Молния-позвоночник

виток 3 Милли орёт. Милли орёт так, что закладывает уши. — А-смешно-а-смешно-а-смешно! Если бы она просто орала, так нет же — трогает, лезет, тянет. Теодора наугад бьёт ногой в тяжёлом ботинке, попадает во что-то жёстко-мягко-пружинящее — рёбра? — ор переходит в визг, мысли тасуются игральными картами. точно должна быть здесь? Теодора пялится на стену жёлтого тумана, пытается задержать её воздухом. Если та доползёт до окопа, то… то… Она понятия не имеет что «то» — такого ещё не встречала. На той стороне трое, на этой — она одна, а недавно было двое, пока Милли, красотка Милли не уехала головой в гости к бабушке. Она обманула, в глаза смотрела и врала: «конечно, я заплатила ровно так же, как ты, я же не дурочка, платить за все эти штучки своим СОЗНАНИЕМ, у меня так болит шея, так же, как у тебя, ТЕОДОРА». Кровь хлещет носом, расходится вокруг губ, стекает по подбородку. Краем глаза Теодора видит солдат: смотрят то на неё, то на жёлтое месиво, и молятся то ей, то Всеблагим, вцепившись скрюченными пальцами в деревянную ствольную накладку винтовки. Туман ползёт, а с неба падают мёртвые птицы. — Да врежьте ей, чтоб в себя пришла! Врежьте! Никто не двигается. Кроме Милли. И тумана. Тупое затишье. Теодора не справляется. должна справиться с чем-то другим? что забыла? Справа выныривает ухляк, Теодора поворачивает голову, заставляет руки давить туман. Она уже почти не чувствует их и правую ногу. Ничего не блестит в солнечном свете, потому что нет солнечного света, вместо него жёлтый смрад, Теодора видит в руке ухляка длинное-тонкое-острое. Рука с шилом падает. Дрожь прошивает позвоночник: Теодора смотрит вниз, на лицо Милли, оно искажается и застывает, кроме рта, тот сухо интересуется, выплёскивая кровь: — Что ты опять здесь делаешь, Теодора? Туман движется, Теодора не понимает вопроса, орёт на ухляка, тот скалится кривыми зубами: — Эта своё отработала, продолжай! Живо! И время бежит ещё быстрее: в голове свистят концы разорвавшегося от натяжения каната, Теодору складывает от боли, она падает на колени, пытается снова поднять руки, но не выходит, даже видеть перестала — перед глазами только всполохи картинок. что-то другое неправильные картинки не окоп Туман вот-вот будет здесь, и Теодора никого не спасёт. Она приподнимается на коленях, вцепляется в руку солдатика и тянет его на себя изо всех сил, тот тоже кого-то тянет, двое падают на неё, нечем дышать, звёзды перед глазами. хоть кого-то ведь надо спасти, да? Прижатая к земле, Теодора удерживает купол, специально обходя ухляка, чтобы тот издох к Всеблагим, и смотрит в точки-зрачки Милли. Туман льётся в окоп, вне купола харкают кровью, кусками нутра. Всё кончается: Теодора почти умирает. виток 2 Милли орёт. Милли орёт так, что закладывает уши. — А-смешно-а-смешно-а-попробуй-остановиться! Если бы она просто орала, так нет же — трогает, лезет, тянет. Теодора наугад бьёт ногой в тяжёлом ботинке, попадает во что-то жёстко-мягко-пружинящее — рёбра? — ор переходит в визг, мысли тасуются игральными картами. зачем остановиться? Теодора пялится на стену жёлтого тумана, пытается задержать её воздухом. Если та доползёт до окопа, то… то… Она понятия не имеет, что «то» — такого ещё не встречала. На той стороне трое, на этой — она одна, а недавно было двое, пока Милли, красотка Милли не уехала головой в гости к бабушке. Она обманула, в глаза смотрела и врала: «подойти к ситуации с оСОЗНАНИЕМ, пора понять, где ты находишься, ТЕОДОРА». Кровь хлещет носом, расходится вокруг губ, стекает по подбородку. Краем глаза Теодора видит солдат: смотрят то на неё, то на жёлтое месиво, и молятся то ей, то Всеблагим, вцепившись скрюченными пальцами в деревянную ствольную накладку винтовки. Туман ползёт, а с неба падают мёртвые птицы. — Почему Милли это говорит?! Никто не двигается. Кроме Милли. И тумана. Тупое затишье. Теодора не справляется. откуда знает, что Милли должна говорить? Справа выныривает ухляк, Теодора поворачивает голову, заставляет руки давить туман. Она уже почти не чувствует их и правую ногу. Ничего не блестит в солнечном свете, потому что нет солнечного света, вместо него жёлтый смрад, Теодора видит в руке ухляка длинное-тонкое-острое. Рука с шилом падает. Дрожь прошивает позвоночник: Теодора смотрит вниз, на лицо Милли, оно искажается и застывает, кроме рта, тот сухо интересуется, выплёскивая кровь: — Теодора, ты помнишь, как ты сюда попала? Туман движется, Теодора не понимает вопроса, орёт на ухляка, тот скалится кривыми зубами: — Эта своё отработала, продолжай! Живо! И время бежит ещё быстрее: в голове свистят концы разорвавшегося от натяжения каната, Теодору складывает от боли, она падает на колени, пытается снова поднять руки, но не выходит, даже видеть перестала — перед глазами только всполохи картинок. уже было? Туман вот-вот будет здесь, и Теодора никого не спасёт. Она приподнимается на коленях, вцепляется в руку солдатика и тянет его на себя изо всех сил, тот тоже кого-то тянет, двое падают на нее, нечем дышать, звёзды перед глазами. кого надо спасти? Прижатая к земле, Теодора удерживает купол, специально обходя ухляка, чтобы тот издох к Всеблагим, и смотрит в точки-зрачки Милли. Туман льётся в окоп, вне купола харкают кровью, кусками нутра. Всё кончается: Теодора вспоминает лицо из кошмаров. виток 1 Милли орёт. Милли орёт так, что закладывает уши. — Так ты поняла, Теодора? Если бы она просто орала, так нет же — трогает, лезет, тянет. Теодора наугад бьёт ногой в тяжёлом ботинке, попадает во что-то жёстко-мягко-пружинящее — рёбра? — ор переходит в визг, мысли тасуются игральными картами. хотела спасти других, этих уже не Теодора пялится на стену жёлтого тумана, пытается задержать её воздухом. Если та доползёт до окопа, то… то… Она понятия не имеет, что «то» — такого ещё не встречала. На той стороне трое, на этой — она одна, а недавно было двое, пока Милли, красотка Милли не уехала головой в гости к бабушке. Она обманула, в глаза смотрела и врала: «интересные вещи могут происходить с оСОЗНАНИЕМ, ТЕОДОРА». Кровь хлещет носом, расходится вокруг губ, стекает по подбородку. Краем глаза Теодора видит солдат: смотрят то на неё, то на жёлтое месиво, и молятся то ей, то Всеблагим, вцепившись скрюченными пальцами в деревянную ствольную накладку винтовки. Туман ползёт, а с неба падают мёртвые птицы. — Почему тут нет крыш?.. И… Никто не двигается. Кроме Милли. И тумана. Тупое затишье. Теодора не справляется. на ф… феликс?.. Справа выныривает ухляк, Теодора поворачивает голову, заставляет себя давить туман руками, которых не чувствует. Не чувствует их и правую ногу. Ничего не блестит в солнечном свете, потому что нет солнечного света, вместо него жёлтый смрад, Теодора видит в руке ухляка длинное-тонкое-острое. Рука с шилом падает. Дрожь прошивает позвоночник: Теодора смотрит вниз, на лицо Милли, оно искажается и застывает, кроме рта, тот сухо интересуется, выплёскивая кровь: — Жаль, что наша новая встреча проходит вот так, не правда ли? Туман движется, Теодора не понимает вопрос, орёт на ухляка, тот скалится кривыми зубами: — Эта своё отработала, продолжай! Живо! И время бежит ещё быстрее: в голове свистят концы разорвавшегося от натяжения каната, Теодору складывает от боли, она падает на колени, пытается снова поднять руки, но не выходит, даже видеть перестала — перед глазами только всполохи картинок. когда это было? память сломалась? Туман вот-вот будет здесь, и Теодора никого не спасёт. Она приподнимается на коленях, вцепляется в руку солдатика и тянет его на себя изо всех сил, тот тоже кого-то тянет, двое падают на неё, нечем дышать, звёзды перед глазами. надо феникса спасти Прижатая к земле, Теодора удерживает купол, специально обходя ухляка, чтобы тот издох, и смотрит в точки-зрачки Милли. Милли начинает улыбаться. Всё кончается: Теодора встаёт. Мир застыл, но от этого не перестал быть пугающим… Тревожным… Пугающе-тревожным, прямо как стряпня у Феникса в пабе. Наверное, дело в деталях, оказывается, в памяти их сохранилось немного: лица солдат смазаны — никогда не хватало времени в них особенно вглядываться; крепость за спиной подернута дымкой — Теодора была в ней только раз, а так неделями жила в окопе, даже ботинки расшнуровывала только когда уже начинала бояться не срослись ли обмотки с кожей. Зато вот укреплённые брёвнышками стены окопов помнились в мельчайших подробностях. И рожа конгрегатора. О да, она была удивительно реальной, даже ссадина под глазом и та имелась. Теодора не стала отказывать себе в удовольствии — подошла поближе, сжала руку в кулак, замахнулась… и замерла. Пальцы и плечо двигались очень странно. Легко. Суставы не чувствовались. И спина не болела. А голова с шеей так вообще… Хочешь вправо поверни, хочешь влево — ни щелчка, ни судороги! Она глупо хихикнула. Вот это да! Молодость! А колени-то — ого, интересно, а если присесть… — Рада тебе, Теодора. Оборачиваться не хотелось. Голос узнавался из тысячи, хотя голосом не был: это ночные шорохи приобрели очертания слов. — Ох, ну да. Перед ней стояла девочка, которую когда-то давно звали Милли. Близко посаженные глаза, подбородок клинышком. У Теодоры пересохло во рту, хотелось сглотнуть, но запрещала себе, боясь выдать волнение, просто стояла и смотрела на голову неМилли, которая была на редкость… обычной. И никаких крыльев бабочки за спиной. Когда маленькая Теодора увидела их за несколько минут до того, как в неё ударила первая молния, то чуть не захлебнулась слюнями восторга — настоящая фея! — А чего в этот раз ты такая… нормальная? НеМилли наклонила голову чуть вправо. Шило в шее ей как будто бы совершенно не мешало. Пространство, возрождённое памятью, пошло рябью, искажаясь и оставляя нетронутыми только неМилли и саму Теодору. — Хочешь иначе? Я могу. — Нет, спасибо, ещё с того раза не отошла. — Теодора зачем-то покашляла в кулак, хотя кашлять не хотелось, и отвела глаза в сторону. В стороне всё ещё угадывались тела мёртвых солдат и ухляка в красных штанах. Может, стоило заставить себя остаться рядом с ними, а не пытаться изображать из себя… Теодору.  — Всё случилось как случилось. — Нехорошо чужие мысли читать. — И утешать людей; бывает, что от этого они чувствуют себя беспомощными дурачками. Теодора почесала нос. — У тебя на лице всё написано. — НеМилли изобразила тяжёлый вздох. Она не моргала, и у неё была как будто бы не кожа, а клейстер, ещё пара секунд и стечёт, оголяя мышцы. Шило задёргалось из-за вздоха, как и глаз Теодоры. — Каждый выбирает ту цену, которую думает, что способен вынести. Всё это было очень неприятно. Особенно неприятными были всплывающие трупами воспоминания — совсем старые, замшелые, времен платьев и игр среди ив. Зачем она хотела стать магом — только Всеблагим известно. Хотелось, наверное, превзойти себя, хотелось жить не калькой с жизни матери, а какой-то другой, прекрасной жизнью, в которой она хоть что-то из себя представляет. Амбиции. — Надо было выбрать, чтобы за меня конгрегаторы страдали, вот смеху было бы. — Твой брат конгрегатор. — Да, я в курсе, спасибо. — Глаза закатились сами собой. Уж и помечтать нельзя. В прошлый раз Теодора Её звала, а в этот? Память отказывала, последний момент из реальности спрятался под взвесь из ила. Она ударила себя молнией… Вроде бы. — Зачем ты пришла? — С большой силой, Теодора, приходит большая ответственность. — Какая-то странная ироничная нотка проскочила в симфонии зубодробительного пафоса. — Эм… В смысле, я, что… — Это я про себя. Я за тебя ответственна. Ты слишком долго выпутывалась, я должна была помочь. Мне не хочется, чтобы ты стала ближе к земле. Теодора едва сдержала рвущийся на волю уморительный каламбур: такими темпами скоро будет не ближе к земле, а прямо вот в ней родимой. — Должна? — Ты в каком-то смысле мой ребёнок. — А Милли? Ей чего тогда не помогла? — Если бы Милли сказала правду, если бы сказала, чем на самом деле заплатила за способности, Теодора не стала бы требовать так много… — Когда я пришла, она не смогла меня услышать. Слишком поздно. — Милли действительно все знала лучше всех. Или ей хотелось так думать. — Но сейчас она вновь моя не родившаяся часть, и в этом… Теодора прервала её, замотав головой, размеренный голос усыплял и путал мысли: — Лучше скажи, где… — Выход там же, где и вход. — Чего? — Я не навигатор, Теодора, всего хорошего, до новых встреч. — Чего?! Причём тут навигаторы, они ж не на корабле! Тело Милли упало с древесным треском. Она ушла. Прямо как тогда, но без пустоты, жрущей нутро. Может, потому, что в этот раз Теодора и не умирала: есть — нет — есть, и самое разочаровывающее, в моменте «нет» Всеблагих не наблюдалось. Там вообще ничего не наблюдалось. Выход где вход, выход где вход… Теодора наклонилась, перевернула Милли на спину, последний раз посмотрела в глаза своей памяти, ничего нового там не увидела, выдернула шило из чужой шеи и с размаху всадила в свою.

* * *

Феникс совсем молодой, у него от ярости дрожат пальцы и пропасть вместо зрачков. Он смотрит Теодоре прямо в глаза, не понимая, что это она, и орёт на смутно знакомом языке. Теодора хочет пошевелиться, но не получается, чужое тело не отдает контроль. Как у Неё вышло?.. Между Теодорой и Фениксом лежит девушка. Естественно мертвая, сегодня никуда без девичьих трупов, спорим, и у Олли завалилась в памяти парочка?.. Удивительно только, как она на Теодору похожа: тот же овал лица и разрез подёрнутых смертью глаз. Феникс пытается девушку разбудить, трясёт за плечи, бьёт по щекам, отказываясь понимать, что всё кончено — под грудью торчит дага с удивительной, маняще прекрасной гардой - растительный орнамент облеплен кровью. Тело, в котором застряла Теодора, убивало девушку уже раз пять, при этом единственное, что она сама могла делать — неистово заходиться портовой бранью внутри чужой головы. — Тодос тус пекадос, кастигадос! — голос тела мужской, хриплый и завистливый. Теодора чувствует удовольствие, с которым слова растекаются по языку. Что ж случилось-то у них? Феникс вскакивает, выдёргивает из раны дагу. Только не снова! Теодора напрягается, аж мозги заклинивает — точно знает, куда придётся удар. И в этот раз получается увернуться, качнувшись вправо: лезвие чиркает по куртке, а не впивается в плоть. — Харе! Перестань! Это я! Феникс замирает. С лезвия даги срывается капля крови. — Тео… Пауза затягивается, у Теодоры сдают нервы: перед глазами появляется убогая собака на трёх лапках, которую притащил Эббот домой и назвал Тео. Назло. Самая изощрённые месть, которую мог сотворить детский мозг. — …дора! Теодора! Я не… — Собака. Да, это ты. — Он растерян, смотрит на свои руки, дага выскальзывает из пальцев и вонзается в деревянный пол. А ещё Феникс не оборачивается, как будто боится снова увидеть труп, через который только что перешагнул. Во всех смыслах. — Почему ты здесь вот так? — Смерил её взглядом, снизу-вверх, и дёрнул уголком рта. Внешность Теодоры сейчас явно не располагала к непринужденной беседе. — Я маг, если ты ещё не заметил, где хочу, там и появляюсь. Давай быстренько закончим с этой штукой, — захотелось добавить, что её, может быть, уже вздёргивают на дыбе, но сдержалась — и так времени нет. — Воткни себе дагу между третьим и четвёртым ребром слева. Нас выбросит. Феникс приподнял правую бровь. Надо же, такой молодой, а уже такой скептичный. Может, это врождённый талант?.. Пока Феникс наклонялся за дагой, Теодора старалась отогнать от себя непрошенные, но очень правдивые мысли: скорее всего, это их последняя встреча, и надо бы запомнить Феникса получше, чтобы потом вспоминать в подземельях Конгрегации Доктрины, мать её за ногу, Магии. Никакая Она не поможет — Теодора сама сделала выбор. И вот-вот придёт пора платить по счетам.