Двойное дно

Хотя разговор с демонами, скорее, испугал Миу, чем подарил ей надежду, теперь она была уверена в том, что опускать руки нельзя. Казет и Сехем могли вилять, лебезить и фальшиво приукрашивать достоинства и подвиги своего бога, но они все-таки проговорились. Теперь Миу не просто догадывалась, а была уверена, что совершила ошибку. Она наступила богу на больную мозоль и еще и сама на него все время дулась. Теперь она не просто страшилась мести безжалостного древнего бога, но еще и чувствовала глубокий стыд. Миу считала, что она практически во всем придерживалась стандартов правильности. Такая уж у нее была семья: ее родители были строгими протестантами, которые ценили приверженность труду, скромность и неприхотливость, они старались быть вежливыми и смиренными во всем и прививали дочери те же взгляды. Доктор Вандервилль была немного другой. Хотя она, как и отец и мать Миу, воспитывалась по протестантской этике, сама она не была особенной поборницей религии. Скорее, после поступления в университет со стипендией, что стало поводом для гордости бабушки и дедушки Вандервилль, она совсем порвала свои отношения с религией и стала в некотором роде атеисткой. Изучая древние мифы, обряды и быт, посвятив этому жизнь, отказавшись ради исследований от собственной семьи и тихого размеренного существования, доктор Вандервилль не разделяла никаких воззрений и суеверий древних египтян. Скорее, все эти причудливые убеждения были для нее лишь очередным доказательством несовершенства и пугливости человеческого разума. Миу больше нравились взгляды тетушки, чем матери и отца, но дома она об этом не говорила. Не стоило ранить сердца родителей, для которых их вера была очень важной частью жизни. К тому же, для Миу были важны все те правила и ценности, которые окружали ее с рождения. Миу ни на секунду не сомневалась в том, что с любым человеком должно быть в меру учтивой и доброжелательной, не хвастаться, не завидовать и стараться не делать ничего такого, что могло бы оскорбить другого. Поэтому сейчас, когда Миу еще раз обдумала слова демонов и свое поведение, ей стало стыдно за саму себя. Она не просто повела себя грубо. Она пошла против своего воспитания, против родительских правил, и это-то было самым болезненным, ведь она никак не могла быть уверена, что родителей все же увидит. Однако сожалеть об уже сделанном смысла не было. Миу собрала всю волю в кулак и вечером попросила служанку устроить встречу с Сетом. — М… моя госпожа? — удивилась молчаливая горничная, и ее желтые звериные глаза расширились. — Верно ли я вас расслышала? Вы желаете видеть нашего бога, царя и повелителя? — Да, — подтвердила Миу. — Пожалуйста, передай ему, что Миу Вандервилль, раскаиваясь в своей грубости, несет к его стопам свои сожаления и просьбы снизойти к ней. Служанка поклонилась и беззвучно выбежала из комнаты. Наверняка она была ошарашена этой просьбой, но исполнила ее безукоризненно. Во всяком случае, вечером, за трапезой, к Миу присоединился сам Сет в облике того самого египтянина. От него веяло ощутимым холодом, и в сторону Миу он смотрел косо, со странным блеском в глазах. Миу пока не пыталась предположить, что именно этот блеск значит. Слуги на цыпочках вбежали в прохладную залу и расставили перед господином и его пленницей блюда. Некоторые неслись, едва касаясь пола, и блюда покачивались, звеня, между их рогами, на кончиках хвостов, на каждом из когтей. Казет и Сехем тоже были здесь. Они устроились под троном Сета. Казет лег, как скамейка, и на него Сет положил ноги в сандалиях, Сехем сел слева от трона, и на него Сет положил тяжелую руку. Перед демонами стояли длинные золоченые блюда, Сет бросал то одному, то другому объедки, и Казет и Сехем тут же уничтожали их. Миу сидела по правую руку от бога, сжавшись в непритязательный клубок. Хотя вечером к ней прикатился клубок из дрожащих от счастья и нетерпения служанок, которые мечтали принарядить ее по старинной египетской моде, Миу вежливо отказалась (пусть это и было нелегко). Она наказала себе: на пир нужно прийти в таком виде, чтобы Сет сразу понял, что она раскаивается. Поэтому Миу лишь позволила уложить себе волосы и принести простую чистую тунику. Чака она тоже с собой не взяла. Грустно поскуливая, громадный пес остался в покоях под присмотром ослоголовой служанки. Легким движением руки Сет приказал музыкантам играть, и удушающее молчание пиршественной залы развеяла легкая мелодия. Казалось, будто она звенит везде, что играют сами камни в полу, потолке и стенах. Миу глубоко вздохнула и все-таки повернулась к Сету. Тот все так же искоса наблюдал за ней, словно ждал, что она скажет. — О великий, — обратилась к божеству Миу, — позволь гостье восскорбеть о своем непочтении. Понимая всю благость твоей заботы и внимания к себе, твоя гостья раскаивается в оплошности. Увы, язык — дерзкий враг человека! Мудрые боги лишены недостатков, свойственных нашей смертной природе, потому все, что могут смертные — лишь издали поклоняться недостижимым божественным сущностям, уповая на их милосердие и мудрость. Миу откашлялась: от волнения у нее пересохло в горле. За спиной у Сета стоял звероподобный слуга с огромным опахалом, он таращился на Миу с потрясением в глазах. Сет резко дернул подбородком, и слуга, убрав опахало, боязливо отступил за спинку трона. Глаза бога посмотрели на Миу так пристально, что ей показалось, будто ее протыкают огромными шипами. — Нет нужды в твоих извинениях, цветок пустыни, — звучно проговорил Сет, — ибо несовершенство людской природы известно мне уже тысячелетия, и именно твои несовершенства делают тебя столь совершенной в моих глазах. Подойди сюда. Миу с опаской приблизилась. Ее ноги едва гнулись. Она подошла к Сету на расстояние вытянутой руки и остановилась. Тяжелый браслет, который оттягивал руку и не снимался даже здесь, во дворце, как будто раскалился под пронзительным взором Сета. Миу даже попыталась спрятать руку за спину. — Дай мне свою руку, — негромко сказал Сет, и Миу вздрогнула. С нелепой надеждой она протянула руку без браслета, и бог расхохотался: — Хитроумная колдунья! Он сам взял Миу за руку, которую тяготил браслет. Его руки были холодными и на удивление бережными. Он, почти не касаясь, поднял запястье Миу и легко щелкнул по золотым оковам. Наручник щелкнул и, словно распавшись надвое, со звоном упал к ногам Миу. Она стояла, не шевелясь, и смотрела на браслет. Рука, освобожденная от него, словно пела. Миу моргнула. Браслет под ее ногами казался совсем маленьким и ни капли не тяжелым. — Посмотри на меня, мой цветок пустыни. Холодный палец приподнял ее подбородок, и Миу встретилась с Сетом взглядами. Его темные глаза изучали ее лицо так, будто хотели добыть ответ на какой-то очень важный вопрос, а она стояла, застывшая, и не могла сказать ни слова, хотя была уверена, что это необходимо. — Моя царица не должна знать оков, — звучно сказал Сет и выпустил и ее руку, и подбородок. Миу пошатнулась. — Потому что она — госпожа моих земель и моих желаний.