Молния-позвоночник

— Упёртая баба! — Феникс рванул с шеи амулет, швырнул его в стену. Тот звякнул от удара, раскрылся, но этого Фениксу показалось мало — подошёл и наступил со всей силой каблуком, впечатывая обломки в мостовую. Всё равно одноразовый. — Не нашёл? — отлепившись от стены, Олли вышел на скудный свет — на улице уже зажгли фонари, но проулок всё равно тонул в тенях. Феникс присел на корточки и начал медленно опускать крышку люка, стараясь, чтобы она не отдавила ему в последний момент пальцы. Металл ухнул, крышка захлопнулась, и Феникс мысом сапога накидал на неё сверху вонючее нечто. Знало о люке два с половиной человека, включая Олли. Когда количество сведущих увеличивалось, старожилы отправляли лишних купаться в сточных водах. — Нашел, её чем-то накачали, она меня не узнала, — Феникс провел пальцами по бороздам, которые остались на щеке от ногтей Теодоры. Кровоточат. Надо было её вырубить. Но если бы он её вырубил, как объяснять встречным-поперечным ухлякам, куда бежит с заключенной на плече?.. Амулет маскировки, который Феникс достал лет пять назад путём мутных махинаций у самих же конгрегаторов, на них обоих точно не сработал бы. Бы. Феникс любое «бы» люто ненавидел даже сильнее, чем сейчас ненавидел Теодору. Пилила-пилила сук, на котором сидела, и — о, чудо — перепилила. Не баба, а осёл. И он осёл, зачем отправил Олли к ней, надо было патефон завести и ждать… — И что теперь? — А я, ёп, знаю, что теперь! — Феникс сплюнул под ноги. Как её оттуда вытащить? Олли пожал плечами и принялся сворачивать самокрутку прямо навесу. Помощничек что надо, двадцать лет знакомы, девятнадцать из них он только и делает, что плечами пожимает. — А она ничего путного не говорила? — Чтобы Дин передал папе про тайник. Амулеты какие-то, поди, сама навертела… Он почесал отрастающую бороду. Дерьмовость ситуации борода, которая, вопреки надеждам, росла весьма клочковато, не скрасила. Даже не к кому обратиться: за пабом следят конгрегаторы, видать, его возвращения ждут, а парни залегли на дно. — Ну пойдём передадим, вдруг это что-то важное. Раздался треск ниток. Это Феникс с остервенением засунул руки в карманы и сжал кулаки, чтобы не разораться в голос. Олли часто предлагал толковые схемы, когда брал себе за труд раскрыть рот. Но, похоже, не в этот раз. — Её брат конгрегатор. Мы пойдём к конгрегатору и скажем, что были у конгрегаторов, отличный план, давай, ещё наваливай. — А кто он больше — брат или конгрегатор? — выражение лица у Олли было странным, с таким бы в парламенте заседать: озабоченное до неприличия. — Это навроде: что раньше было, курица или яйцо? — Нет. Феникс потёр глаза, он не спал уже второй день.

* * *

— Я один пойду. Первый час ночи, пустая улица, если не считать басовито храпящего на козлах извозчика. Открыт только магазинчик с табачкой, но они всегда открыты — курево почему-то чаще всего заканчивается ночью. За булками в потьмах никто не побежит… Хотя от виржки Феникс бы сейчас не отказался. Олли кивнул. Дом Теодоры выглядел добротно. Кирпичный. Кованые перила. Три окна заложены, чтобы избежать налога. Феникс понятия не имел, какого рожна он сейчас глазеет на всю эту красотищу. Его томило нехорошее предчувствие, оно лежало в желудке наковальней и верещало о том, что наступает конец конца. Верещащая наковальня. Он уже съехал головой с крыши или пока в процессе? — Если скоро не вернусь — сматывайся. Сказал и поплёлся к двери. Постучал дверным молотком. Посмотрел вправо, влево, поёжился: тёплая куртка осталась в пабе, а весна в Нодлоне пробирает влажностью до костей… Из окна соседнего дома на Феникса пялилась старушка. Феникс показал ей кое-что на пальцах, и старушка сперва возмущённо открыла рот, а потом внезапно пропала — Феникс решил, что она бахнулась в обморок, и удовлетворённо хмыкнул. Дверь распахнулась с такой силой, как если бы её хотели сорвать с петель. В проёме стоял мальчик. Выглядел мальчик так, будто только вырвался из кулачной драки — рубашка выбилась из штанов, на скуле ссадины, только подбитого глаза и не хватало. Сестра оттаскала бы за такой наряд за волосы… Сестра… А, ладно… Сраное проклятье, столько лет умудрялся обходить это в памяти стороной, а теперь снова — на, жри, не обляпайся. — Ты за главного? Мальчик, Феникс вспомнил его, тот самый племянник, Дин, орнул во всю мощь лёгких: — А то! Из глубины дома тут же раздались женские крики, Дин сник, шмыгнул носом и скрылся в глубине дома. Просто блеск. Феникс замер, как дурак, не понимая: ему тут потолкаться или всё же зайти. В открытую дверь виднелась прихожая: детская коляска, деревянный щит, меч, булава, вешалка с куртками и пальто всех сезонов перекошенная на правую сторону. Непонятно, как Теодора живёт в таком дурдоме. Феникс лет пять назад предлагал ей переехать в паб, на что получил даже не «хе-хе-хе-хе», а просто «хе». Может, боялась, что заставит полы драить и всё такое? А может, Теодоре тут нравилось… Нравится. Она ж не померла. Феникс зажмурился, чёрное под веками расчертилось белыми линиями, а когда открыл глаза, в коридоре стоял мужчина и кутался в потёртый халат. То ли дырки прячет, то ли волнуется… Эббот. Да, точно. Это он, семейное сходство налицо, точнее, на лице, даже вечная страдань в глазах, и та на месте. Эббот открыл рот, Феникс открыл рот, все открыли рты, но тут лицо Эббота вытянулось от удивления, и он беспардонно втащил Феникса за рукав куртки в дом. Феникс не сопротивлялся, ну, как не сопротивлялся — сперва хотел сломать руку по привычке, но мысль, что Теодора будет недовольна, приглушила порыв. — Вас ищут, — Эббот сказал это таким доверительным шёпотом, что Феникс перешёл на точно такой же. — Да, я знаю. — Зачем вы пришли? — Потрещать. Лицо Эббота снова вытянулось. У них что, в семье лошади были? — О чём? Феникс перевёл взгляд Эбботу за спину. На лестничной площадке второго этажа было собрание — он вполне ясно различал силуэты. Силуэты толкали друг друга под локти и шикали. Эббот тоже шикнул: — Пойдёмте на задний двор. Они прошли через комнату, в которой, судя по всему, был обустроены пиратский форт — стулья, накрытые простынёй, — и неожиданно выдраенную кухню. В пабе у Феникса такой отродясь не было, единственное, чего он смог добиться от повара — не класть еду с пола в тарелки. А вот задний двор был таинственно тёмен и завален барахлом. Если бы у Феникса был задний двор, он бы поставил туда два кресла, один стол, и всех, кто пытался протащить ещё хоть что-нибудь, пристреливал на подходах. — Что произошло, расскажите. — У Эббота глаза как у Теодоры: большие и почти чёрные. Красивые глаза, Феникс понял, что очень давно в них не смотрел, потому что гляделки с Теодорой всегда плохо заканчивались: у него внутри что-то размякало, и от этого он начинал улыбаться как душевнобольной. — А вы не при делах, что ли? — Нет, у меня нет допуска, сказали, что претензий нет, и дали отгул. — О как. Её загребли за молнии. — Она хотела кого-то убить? — Не знаю, она вытащила меня из проклятия, зачем молнии я не знаю. Эббот задумался, пнул горшок с увядшим ещё в прошлом веке цветком. Из дома донеслись горестные крики. Судя по всему, Дин попытался сбежать через окно, чтобы подслушать разговор, но был пойман матерью. Эббот был закалённым отцом — сделал вид, что никаких криков не слышал. — Нарушение предписаний безопасности… Это не смертельно, в итоге, думаю… — В итоге она сидит в вашем домике радости на Дженкинс-роуд, обдолбанная. — Это плохо. — Да ладно… — Феникс так долго тянул «а», что аж дыхалку сбил. Но вокальные упражнения остались незамеченными: Эббот уставился в землю и сбивчиво говорил сам с собой, Феникс едва-едва разбирал слова: — Если так, то плохо, очень плохо, если в ход пустили тоталин, её выпускать никто не будет, никуда больше, никогда, будут пробовать снова, снова… Эббот таинственно замолчал и выпучил глаза. — Что пробовать? — Разговорить, тоталин плохо работает на магах, почему пока… — Пока что? — Она не расскажет, что с ней произошло в момент становления магом. Понимаете, конгрегация пытается повторить становление в экспериментальной среде, чтобы… Феникс начал заводиться, с трудом проглотил раздражение и внезапно решил, что слишком много чести выкать какому-то конгрегатору, пусть тот и брат Теодоры: — Слушай, дружище, я тебе честно скажу. Мне насрать на вашу среду и на четверг тоже. Ты можешь её оттуда вытащить? — Нет. Это курируют люди, к которым у меня нет доступа. Доступ, курируют, экспериментальная среда — от этого птичьего языка у Феникса натурально стала трещать башка. Хотя, может, она стала трещать от расстройства, а не от сложных слов. Несмотря на пропасть недосказанности в целые десять лет, перспектива остаться без Теодоры не была ни захватывающей, ни заманчивой — никакой она не была. Феникс сглотнул, потёр глаза, избегая смотреть на Эббота, но замечая, что Эббот тоже избегает смотреть на него. Их обоих очень заинтересовала засохшая палка в горшке. — Ладно. Она просила передать, что у неё в комнате тайник. Пошли. Поглядим хоть. Феникс отметил про себя, что Эббот не спросил, откуда Феникс вызнал подробности про то, в каком Теодора сейчас состоянии. Шибко, видать, умный для таких вопросов.

* * *

Комната всё так же походила на чулан. Чулан с акварельками на стенах. Интересно, это сама Теодора нарисовала или родня? Море, пляж… Слишком романтично для Теодоры, кто-то из племянничков, поди, расстарался для родной тетки. Постель была смята, а из-под кровати выдвинут сундук. Пустой. Феникс прошёл к столу, на это потребовалось аж два с половиной шага, и начал ворошить кучу бумаг. Старые газеты, несвязные заметки по работе, видимо, наброски отчётов, письма какой-то тетушке Мэгги. Никаких личных дневников с подробным описанием того, что произошло. Скукота. Феникс обернулся к Эбботу, тот почему-то остался стоять в дверях, теребя пояс халата. — Ты знаешь, где именно тайник? — Откуда?.. Она делала его и от меня в том числе. Феникс прошёлся по комнате ещё раз. Под подошвами ботинок хрустело печенье. Любовь к порядку никогда не относилась к сильным сторонам Теодоры. Но и сладкое она не любила, между мясом и сдобой всегда выбирала… мясо, потому что сдобу сжирал он сам. Одна из досок скрипнула, Феникс ещё раз наступил на неё — пружинит. — Вот здесь. Он снова отошёл к столу, шарясь в стопках бумаг. Ну как же Теодора без… — Тайник магический, надо, наверное… Ножа для бумаг. У Рода похожий торчал из глазницы. Ну туда ему, засранцу, и дорога. Феникс присел и начал сосредоточенно портить чужой пол, вбивая нож в зазор между досками, чтобы воспользоваться им как рычагом. Дерево натужно трещало. Он надавил ещё, наваливаясь всем весом, и фрагмент доски с визгом вылетел. На самом деле шанс, что в тайнике спрятан смертоносный сюрпризик, был довольно высок, но, зная Теодору, Феникс решил, что в своём доме она бы такого делать не стала — мелкая любознательная родня по имени Дин могла бы остаться без кистей рук… Но нервишки всё равно взыграли, впрочем, Эбботу об этом знать было не обязательно — Феникс с перекошенной улыбочкой выдавил из себя пренебрежительное: — Магия-шмагия… — и наклонился, тут же столкнувшись лбами с Эбботом, который моментом прискакал к тайнику, как собака к начке. Феникс вынул разобранный амулет, помянул Теодору по матери, тут же вспомнил, что у Эббота мать ровно та же, что и у Теодоры, но никак неловкость не исправил. На задней стороне крышки чётко поступало клеймо конгрегации. Феникс поднял глаза. Эббот выглядел странно, будто нашёл клад и тут же потерял его спьяну. — Это ваше конгрегаторское барахло? — Да, похоже на то. Но начинка кустарная. — Так вот что она имела в виду… — Феникс с ненавистью уставился на амулет, будто то был не амулет вовсе, а источник мирового зла. Точнее даже не мирового, а его персонального фениксовского зла. — В каком плане?.. Феникс крякнул, посмотрел на Эббота, выругался. Потом сел на пол, скрестив ноги, и принялся вертеть в руках амулет. Рассказать, не рассказать? Эббот казался ему вменяемым. Но когда кажется, надо себя знамением осенять, а не выбалтывать всё подряд. — Мы склад обнесли. Она заглянула в мешок, увидела амулеты типа этого и начала говорить, что нам это всё аукнется. — Получается, что и правда аукнулось. — Эббот задумчиво пожевал нижнюю губу. — А где она этот взяла, не говорила? — Нет. Но это был склад речной полиции. Видимо, на работе. — Контрабанда, значит, я прав. Эббот тоже сел на пол и, судя по сосредоточенному выражению лица, усиленно что-то думал. Феникс уже ничего не думал, у него слипались глаза, но он всё равно пытался держать их открытыми, и от этого комната двоилась. Ещё жрать хотелось. — А кто тебя нанял? — Не знаю, промежуточные звенья уже у Всеблагих… — В Речной полиции есть конгрегатор. Феникс едва сдержался, чтобы не закатить глаза. — И что? — Он мог сбывать списанные болванки, это же самое дорогое, а потом получать амулеты и сбывать их на чёрном рынке. Прибыльное дело. — И дальше чего? Какая разница, чьи это амулеты? — А такая, что если они действительно того конгрегатора, то я смогу попробовать повернуть дело… в другую сторону, — Эббот улыбнулся, нехорошо так, мстительно, Феникс настрой оценил, немного взбодрился и даже попытался собрать растекающиеся мысли в кучу. — В какую? — Я же сказал, в другую. — Я видел, как за Теодорой следил мужик, она говорила, что он из ухляков, — Феникс запнулся, но Эббот даже бровью не повёл. — Тоже в речной полиции служит, кстати. — Думаю, нам стоит с ним поговорить, — он так резко вскочил, что Феникса от чужой энергичности замутило. Голова была лёгкой и звонкой, казалось, если по ней постучать, звук будет как у чугунка. — Мне нужно что-то весомее амулета. Если это и правда контрабанда, то она идёт из Янцарфи, как и вся контрабанда, но доказать причастность конгрегатора — проблема… — Эббот снова задумался, а потом скривился, как от зубной боли. — Можно, конечно, покопаться непосредственно в бумажках конгрегации, но не хотелось бы внимания… — Лады, приду утром и пойдём за рыжим. — Он поднялся с пола и зевнул так широко, что уши заложило на секунду. Нехотя, следом встал Эббот. — Оставайся. — У меня там друг на улице мёрзнет… Да и где мы тут… — Так оставайся в комнате Теодоры, ты же тут не первый раз оставаться будешь, — Эббот кисло улыбнулся. А Фениксу стало не по себе, всё же разговоры с братьями остаются разговорами с братьями, даже если тебе уже сорок и у тебя свой паб.

* * *

Иногда Фениксу казалось, что вся жизнь его проходит в проулках. А потом он понимал, что ему это не казалось, и горестно вздыхал. — А Феникс — это кличка? Феникс приподнял от удивления брови, но никто этого не увидел. Народ по Уоллинг-стрит, конечно, так и сновал — начало рабочего дня как-никак, но в их вонючий угол никто не смотрел, тем более выступ дома очень удачно скрывал даже от потенциально любопытных. — Нет, фамилия. Кто в своем уме станет брать такую кличку? Народ же дурной, проверять станет, восстанет он из пепла или нет. — Думаю, если всё пройдет, как я планирую, тебе стоит сделать Теодоре предложение. Феникс аж обернулся. Судя по выражению лица, каменного, как кладка дома, Эббот не шутил. — Слушай, ты б заканчивал коней седлать. Вместо ответа раздалось сопение. Они уже второй час торчали в этой крысиной норе, наблюдая за входом в здание речной полиции, атмосфера сотрудничества становилась всё более невыносимой, а рыжий гаденыш всё не появлялся. Олли стоял на другой стороне улицы и делал вид, что читает газету. Если всё сорвётся, и рыжий решит сделать ноги, Олли должен будет попробовать изловить засранца. Только вот подходящих засранцев всё не наблюдалось. Может, не его смена? — Ну, что, идёт? — Я скажу, если идёт, лады? В толпе мелькнула рыжая шевелюра. Феникс дёрнулся, дёрнул Эббота за локоть и выпихнул его в толпу. — Вали! Эббот быстро начал валить, а Феникс коротко и матерно помолился, чтобы тот справился. На первый взгляд дело было нехитрым — надо всего лишь подманить рыжего к проулку. Рыжий наверняка знает Эббота в лицо, как и Феникса, но Эббота хотя бы никто с собаками не ищет. Феникс, уйдя в тень, наблюдал за беседой. Эббот улыбался, сдержанно махал руками, показывая в сторону проулка. Рыжий руками не махал, но его спина выражала сильное беспокойство, вон как складки у фирменного пальто залегли. Олли постучал по запястью, Феникс показал ему два пальца — ещё пару минут можно и подождать. Что он ему там заливает, интересно… Наконец вроде бы пошли в нужную сторону. Феникс распластался по стене дома, стараясь сделаться невидимым без амулета. И как только рыжий с ним поравнялся, врезал ему под колени, а потом добавил, схватив за волосы и впечатав башкой в мостовую. Рыжий немного постоял на четвереньках и рухнул. — Молодец, Эббот, в тебе скрыто множество талантов. Эббот в ответ улыбнулся с кровожадностью, неожиданной даже для конгрегатора.