Двойное дно

Две недели исследований для Миу пролетели, словно сон. Она давно приучилась вставать спозаранку и обходиться малым количеством сна, так что ни вызывающая летняя реклама, ни настойчивое зудение друзей и родственников в уши не сумело заставить её полениться хотя бы немного. Вернее, в собственных глазах Миу была лентяйкой, да ещё какой: она до сих пор не приступила к осмотру залов, посвящённых Древнему Египту, поскольку обследовала прочие, где располагались коллекции родом из Греции, Рима, скифских стоянок, Шумера и другого. Все эти цивилизации существовали так давно, что у неё даже шла кругом голова, когда она пыталась сопоставить время, прошедшее с момента их исчезновения, с коротеньким сроком собственной жизни. Эта печальная аналогия навевала неумолимые мысли о тщетности бытия человеческого и незначительности каждой отдельной личности. — Да, — как-то сказала Миу внимательно слушающей Клео, — поразмыслишь немного, и поймёшь, что пытаться чего-либо достичь, в сущности, совершенно бессмысленно. В конце концов, мы все умираем, и наши имена забываются, а вот над какими-то черепками, которые можно будет выдать за памятник ушедшей цивилизации, учёные вроде меня будут трястись тысячелетия спустя. Смотри, с каждым проходящим годом мы, человечество, получаем всё больше информации, и однажды случится так, что лимит будет исчерпан. Мы не сможем впитать новые знания, не избавившись от старых, и мы отсечём ненужные сведения о Древнем Египте, Древней Греции… потом продвинемся по временной ленте дальше. Нам будут важны только полезные изобретения родом из конкретной эпохи, а их история и имена создателей потеряют всякое значение. Смотри, ведь мы же понятия не имеем, как звали гения, который изобрёл колесо, верно? Мы даже представить себе не можем, мужчина это или женщина. А вот о колесе мы помним, потому что используем его каждый день. Стало быть, все наши попытки выделиться и остаться в памяти потомков — это всего лишь игра на руку собственному тщеславию. Клео посмотрела на Миу усталыми глазами, в которых на миг отразилось понимание вселенской скорби, покачала головой и сказала: — Это, конечно, звучит разумно, но, я думаю, ты могла бы и не вспоминать об этом на пляже. Миу, правда, удалось вытащить на небольшое городское озеро. При озере даже имелся пляж, и в такие жаркие душные дни там едва удавалось наскрести хотя бы с два десятка отдыхающих. Миу и Клео приходили сюда ранним утром или вечером, когда Миу заканчивала с осмотром музея, покупали мороженое и устраивались на золотистом бережку, поджав к груди колени и глядя вдаль, на спокойные серовато-синие воды. Чуть поодаль от них высилась гигантская светлая будка; там вовсю горлопанил мужчина в кричащем алом костюмчике — арендатор лодок, который пытался всучить свой товар каждому проходящему. Аренда лодки стоила совсем недорого, но у Миу не было никакого желания тратить время и деньги на развлечения, которые её лишь пугали. Она, честно сказать, немного побаивалась воды и никогда не предпринимала попыток научиться плавать, в отличие от Клео, которая ловко рассекала волны хоть в крошечной речке, хоть в открытом море. Краткие мгновения отдыха Миу предпочитала проводить на суше, зорко следя за тем, как купается её младшая подруга, а затем снова спешить в музей. Теперь Миу уже не боялась ходить туда одна и странствовать по залам без сопровождения Уолтера, одержимого своей странной паранойей. Она внимательно читала подписи, делала заметки в своём небольшом кожаном ежедневнике и растягивала удовольствие, предвкушая встречу с настоящими сокровищами — с сокровищами Древнего Египта. Её спокойствие не в первую очередь было обусловлено тем, что странный турист, похожий на египетского жреца, давно уже не показывался в поле её зрения. Миу не видела его почти неделю и, честно говоря, рада была бы не встречать больше никогда. — Может, он домой уехал, — сказала Клео, пожав плечами, — в любом случае, здорово, что тебя больше никто не нервирует, верно? Миу покивала и притворилась счастливой. На самом деле, она всё чаще ловила себя на том, что вспоминает странного знакомого с ноткой какого-то заинтересованного страха. Вроде бы, бояться ей было нечего: турист совершенно точно владел собой, — и в то же время в уголках его глаз, в повороте головы, в каждом движении скользило нечто страшное и пугающее. Он смотрел на Миу свысока, словно знал гораздо больше неё, а в музей пришёл поностальгировать, а не работать и не просвещать свой ум. «Ну всё, достаточно», — подумала Миу и решительно расправила плечи. Сегодня вечером она намеревалась перейти к осмотру египетских залов. О своём намерении Миу никого не предупредила: она и сама не думала, что так быстро примется за работу, — впрочем, конечно же, она не должна была ни перед кем отчитываться, даже перед профессором, хотя тот настойчиво сманивал Миу к себе на работу. Тени вытянулись и местами слились друг с другом, образовав чёрные купола и рваные звериные пасти; солнце почти спряталось за линией горизонта, когда Миу Вандервилль, пройдя наискось огромный молчащий зал, вошла на половину, посвящённую Египту. В первых залах она уже неоднократно бывала, но не обращала на экспонаты особенного внимания. Помнится, она проходила тут вместе с Уолтером, которому приснился очередной кошмар за камерами видеонаблюдения. Если Уолтер засыпал на работе и просыпался из-за дурного сна, то он становился крайне нервным и испуганным: он боялся потерять своё место, боялся пропустить важное происшествие, но куда сильнее того страшился, что его кошмар каким-то образом обретёт плоть и настигнет своего создателя. Миу приходилось выступать для Уолтера в роли личного психолога и мягко, ненавязчиво отгонять от него глупые детские фантазии. Охранник таскался за нею, словно потерянный ребёнок в торговом центре, держался за рукав и мужественно скрывал дрожь в тощих длинных ногах. В такие моменты он казался настолько жалким, что Миу совсем переставала понимать, как у профессора могло хватить неосмотрительности нанять его на работу, требующую стальных нервов, ответственности и умения концентрироваться. Но сейчас Уолтера рядом не было, поэтому Миу могла никуда не торопиться. Она решительно прошла по центру зала. Посетителей уже не было: в такое позднее время музей начинал готовиться к закрытию, но у профессора сейчас как раз сидела обаятельнейшая журналистка, длинноногая шатенка с широкой белозубой улыбкой и идеально поставленной речью, поэтому не следовало удивляться, что Уолтер пока не получил команду запирать двери. Миу бродила от одной витрины к другой и внимательно изучала экспонаты. Таинственное тусклое золото, поблекшие немного драгоценные камни сменялись осколками бытовой утвари, глиняными черепками и твёрдыми статуэтками ушебти. На пути к гробнице юного фараона не было выставлено ничего особенно завлекательного: людей не стоило отвлекать от самой главной достопримечательности музея. — Посмотрю позже, — сказала себе Миу и сделала пометку в ежедневнике. Она скрупулёзно записывала там, в каких залах и когда побывала, каким экспонатам уделила особенное внимание, а к каким планировала вернуться позже. Лёгкое дуновение прохладного летнего ветра мазнуло её по щеке — словно кто-то прошептал странные слова у неё за спиной. Миу передёрнула плечами и захлопнула ежедневник. — Уолтер, — процедила она, — если из-за того, что он забыл закрыть двери, сюда прибегут глупые молодые люди… я буду вне себя от ярости! Она вскинула голову выше и ускорила шаг. Странное ощущение свербило её спину промеж лопаток: это ощущение можно было назвать только лишь чувством слежки. Да, именно так — за нею словно кто-то наблюдал, и наблюдал неотрывно, пристально. Миу снова дёрнула плечами и круто повернулась. В полутьме, окутывающей музейный зал, ничего не было видно, кроме тускло сияющих витрин да слабо переливающихся драгоценных камней в ожерельях и на боках скульптур. Миу подозрительно поглядела в углы, где клубились, как заклинаемые змеи, чёрные тени. Никого. «Мне это просто кажется, — успокоила она себя. — Сказывается общение с Уолтером: скоро я тоже начну везде видеть монстров, которые спят и видят, как бы отгрызть мне печень». До дверей усыпальницы фараона оставалось совсем немного — только два шага, — но Миу почему-то испытывала острое нежелание туда заходить. Липкий пот струился у неё по коже, и волосы липли ко лбу. Так страшно ей ещё никогда не было; она вообще не боялась мумий и ночного посещения музеев, но сейчас испытывала нечто, вполне достойное именоваться первобытным ужасом. Миу судорожно втянула носом воздух. «Мне всё это кажется, мне всё это просто кажется», — повторила она про себя. Ручка двери была такой холодной и скользкой, что Миу даже отдёрнула ладонь, отшатнулась — а потом снова, сжав зубы, приблизилась, взялась покрепче — и потянула ручку на себя. Усыпальница древнего фараона встретила её тусклым, усталым сиянием золота. Всё, что было найдено в захоронении, тщательно упаковали и перевезли в музей, расставив так, как оно стояло в гробнице, поэтому Миу показалось, что она на миг очутилась на месте раскопок и проникла в настоящую погребальную камеру. Заслонив слезящиеся глаза рукой, она застыла на пороге и пару раз моргнула. Пусть стены и были увешаны разнообразной утварью, которую снарядили в загробное царство маленькому фараону, пол оставался голым, и он отозвался глухим стуком, когда Миу неловко шагнула вниз. Она неуверенно поискала в кармане фонарик и, нажав на кнопку включения, выставила фонарик перед собой. Яркий светло-синий луч упал на монументальный саркофаг. Для ребёнка возраста юного Тутанхамона он был слишком велик: сюда, наверное, смогла бы поместиться даже Миу, если судить по размерам наружной оболочки, которая изображала величественного мужчину с регалиями царской власти, осыпанного золотом и драгоценными камнями. Лицо мужчины Миу не смогла рассмотреть — а всё потому, что это лицо от неё было закрыто. Было закрыто самым удивительным, странным и страшным из всех существ, какие ей доводилось видеть. Фонарик выпал из ослабевшей руки. Миу попятилась, судорожно хватая ртом воздух. Она не могла исторгнуть из себя даже задушенного крика: её сердце заходилось в безумном вальсе, голова горела, а чувство ориентировки исчезло. Она всецело покорилась тому самому страху, в котором упрекала — и теперь, что было ясно, совершенно незаслуженно! — бедного Уолтера. — А… А-а-а! — наконец, просипела она и, стукнувшись спиной о жёсткую стену, упала на пол. Рядом с ней с грохотом приземлилось посеребрённое блюдо. Дикое, несуразное, уродливое, полугнилое существо, перемотанное древними грязными бинтами, виновато похлопало круглыми жёлтыми глазами и торопливо спрыгнуло с крышки саркофага. Следом тяжело обрушился на пол откормленный кот откровенно наглого вида — любимец Клео, Луксор. — Говорил же, что пока надо быть осторожнее, хозяин, — растягивая гласные, заметил кот и повернул к дикому чудовищу мордочку. — Ой… ой-ё-ёй, — только и откликнулся монстр. Голос у него, как ни странно, был совсем не страшным: детским, пусть немного и хрипловатым. — Клео нас убьёт, Луксор. Как мы ей это объясним? — Думаю, — высказался Луксор, — сначала нужно это как-то объяснить девушке. Прижавшаяся к стене Миу только и могла, что давиться собственными хрипами и криками. Как ни странно, но потерять сознание ей не удавалось, а это значило, что худший в своей жизни кошмар ей придётся мужественно встретить лицом к лицу и постараться одолеть. Открывающиеся перспективы не внушали ей абсолютно никакого энтузиазма.