Двойное дно

Несмотря на всё своё нежелание видеться с богом Хаоса и разрушений, Миу всё-таки послушно поковыляла в пиршественную залу, сопровождаемая Казетом и Сехемом. Демоны не бросали своих попыток как-нибудь её подбодрить. Миу была уверена, что Казет и Сехем так стараются вовсе не по доброте душевной: наверняка Сет строго взыскал бы с них, приди его нареченная на пир расстроенной. Если бы Казет и Сехем вызывали в Миу хотя бы отголоски симпатии, она, безусловно, попыталась бы сделать лицо повеселее. Но демоны были ей отвратительны, а сил у неё хватало ровным счётом на то, чтобы не упасть не расплакаться от ужаса и растерянности. «Нет, — твердила себе Миу, стараясь шагать твёрже, — не доставлю я им такого удовольствия, не буду рыдать, стоя на коленях. — Буду плакать — всё равно толку из этого не выйдет. Ждёт меня там самый настоящий бог, что, если посмотреть на этих существ, может быть вполне вероятным, или просто псих, а у меня сейчас непорядок с восприятием, паниковать нельзя, меня не пожалеют. Я должна просто показаться ему настолько скучной, чтобы у него вылетела из головы идея с женитьбой. Чтобы он сам себя спросил, зачем я ему здесь… и не спросил, не проще ли тогда от меня избавиться». Вздрогнув от этой невеселой мысли, Миу вошла в огромную пиршественную залу. Если бы ей приходилось сравнивать весь музей, в котором она проходила практику этим безумным летом, и залу, то Миу, бесспорно, сказала, что зала больше. Она была настолько огромна, что дальняя стена казалась недосягаемой, а потолок терялся в тускло-сером свете. Миу неловко сделала шаг по блестящему от усердного мытья полу. Опираясь на свои знания, она могла предположить, что в зале будет не только она и хозяин, и это оказалось так. Зала была украшена настолько богато, что у Миу зарябило в глазах, в воздухе витал запах благовоний. Казалось, что в зале есть и музыканты: Миу слышала слабый перезвон размеренной музыки, но, как она ни разбрасывалась бы взглядом по сторонам, не могла найти музыкантов. Поворачивать голову Миу боялась, чтобы не привлечь внимания странных существ, которые проворно носились вокруг стола, уставляя его богато украшенными блюдами, полными самых разных яств. Миу сообразила, что это слуги. Выглядели они крайне диковинно: наполовину люди, наполовину — звери всевозможных видов. Несмотря на спешку, в которой они действовали, слуги ни разу не столкнулись друг с другом и вообще не произвели ни единого отвлекающего звука; можно было бы решить, что они летают, а не ходят (некоторые, отрастив благопристойного вида крылья, в самом деле порхали над гладким вычищенным полом). Миу побаивалась смотреть на стол, за которым восседал сам бог Хаоса и разрушений. Больше, кроме него, хотя стол был завален угощениями, она никого не увидела. Казет и Сехем ещё издали начали кланяться и корчить богомерзкие угодливые рожи, одна другой хуже. «Так, — лихорадочно размышляла Миу, — мне стоит поприветствовать его? Конечно, да, иначе я покажусь совсем невежливой! Но он не должен подумать, будто я ему благоволю… да и как мне вообще с ним разговаривать, если я взглянуть на него боюсь?» Но другого выхода, кроме как посмотреть на Сета, у неё попросту не было: Казет и Сехем в голос стали жалобно упрашивать её: — О прекрасная будущая царица, пред взором которой пустыня превращается в цветущий оазис! Ужели наш господин столь страшен и непривлекателен для тебя, что ты не поднимаешь на него взора? — О царственная госпожа, прояви милость к любви нашего непобедимого господина, блеск славы которого озаряет оба царства! Если прекрасная госпожа не взглянет на господина, эти два слуги будут наказаны, ибо из-за их беспечности и бесцеремонности сердце госпожи сегодня так жестоко! Миу ясно слышала наигранные нотки в визгливых голосах обоих демонов, однако всё-таки поддалась. Когда она увидела Сета, который в блеске своего божественного величия восседал за столом и сверлил её взглядом, сердце у нее упало. И единственным, о чем Миу смогла подумать, было лишь одно: «Хорошо, что он хотя бы похож на человека…» Больше тянуть было нельзя, поэтому Миу всё-таки пробормотала одними губами традиционное приветствие: — Да будет в твоём сердце милость Амона… Да ниспошлёт он тебе счастливую старость… Да проведёшь ты жизнь в радости и достигнешь почёта… Ты садишься в колесницу, в руке твоей хлыст с золотой рукояткой, вожжи у тебя новые, в упряжке — сирийские жеребцы. Ты нерушим, и враги твои падают. Что о тебе плохое сказали — не существует… Однако Миу промямлила это высокопарное обращение настолько сухим и натянутым голосом, что прозвучало оно не только совсем не торжественно, но даже и не особенно вежливо. Казет и Сехем, неотлучно сопровождавшие ее, с писком затихли, и даже невидимые музыканты, казалось, споткнулись, исполняя мелодию. Миу сочла бы это за дурной знак, если бы уже не была напугана до полусмерти. Сет слегка прищурился, но не сказал ни единого слова недовольства. Он величественно махнул рукой и поприветствовал Миу в ответ, а затем приказал разместить её со всевозможным удобством. Голос у него был настолько звучный и глубокий, что напоминал пение органа — а от органа у Миу всегда тряслись поджилки. Она неловко проковыляла вперёд и, бухнувшись на своё место, тупо уставилась в стол. Чья-то лапа — кажется, Казета, — услужливо пододвинула ей расписное блюдо с жареным журавлём. — О величественная госпожа, — раздался у неё над головой грудной женский голос, — дозволь по приказу моего господина вручить тебе этот цветок, столь же хрупкий и неотразимый, сколь ты. Миу молча взяла из протянутой к ней лапы благоухающий лотос. Сет, как она видела, следил за нею краем глаза, и от этого у Миу всё внутри холодело. Ей совсем не хотелось есть: словно ком стоял в горле, — хотя она была уверена, что её желудок пуст уже достаточно давно. Слуги почтительно, едва касаясь её, украсили ей голову конусом из пчелиного воска, полный благовоний. В зале было тепло, поэтому Миу могла догадаться, что конус постепенно тает, и приятные вязкие струйки спускаются на шею и плечи. Она судорожно вздохнула и искоса посмотрела на Сета. Тот по-прежнему не отводил от неё взора. — По нраву ли тебе пир, устроенный в твою честь, о мой молчаливый цветок пустыни? — тихо спросил он. Миу опасливо кивнула. Слова никак не рвались у неё с губ: словно что-то перехватило горло, не позволяя говорить. Сет пристально смотрел уже на блюда, которые в изобилии заполняли стол. Можно было бы подумать, что он слегка разочарован. — Почему же тогда ты не берёшь ни кусочка с моего стола? Ныне ты гостья в этом дворце, а вскоре будешь и его повелительницей, всё, что принадлежит мне, ты вправе разделять со мной. В голосе Сета послышалась слабая нотка отдалённой угрозы, и Миу неловко подняла руку. Когда она через силу затолкала в рот кусочек мягкого хлеба, то не почувствовала вкуса. — Доколе же твои глаза будут туманными от слез и печали? — поинтересовался Сет, и Миу вздрогнула. — Неужто эти яства не прельщают тебя, неужто и лучшие танцоры и музыканты, собранные мною, не в силах развлечь твои слух и зрение? Миу быстро моргнула: действительно, на ресницах у неё повисли слёзы, и она никак не могла с ними справиться. Она ни на мгновение не забывала о том, что находится далеко от дома и друзей, которые даже не помнят о ней, если Казет и Сехем не солгали, рядом с богом, известным своим тяжёлым нравом и злодейскими наклонностями, и всё это вызывало у неё такое глубокое чувство отчаяния и одиночества, что ей стоило прикладывать немалые усилия хотя бы к тому, чтобы сидеть прямо. В зале, действительно, наметилось оживление. По мановению руки Сета все слуги разбежались, оставив свободное место для танцоров и певцов. Они кружились по зале с таким изяществом, которого нечего было и ждать от смертного человека, но Миу смотрела на них, не проявляя никакого интереса. Не считая кусочка хлеба, который она затолкала в себя насильно, она не съела и не выпила больше ничего. Сет снова махнул рукой, и развлекавшие их танцоры и певцы тут же рассыпались в стороны. — Довольно, — резким и грубым, как дыхание взбудораженной пустыни, голосом произнес он и повернулся к Миу. — О молчаливый цветок пустыни, скажи мне, чего просит твое человеческое сердце? Вот перед тобой — богато накрытый стол, еды роскошнее и вкуснее не видали столы даже самых могущественных фараонов. Вон там, — он махнул перед собой, — жмутся к стенам существа, знающие лучшие танцы и песни, что когда-либо изобретали под небом. Там, — Сет снова махнул рукой, — тебя ждёт комната, больше и лучше которой не бывало даже у любимейшей жены самого грозного и величественного правителя. Всё, чем я владею, принадлежит тебе, так отчего же ты печалишься? Или не по нраву тебе внимание бога? Миу вздрогнула, услышав потаенную злобу в этих словах, и с трудом встряхнулась. Страх сменился настолько глубоким отчаянием, что ей было уже всё равно, что говорить самой и что будет отвечать ей Сет. — О величественный бог хаоса, — ответила она тихо, — не сердись на меня, что я так грустна сегодня. Я была бы счастлива ответить добром на твое гостеприимство, но я печалюсь, ибо ты разлучил меня с самым дорогим, что у меня было. До сих пор я жила среди дорогих мне людей и занималась любимым делом… — Всё это в прошлом ныне, — гулко отрезал Сет, — что было у тебя в том далёком мире? Ты была смертна и беспомощна. Своей же силой я возвеличу тебя, сделав равной богине, бесчисленные демоны будут рады услужить тебе. Что же до людей, которых ты оставила, они более не ждут тебя. Тебе некуда возвращаться, о прекрасный цветок пустыни, так что утри свои слёзы и подай мне руку. Сколько у меня есть власти, столько я желаю разделять её с тобой. — Прости, о могучий бог, — тихо ответила Миу, — но я не могу дать тебе ответ сейчас. Боюсь, что я всё ещё слишком тоскую… поэтому я невесела и не в силах наслаждаться этим праздником. Сет нахмурился, и Миу прикусила язык, хотя могла сказать еще многое. Его рука сжалась настолько красноречиво, что Миу, даже если бы была совершенной дурочкой, сообразила бы: на сегодня хватит возражений. — Бесспорно, ты удивлена и тебе нужно время, чтобы смириться, — пафосно изрек Сет, — потому, о цветок пустыни, пока я не стану говорить с тобой о своей любви, чтобы не погубить ростков твоей. Покуда же они крепнут, окружённые моей заботой, я велю начать приготовления к свадьбе. Миу испуганно уронила руки на стол. — К… свадьбе? — Да, — спокойно согласился Сет. — Ибо даже не всякий смертный отступает при первом отказе; бог же переворачивает землю вверх дном и обращает вспять бурные горные потоки, продвигаясь к вожделенному блаженству. Утри же поэтому слезы, цветок пустыни! Ты — возлюбленная невеста бога, могущественнейшего из всех, чьё величие затмевает величие солнца. Слёзы не должны портить столь совершенные черты. Хотя Сет расточал льстивые речи и ни разу не повысил голоса, Миу задыхалась: никогда в жизни она ещё не была столь близка к состоянию безумного ужаса, никогда ещё не понимала так чётко, что она в тупике и что помощи ей ждать неоткуда.