будто она все соки из него выпила, выжала до остатка. Идеально-правильные черты уже не кажутся таковыми. — Стучаться не учили? Она напугана до боли в сердце. Только не он, ну господи, зачем. Зачем. Зачемзачемзачем. Господи, блять. Алек не слышит. Подходит, смотрит так, будто видит впервые. — Клэри… Что случилось? Она вдруг понимает, что плачет. — Серьёзно, Алек? «Что случилось?» Это — твой вопрос? Всего лишь это? Смеётся глухо, с хрипами, почти до визга доходит. Ноги не держат, поэтому, капая кровью на паркет, она ковыляет к кровати, утирает злые слёзы слабости. Берёт бинт из тумбочки. Алек отбирает его и сам перетягивает ей руку. — Ты же знаешь, что можешь сказать мне. Лайтвуд возвращается к своей блядской идеальности. Клэри жмурится. Картинка, где он лежит с перерезанной глоткой и давится собственной же кровью, не уходит из воспалённого мозга. — Ты же знаешь, что не могу. Уйди, Алек.

***

один.

***

Он смотрит на неё настороженно. Так, как смотрят на диких зверей, не зная, что они будут делать дальше. Клэри улыбается. Желание задрать футболку и показать все шрамы и порезы с каждой секундой, проведённой в непосредственной близости с Лайтвудом, растёт в геометрической прогрессии. Только для того, чтобы он перестал. Перестал смотреть. Перестал смотреть так, будто ему есть дело. Будто его волнует. Господи, конечно нет. Она не выдерживает на пятый день их игнорирования друг друга. — Хватит, ладно? Алек оглядывается. На них никто не смотрит, но Клэри и так это знает, иначе бы не подошла. — Что «хватит»? Может, мне это тебе сказать? Девушка не сопротивляется, когда он тащит её за руку в зал, а затем, как какую-то тряпичную куклу, швыряет на кушетку. Не сопротивляется, но гнев белыми пятнами вспыхивает перед глазами. Она вспоминает вчерашний день: единственный раз, когда ей пришлось сидеть в душе, чтобы кровотечение остановилось, чтобы не залить всё вокруг своей слабостью, чтобы блять не встретить Алека в комнате опять, потому что он сидел все эти дни под её дверью каждую мать его ночь, а когда она не закрывалась на ключ, ломился в ванную и говорилговорилговорил, что беспокоится. Как бы не так (?) — Клэри, я знаю, что тебе тяжело, но, если ты думаешь, что я ничего не замечаю, то очень ошибаешься. Пожалуйста… Она шарахается от его руки. Пальцы скользят по ключицам, задевая повязку на плече. Грязная, меченная болью и кровью, выжженная до остова. С этой тоской по тому, что никогда не будет её. У неё нихрена не осталось. Н и х р е н а. Она плачет, трясётся. Цепляется за плечи Алека, притягивая ближе. Он нечаянно размазывает выступившую на бинтах кровь по своей футболке. Клэри видит, как ему страшно. И он уже не выглядит таким недостижимым. Поэтому она разлетается на осколки, когда он целует её в лоб, после почти беззвучного: — Я так устала. И:

***

— я люблю тебя.