Двойное дно

Тутенштейн был мумией неугомонной. Если при жизни он был таким же, Миу оставалось только жалеть его давно ушедших в мир иной слуг. Тутенштейн носился по улицам, точно заводная игрушка, размахивал руками, смеялся скрипучим смехом и сшибал мусорные баки. По счастью, в такой глухой час на улицах не было прохожих, а потому Клео и Миу могли не беспокоиться, что кто-то признает в буянящем мальчугане ожившую мумию. Миу совсем не хотелось просидеть в полицейском участке до зари, давая никому не нужные объяснения, в которые всё равно никто бы не поверил. Клео, очевидно, разделяла её убеждённость, а потому она не позволила Тутену шалить слишком долго. Тем не менее, прогуляться Тутен успел. За полчаса, проведённых на воле, он успел перевернуть три мусорных бака, поймать за хвост белку, залезть на дерево, которое уныло стучало тоненькими ветками в подслеповатое окошко чьего-то одинокого дома, и оставить на этом же дереве свою ногу. — Луксор! — жалобно крикнул он коту, который обеспокоенно принялся описывать круги под деревом. — Луксор, спаси мою бедную ногу! — Но, хозяин… хозяин… — потерянно замяукал кот, — я не смею взять в зубы вашу благословенную ногу! — Я не могу спуститься! — взорвался Тутенштейн. — Клео! Клео! Клео, помоги мне! Подруги обменялись усталыми взглядами. — Прости, Клео, — сказала Миу, показывая на свои ноги, — но я в платье. — Это ночная рубашка, Миу, — мрачно поправила её Клео. — Издалека выглядит как платье, — Миу пожала плечами, — иначе я не вышла бы в нём из дому. Клео яростно посмотрела на дерево. Одинокий и перепуганный Тутен прижался к толстому суку и доверчиво обхватил его обеими руками (с одного локтя начали потихоньку сползать древние бинты). Отвалившаяся нога его застряла в гнезде зелёных листьев парой веток ниже. Клео заскрипела зубами, и её глаза яростно загорелись. — Я думала, что больше мне никуда не придётся карабкаться, — заворчала она, — сначала — окно в кладовой доктора Вандервилль, теперь — дерево… а что будет через полчаса? Гора? Я готова к чему угодно, но не могу сказать, что мне это нравится! Миу только пожала плечами и улыбнулась, стараясь подбодрить подругу. Ворча, Клео залезла на дерево, подобрала мумифицированную ногу и обвиняюще указала ею на Тутенштейна. — Хватит! Мне это надоело! — Эй! — тут же возмущённо засверкал жёлтыми глазами Тутенштейн. — Это не просто какая-то палка! Это — священная нога наследника фараонов, наместника бога на земле! Немедленно присоедини мою ногу к остальному туловищу, и сделай это со всей возможной аккуратностью! Она очень хрупкая! Клео закатила глаза, но послушно уселась рядом и принялась колдовать над оторванной ногой. Тутенштейн всё ещё сердился: он сидел, отвернувшись от Клео, и надменно смотрел в небо. Луксор продолжал тревожно нарезать круги под деревом. В этой части квартала было куда шумнее: даже ночью вдалеке слышался шорох колёс, как будто по дорогам катились торопливые машины. Миу даже думать не хотелось, что может произойти, если эти запоздалые гуляки вдруг завернут сюда, а свет фар выхватит из тьмы жуткую мумию в расползшихся бинтах, которая гордо и спокойно, словно так было заведено издревле, восседает на дереве в компании серьёзной двенадцатилетней девочки. Миу предпочла поторопить друзей: — Слушайте, нам нельзя дольше тут оставаться! Клео хорошо это понимала, Тутен, увы, нет. Клео сдёрнула незадачливого фараона с дерева и погрозила ему пальцем. — Всё, достаточно, — сказала она, — ты выручил Миу из беды, и мы тебе благодарны, но никто из нас не скажет тебе «спасибо», даже Луксор, если из-за тебя нас сейчас кто-нибудь увидит! Тутенштейн покосился на свою ногу. Видимо, её потеря отбила у него охоту к приключениям, поэтому на сей раз он согласился с удивительной для его нрава лёгкостью: — Да, Клео, пожалуй, ты права… я действительно хочу вернуться в гробницу. Это удивительно, правда? Клео только хмыкнула. — Учитывая всё то, что с тобой сейчас произошло, — нет. Ты уверен, что Миу теперь в безопасности? Тутенштейн осторожно пожал плечами и царственно задрал подбородок. Луксор тотчас подбежал к нему и уютно устроился у него под боком с видом важного советника. — Думаю, что да, — изрёк Тутенштейн, — мы прогнали Казета и Сехема, и едва ли Сет отважится что-либо предпринять в скором времени. Пока он наберётся смелости, мы придумаем ещё что-нибудь! И так будет длиться до бесконечности! По коже Миу пробежался мороз, и она поторопилась уточнить: — Прости, Тутен, но я не совсем поняла… ты хочешь сказать, что теперь меня всё время будут пытаться похитить? Тутенштейн беспечно ответил: — Возможно, да. А потом ты надоешь Сету, браслет сам с тебя спадёт, и ты снова заживёшь в безопасности. — Но сколько же мне терпеть?! — Хм… — Тутенштейн почесал подбородок, — лет двадцать тебя устроят? Миу только заскрежетала зубами, и Тутенштейн понурился. — Да, — согласился он, — по-видимому, двадцать лет для вас, простых смертных, действительно большой срок. Но не волнуйся. Мы подумаем ещё немного, как сократить это ожидание и навсегда отвадить Сета от тебя. А для того, чтобы мои мысли были ясными, я должен отдохнуть, — он повернул к Клео голову и вопросительным тоном произнёс: — Ты ведь покажешь мне дорогу в музей? Я не помню, как туда попасть… Клео снабдила Миу понимающим взглядом и вздохнула. — Я отведу Тутена к нему в гробницу, — сказала Клео, — спокойной ночи, подруга. Надеюсь, в ближайшее время никаких приключений не будет! — Да, и я тоже, — слабо кивнула Миу. После всех сегодняшних потрясений ей хотелось одного — вернуться к себе и спокойно лечь в постель. Тем не менее, «спокойно» это у неё не удалось. Ключей Миу, конечно же, с собой не взяла, поскольку карманы не были предусмотрены в её одежде, и посему Миу пришлось лезть в кладовую через окно. Именно этим путем в дом вернулась Клео, и этим же путём вся компания выбралась на улицу, чтобы не тревожить чуткого сна доктора Вандервилль. Миу старалась двигаться как можно тише: ей совсем не хотелось перевернуть что-нибудь впотьмах и потом долго объяснять доктору причину переполоха. К тому же, у доктора Вандервилль был тяжёлый день — как и любой рабочий день с любвеобильным и безалаберным профессором. Миу, как хорошая племянница, не хотела доставлять тёте лишние неудобства. Ей удалось выскользнуть из кладовой совершенно бесшумно. Мелкими беззвучными шагами Миу прокралась обратно к своей комнате — дверь её ещё была приоткрыта, на постели остались вмятины от лап усердных демонов. Возможно, виной всему была усталость: кругом Миу сгущался мрак, как будто она шагала в самое сердце ночи. Даже неистовое сияние браслета не могло разогнать эту темень. Миу переступила порог и потянулась. Одеяло сонливости наползало на неё. «Удивительная темнота, — подумала она, — можно подумать, что я совсем обессилела, но ведь это не так. Странные какие-то… тени. Как будто шакалы скалятся на меня из мрака». Стрела ужаса пронзила сознание Миу, когда она вдруг осознала, что за нею кто-то наблюдает. И она даже видела эти красные точки злобных глаз напротив. За ней следили — неотрывно. И эти глаза гипнотизировали, отбирая и желание спасаться, и страх, и необходимость позвать на помощь, которая прижилась, как инстиникт. Миу сама закрыла глаза и сама шагнула в эпицентр темноты, и темнота растворила её в себе, поглотила, увлекла в своё мрачное царство — от Миу Вандервилль не осталось ни следа. Только тихо колыхнулись занавески.