Молния-позвоночник

За годы жизни магом Теодора узнала о боли всего одну, но очень важную вещь: перед тем, как начинать боль игнорировать, её стоит обозначить словом. Легче от этого никогда не становилось, но зато становилось чётче. Правда, как назвать боль, которая прямо сейчас заполнила тело по самую макушку, Теодора понятия не имела. Сидя на полу в кромешной темноте, она перебирала слова: выкручивающая, вгрызающаяся, как клешни, давящая, тянущая… Не то. Лоб покрылся мерзкой ледяной испариной, слева в боку что-то разбухло и теперь невыносимо давило на рёбра. Руки стали деревянными, хоть стучи по ним от сглаза. Рвущая, может?.. Воздушный кокон оберегал её от обломков рухнувшего дома. Оберегал и убивал одновременно. Теодора, было, начала думать, что это очень иронично, но быстро бросила — чувствовала она себя так, словно вот-вот лично познакомится со Всеблагими, и это ещё с обезболивающим, которое так удачно забыла вынуть с утра из кармана. Любовно завёрнутое в тряпку, оно спасло… Сложно сказать, на самом деле, от чего. Ведь выбраться она может хоть сейчас. Но куда?.. На развалинах точно шастает полиция. Теодоре представлялось, как они чешут бритый затылок, сдвигая шлем на лоб, и задумчиво чиркают в блокноте: «ни забыдь купить хлеп». Стоит вылезти, как она тут же поедет к конгрегаторам в гости, объяснять, почему взорвала здание. Кто ж ещё. Паскуда. Поверят они ей, конечно. Скажут, что и амулеты её были. Интересно, от них хоть что-то осталось?.. Вряд ли: там был огонь Хиггиса, а он легко плавит металл. Теодора с трудом подтянула ноги к груди. На миг стало легче, но потом накатило с новой силой. Терзающая. Да, точно. Интересно, уже ночь?.. Ветер давно не приносил голосов. Сколько ещё нужно ждать?! Дышится тяжело, грудь сдавливает всё сильнее, темнота, постоянно слышится шепот… А вдруг щёлочные гномики существуют? Да нет, что за бредни. Она один раз так напугала ими Эбба, что тот прям в кровать… Может, это расплата? Может, не зря в «Наставлениях Всеблагих» написано — «и по деяниям воздастся»?.. Ей воздадут гномики. Мусор вокруг иногда осыпался: какая-нибудь доска не выдерживала, ломалась, нарушая ветхое равновесие. Замкнутых пространств Теодора никогда не боялась, но, оказывается, она боялась умереть в замкнутом пространстве. Феникс бы эту шутку оценил? Ой вряд ли. Скорее бы глаза закатил. Или бровь приподнял… У неё очень болели глаза. Как будто невидимые пальцы давили изнутри головы, пытаясь вытолкнуть глазные яблоки вон. Хрустнуло. Рука. Кость. Разрывающая, разрывающая, разрывающая! Теодора так сильно впилась зубами в нижнюю губу, что содрала верхний слой кожи, густая кровь поползла по подбородку. Она хотела здоровой рукой схватить больную — то ли убаюкать, то ли проверить не оторвало ли её вообще — но сдержалась. На тебе, попробуй проигнорируй перелом. Затопило удушливым жаром, от кончиков пальцев до кончиков ушей. В задницу ждать. Пусть тащат к конгрегаторам. Теодора провела здоровой рукой по лицу, стирая слёзы и кровь. И начала вставать. Точно ведь гномиков не существует?..

* * *

А ведь начиналось всё вполне неплохо. По ощущениям Теодоры — она держала нос по ветру, точнее, бечёвку на запястье — мешки скакали по городу зайцами: их тащили то в одну сторону, то в другую, словно не знали, куда приткнуть понадёжнее. Наконец, они вроде бы прибыли на место, по крайней мере Теодора движения больше не ощущала. Зато прекрасно ощущала зуд в руке и чесалась как блохастая псина. Смену в речной полиции она отсидела с трудом, хорошо хоть в этот раз не пришлось никуда тащиться, разве что добежать до Приёмной, что на понтоне. Там её ждало два полутрупа и констебль Кидс в канотье набекрень. С канотье Теодора ничего сделать не могла, а вот с самоубийцами неожиданно получилось: выблевав половину Амтезы, полутрупы задышали. Ветряной след вёл в Гейтхай, деревню, которую вот-вот должен был поглотить город, но извозчику пришлось всё равно отсыпать в двойном размере: любишь на природу ездить, люби и платить. Покосившийся деревянный домик в ряду других покосившихся деревянных домиков не внушал доверия. Особенно доверия не внушали расхлябанные ставни и странно покосившаяся парадная дверь. Теодора особенно заинтересовалась дверью — как она так скособочилась, отдельно от дома?.. Слишком долго светиться на улице было опасно, Феникс в своё время объяснил ей кое-что про слежку, и в его объяснениях совершенно точно отсутствовал пункт «стой посреди улицы, у всех на виду». Вот джентльмен потрёпанного вида с жилетом, но без цепочки, ведущей к карману для часов, уже буравил её мутным взглядом. Теодора совершила стратегическое отступление, протиснувшись между телегой и стеной дома. Так себе место для наблюдения: может прийти владелец телеги, а хозяйка квартирки на верхних этажах — окатить мыльной водой. Или чем похуже. Теодора ещё раз внимательно осмотрела улицу: джентльмен привалился к стене и начал медленно, но упорно по ней сползать, больше потенциальных зрителей не наблюдалось. В её планах было дождаться того, кто придёт забирать мешки, и узнать настоящего заказчика. Но вот каким образом его дождаться, не сверкая лицом?.. А если у дома есть чёрный ход? А если прямо сейчас за домом кто-то следит? Теодора нервно почесала кончик носа. Угораздило вляпаться. Ладно. Как там пелось в песне, что горланили в пабе? «Победа — смелых удел»? Лично Теодора считала, что удел смелых — могила, но её никто не спрашивал. Она резко выдохнула, потом вдохнула: всё это было совершенно не обязательно, но заставляло примириться. Примириться с невыносимой резью в глазах, которая появилась сразу же, как Теодора провела рукой перед лицом. Она выругалась, выругалась ещё раз, чуть громче, а потом издала полузадушенное «ааа» и сделала вид, что всё нормально. Картинка перед глазами задвоилась. Теперь она есть и нет одновременно. Как если нести прямо перед собой зеркало — немного внимательности, и всё очевидно, но для случайных зрителей и так сойдёт, вряд ли кто-то ждёт появления мага воздуха в заплёванном Гейтхайе. Вообще, можно было подумать, что она ошиблась адресом, но ветер упорно звал в сторону покосившейся двери. Наконец, Теодора приняла решение — ждать лучше внутри: резь в глазах стремительно приближалась к отметке «чудовищная». Дождавшись, когда джентльмен без часов окончательно сполз по стене, Теодора проскользнула внутрь дома. Коридорчик, заканчивающийся ещё одной странно перекошенной дверью, она преодолела за пару шагов. Открыла дверь. Коридорчик, заканчивающийся ещё одной странно перекошенной дверью. Теодора сделала два шага, открыла дверь… Коридорчик… Стоп. Замерла как вкопанная, открыла дверь, из которой только что вышла… Коридорчик. — Да чтоб меня! Перекошенная дверь. Конечно она будет перекошенной. Теодора ещё раз наудачу прошлась вперёд-назад, открывая двери и находя за ними один и тот же коридор. Зеркальный коридор. Чтобы выбраться из такого, надо знать последовательность — сколько раз пройти вперёд и сколько назад. А последовательности Теодора, естественно, не знала — вот так шутка, а сообразить чуть раньше, что это ловушка, она, естественно, не сообразила, потому что, как и все в семейке Мильтонов, была крепка исключительно задним умом. Теперь либо ждать, когда придёт хозяин ловушки и вытащит её отсюда — чтоб эти мешки сгорели, Всеблагим на славу, — либо тыкаться, как крот, во все стороны, надеясь, что правильная последовательность выйдет сама по себе — полный бред, логика хуже, чем у поклонников гигантского кальмара, или… Теодора потёрла лоб пальцами, нащупала морщины и тут же пальцы в раздражении отдёрнула. Если не получается идти ни вперёд, ни назад — иди в бок. Когда-то, в своём не славном военном прошлом, о котором все так любят трепать языком, она проделывала подобное, только коридор был куда как больше, а она куда как здоровее. Теодора щёлкнула пальцами, отвязывая ветер, — теперь-то точно мешки не потеряет. Потом повернулась лицом к стене, за которой, в реальности, должна была быть комната. Стена выглядела довольно крепкой. Раздражающе крепкой. Наверное, Теодора была в панике… или нет. Теодора никак не могла определить, в чём она была… Хотя нет, отчего ж — по уши в дерьмище! Так резко и злобно завела волосы за уши, что обломанным ногтем оцарапала щеку. Легче всего, конечно, ловушку взорвать. Но тогда у хозяина по возвращении возникнет очень много вопросов, поэтому остаётся только ломать. Зрелищности Теодора не любила, но в ранние свои магическими годы ею грешила — торнадо, вихри, громы и молнии смотрятся просто потрясающе, но зачастую бесполезны. Поэтому она просто положила руки на доски стены, зажмурилась, и… Раздался треск, воздух разламывал доски, проникал сквозь невидимые глазу дырочки — Теодора скривилась, казалось, об её макушку разбили яйцо, и теперь оно медленно растекалось по голове тошнотворным ощущением… Она знала очень много видов тошноты, и в каждом солировал свой оттенок. Сегодня, вот, с привкусом желчи. Треск становился всё громче, Теодора продолжила давить, пока доски не завизжали, ломаясь. Одну доску очень удачно вывернуло нижним краем внутрь коридора, и Теодора, тоскливо замычав от безнадёги, принялась её выдирать. Все руки будут в занозах. А если и не будут, то… А нет, уже. На этот раз не затрещало, а хрустнуло, низ доски вылетел из стены, открывая лаз. Теодора заглянула внутрь. Мутный свет освещал богатое убранство комнаты: косо сбитый стол, косо сбитый стул и сундук. Сундук, в отличие от колченогой мебели, выглядел внушительно, сразу видно — рождён хранить в себе контрабанду. Теодора с трудом протиснулась в дыру, разорвав на бедре штаны и прокляв всё живое в радиусе пятнадцати лингов. Штаны были совсем новые, всего третий год пошел… Или пятый?.. Горевание по штанам отошло на второй план, только когда она принялась латать дыру: поставить доску на место много ума не потребовалось, но вот заделать прореху в самой ловушке — это надо постараться… Теодора села на корточки, сильно подула, перехватила воздушный поток, вплела его в повреждённую стену ловушки, и снова, и снова… А когда закончила, то встать с карачек уже не смогла — ноги затекли, она завалилась набок, так неудачно ударившись локтем об пол, что по всему телу мурашки побежали. День ещё не кончился, а вот Теодора уже вполне себе кончилась. Она тяжело сглотнула, загоняя желчь обратно в желудок, и отползла в угол, снова поставив перед собой «зеркало».

* * *

Первым в комнату вошёл сигаретный дым. Отвратительный сигаретный дым. Он выдернул Теодору из странного состояния полузабытья, в котором реальность заслоняли овцы с гребнями в пастях. У неё дёрнулась нога, потом рука, потом свело шею и скудный обед из осьминожьего щупальца в желе подступил к горлу. Кто бы сейчас не вошёл, он определённо вымачивает сигаретки в алхимической жиже, затем сушит и курит эту дрянь — всё по последней моде, распространённой у джентльменов, которым нечем заняться. Теодора проверила «зеркало», но этого даже особо не требовалось: судя по тому, как выворачивало суставы и резало глаза — работало всё отлично. Хлопнула дверь. Любитель сигареток вошёл. Челюсть Теодоры хлопнула об пол. До этого мига она не думала о том, кого увидит, но только вот… Конгрегатор-ухлячок Красные штанишки Не волнуйся, все в курсах: Прячешь в них дерьмишко В этот раз лицо речной крысы выражало удовольствие. От такого зрелища Теодоре захотелось осенить себя знаком Всеблагих, но суставы этого не хотели, они хотели выпасть из тела, поэтому вместо этого Теодора начала молиться: «Только бы не посмотрел в угол, только бы не посмотрел, паскуда, ты же меня разглядишь». Открыв сундук, конгрегатор принялся копаться в мешках, а Теодора пыталась не дышать, хотя это было лишним — амулеты звякали, как церковные литавры. Самое неприятное: она не видела, что именно конгрегатор делает, не может же он просто рыться в амулетах, это сущая дурь: бери уже и беги отсюда, а Теодора побежит ровно в другую сторону, вся такая элегантная, как хромая лошадь. Но нет, перебирает и перебирает, да что ж он, паскуда… Наконец выпрямился, надел один на шею… Теодоре это не понравилось. Совсем. Конгрегатор в красных штанишках коротко хохотнул… Мышцы спины превратились в натянутый корабельный канат. …хохотнул и активировал амулет.

* * *

Раздвигая завалы воздухом, Теодора прижимала к груди больную руку — она была ватной, чисто лежалый кабачок, — и, чтобы не вырубиться от боли, думала о том, что злило больше всего на свете. О конгрегаторе. Ублюдина, ещё плёл ей о душе… Интересно, куда он делся. На самом деле, она надеялась, что никуда он не делся, а сдох под рухнувшим домом, но поверить в это было сложно. Теодора пропустила, когда именно пропал конгрегатор, — была занята, делала из зеркала щит, истекая от напряжения потом, странно, что не кровавым… Наверное, ушёл в зеркальный коридор. Это же место не совсем «здесь и сейчас»… О, Всеблагие, лучше бы читала на досуге книги по теории магии, а не этих дурацких… Как они… Там ещё Бет умирает, от чахотки, что ли… Наконец, она увидела звёздное небо. Зрелище было… Никакого облегчения зрелище не принесло. Теодора надсадно вдохнула, вытянула себя здоровой рукой из ямы, которая тут же засыпалась обломками, ударилась головой об кирпич и замерла. Теперь ещё и здоровая рука начала отниматься. Никто её не окликнул, никто не схватил под руки и не потащил. Она приподнялась на локте. Даже загородки не поставили, а ведь это явно место преступления! Какая прелесть. Какая… И как теперь добираться до Нодлона?.. Она-то надеялась… Эх…

* * *

— Тётя, тётя, тётя! — Голос Дина пробивался сквозь пелену тумана. Теодора сперва честно хотела открыть глаза, но потом подумала, что лучше нечестно притвориться спящей. Из-за всей той дряни, что залила в себя, голова была каменной и кружилась даже с закрытыми глазами. Но Дин не сдавался, он тормошил её за плечо с таким упорством, словно война началась. — Что. — Глаза Теодора предпочла всё же не открывать. — Ага, я так и думал, что ты не спишь! Там у нас в прихожей мистер какой-то. Только на мистера он не похож, тебя зовёт. — Мистер с бородой? — Перед глазами вместо потолка была зернистая муть. Она убьёт Феникса. Убьёт, а потом расчленит, а потом… — Нет, он сказал, что его Олли зовут. Олли-то что надо. Теодора села на кровати. Не вывернуло наизнанку только потому, что желудок уже давно был пустым. Теодора попыталась понять, во что одета и можно ли так спуститься вниз… Ну… Это… Вроде вчерашние штаны… Уже неплохо. Она старалась проморгаться, но ничего не выходило. Половина тела немела, половина горела огнём. — Молодец. Спущусь сейчас. Дин выбежал вон, радостно гыкая. Теодора попыталась надеть сапоги. Ничего не вышло, пальцы не гнулись. Ладно… Сколько спала?.. Посмотрела на задёрнутое окно, в щёлку уже виднелся новый день, но виднелся как-то неуверенно. Пару часов, не больше. Здорово. Она встала, сделала два шага, её шатнуло, и она врезалась скулой в дверной косяк. Отлично. Надо было стукаться сильнее, чтобы отключиться прямо на месте. Лестница далась тяжело, её чуть не сшибла Джилл, вихрем пронёсшаяся мимо с орущим младенцем на руках. Она успела выкрикнуть что-то вроде «Добрутр», даже не взглянув на Теодору. Может, оно и к лучшему, меньше вопросов… А у распахнутой входной двери и правда мялся Олли. — Ты не вовремя, вот вообще. — Феникс заболел. — Теодора привалилась к стене, обхватывая себя руками. Начало знобить. — Пусть леденцов пососёт. — Он… Не так заболел. Плохо. Он тебя зовёт. — Олли медленно покачал головой. Теодора, наконец, смогла сфокусироваться на его лице. Оно было странного цвета. Какое-то землистое, с чернотой, расплывшейся вокруг глубоко запавших глаз. У неё засосало под ложечкой. — Олли, ты чего… Чего с тобой?.. Вместо ответа Олли рухнул, прямо на Теодору, и та едва успела его подхватить под мышки, чуть не заорав от боли, молнией пронзившей позвоночник.