Двойное дно

С того момента, как Клео и Тутенштейн рассказали Миу всю правду, прошло чуть больше недели. Вопреки всем опасениям Клео, после её признания небо не обрушилось на землю, время не повернулось вспять, птицы не стали ползать и разговаривать, а Миу не сошла с ума. Хотя, быть может, она и повредилась в рассудке, но Клео этого не заметила, так как разум помутился у неё самой. Но о грустном девочка старалась не думать: она даже чувствовала себя лучше, чем раньше, когда ей приходилось обманывать подругу, ведь теперь между нею и Миу точно не было никаких страшных тайн, отдаляющих их друг от друга. Клео часто переживала втайне, что их доверительные отношения с Миу вот-вот прервутся. В конце концов, Миу была намного старше, она могла бывать в разных точках света и знакомиться с массой интересных людей. Клео старалась соответствовать уровню Миу, но бывало так, что в голову ей закрадывались неприятные мыслишки. Вдруг она всё-таки кажется Миу ребёнком? Вдруг Миу отыщет в университете или на практике новых товарищей, с которыми ей будет интереснее, ведь даже десятки прочитанных книг и проштудированных от и до энциклопедий не могли восполнить отсутствие жизненного опыта… О том, что у Миу тоже не особенно богатый багаж этого самого опыта, Клео в минуты сильного волнения забывала как-то слишком легко и просто. Вот почему она была по-настоящему, искренне горда и рада, когда Миу, уже немного свыкшаяся с фактом существования Тутенштейна и реальностью всех его приключений с Клео и Луксором в одной тёплой компании, сказала: — Знаешь, Клео, я всегда считала тебя разумнее, чем большинство детей в твоём возрасте, но справиться с таким… мне кажется, я бы сошла с ума, если бы в двенадцать лет встретила Тутенштейна и поняла, что материализм никуда не годится! — Ну, по-моему, — возразила Клео, — наоборот, ты легче всё это восприняла бы. Чем человек моложе, тем проще ему поверить в невероятное. — Тоже верно, — согласилась Миу и умолкла. Тутенштейн торжествовал. Ему одному вся чудная нынешняя ситуация играла на руку: он больше мог не опасаться неожиданного разоблачения слишком активной практиканткой и не отыгрывать с преувеличенным усердием роль мумии, спящей в своём саркофаге вот уже более нескольких тысяч лет. Тутенштейну, конечно, по-прежнему угрожали профессор, доктор Вандервилль, Уолтер и редкие посетители, но об этих людях он как-то не задумывался. Впрочем, Клео давно заметила за своим товарищем прескверную привычку размышлять о последствиях своих поступков уже тогда, когда наихудшее успело свершиться. Она чутко присматривала за юным фараоном и не позволяла тому бегать по залам и коридорам музея даже после закрытия. Тутенштейн отмахивался: — Клео, ты снова занудничаешь! Я просто хочу показать и рассказать Миу… — Миу и без твоих экскурсий разберётся, что к чему, Тутенштейн, — терпеливо заявляла Клео и тащила упирающегося фараона назад в его усыпальницу. — А если ей что-то будет непонятно, то она придёт к тебе и спросит совета, правильно, Миу? — Ну да, конечно, — неизменно поддакивала Миу с хорошо разыгранным энтузиазмом. — Я ведь знаю, что могу положиться на твои глубокие познания, Тутен… Впрочем, даже такие заявления редко успокаивали фараона. Он горел желанием действовать, пусть и не представлял себе, чем именно ему следует заняться. Клео решительно отказалась от идеи вывести Тутена в люди, даже обрядив его в современные одежды и нацепив на лицо маску, чтобы его мумифицированная мордашка не пугала прохожих. Во-первых, пропажу тела из саркофага мог легко обнаружить профессор, который стал часто крутиться возле египетских залов, когда Миу приступила к их исследованию; во-вторых, Тутенштейн мог натворить бед, если бы его выпустили из поля зрения хотя бы на минуту, а Клео прекрасно представляла себе, как трудно будет за ним уследить. Она понимала, что Тутенштейн проказничает не со зла (хотя бывало и так, что он творил глупости одна другой хуже исключительно из чувства детского противоречия), но общение с ним от этого не становилось проще. Подчас Клео казалось, что её сделали нянькой для непоседливого младшего кузена, и не раз говорила Тутену об этом, чтобы хоть немного его пристыдить. Вначале фараон бесился и доказывал, что он совсем не маленький, что это он присматривает за Клео, оберегает её от злобных древнеегипетских богов, демонов и прочего. Клео выводила из себя его привычка приврать, хвастаясь: веря Тутену на слово, можно было удивиться, как она и Луксор не погибли и даже ни разу не поставили свою жизнь под угрозу, пока Тутен не восстал из саркофага. К счастью, Миу была достаточно умной и скептически настроенной, чтобы не воспринимать все хвалебные речи Тутенштейна всерьёз, и всё-таки Клео дико раздражало его бахвальство. Особенно Тутен любил сочинять сказки, в которых главными героями были он и его магический жезл Уаз. С помощью непревзойдённых сил жезла и своей хитрости вкупе с силой и сообразительностью юный фараон побеждал и изгонял Сета, Казета, Сехема и прочих, а также вызволял Луксора и Клео, которые шагу без него не могли сделать и только призывали на помощь, сидя на дне огромной клетки в окружении львинооких монстров, или захлёбываясь илистой водой Нила, неожиданно решившего разлиться посреди Америки, или убегая от радостно визжащих и голодно воющих демонов, или… — Да хватит тебе уже придумывать! — возмутилась Клео, выслушивая уже приблизительно сотую байку такого содержания. Жёлтые глаза фараона оскорблённо расширились. — Ничего я не придумываю, — возразил он, — с помощью жезла Уаз я действительно могу делать что хочу, как настоящий фараон. Тутенштейн восседал на крышке собственного саркофага с царственным величием. В одной руке у него был вышеназванный скипетр, в другой — футбольный мяч, который ему из жалости принесла Миу. Клео долго злилась на подругу из-за этого и даже кричала, доказывая, что Тутенштейн уничтожит собственную гробницу с помощью этого жезла скорее, чем Миу успеет сосчитать до пяти. На данный момент Тутенштейн показательно вертел мяч в обмотанных бинтами руках, чтобы доказать: даже он способен проконтролировать свою буйную любознательность и ничему не навредить. В конце концов, если бы в его гробнице продолжали происходить разного рода чудеса, профессор, вполне возможно, отказался бы от чересчур проблемного экспоната и обменял его на какую-нибудь совершенно обычную мумию вкупе с парой дополнительных лет жизни и меньшим количеством седины в волосах. — Это по твоей вине мы обычно и влипаем в истории, — возмутилась Клео и несильно толкнула приятеля в плечо. Тутенштейн опасливо схватился за голову: его тело было очень хрупким, и малейшего сотрясения хватило бы, чтобы разорвать его на части. За время знакомства Клео наловчилась вправлять другу вывихи, приставлять оторванные конечности и даже фиксировать голову так, чтобы она не отваливалась при слишком резких движениях, и Тутенштейн не уставал её благодарить за это. — Ты ведь вообще не умеешь просчитывать риски, — отчитала его девочка. — Вот подумай, что с нами будет, если сюда войдёт, например, профессор? Или доктор Вандервилль? Как мы им объясним всё, что тут происходит? — Да ладно, — Тутенштейн беззаботно отмахнулся, и мяч, выпав из его руки, покатился по полу, — никто сюда не войдёт. Я поставил Луксора на часах. — А если он не успеет тебя предупредить? — возмутилась Клео. — Это уж слишком опасно, вам не кажется? Миу обеспокоенно почесала подбородок. — В самом деле, — согласилась она, — Уолтеру, например, эта гробница уже давно не нравится. Он мне постоянно жалуется, что тут шумят призраки и духи. — Ну, значит, он тем более не станет сюда заходить! — весело ответствовал Тутенштейн. — А туристы? — прицепилась Миу. — Что «туристы», — сразу надулся фараон, — я же говорю: Луксор стоит на часах. Ничего не случится, я уверен! А на всякий случай у меня есть жезл Уаз. Если дела пойдут совсем плохо, мы просто сотрём людям память, и всё. — Вот давай только до этого не доводить, — мрачно пробормотала Клео, — всякий раз, как ты используешь свой жезл, чтобы исправить ошибки, дела становятся только хуже! Я за то, чтобы соблюдать все меры предосторожности. — Да, я тоже, — поддержала её Миу и поднялась на ноги. — По музею бродит очень странный мужчина. Он заглядывает в каждый уголок, всем интересуется… если ты не будешь вести себя очень осторожно, Тутенштейн, боюсь, у нас могут возникнуть большие неприятности. Тутенштейн закатил глаза, отодвинул крышку саркофага и показательно улёгся внутрь, скрещивая руки на груди и притворяясь мёртвым. — Всё, всё, — капризно протянул он, — я всё понял, лежу тут, не дергаюсь, делаю вид, что я умер. — Пожалуйста, лежи так до закрытия, — попросила его Клео и вышла. У неё и впрямь было очень нехорошее предчувствие.