Осколки

      Джей проснулся как обычно — не было и шести. Голова была еще затуманена алкоголем, сердце тянуло, дыхание подорвано пережитой истерикой. Он взглянул в темное еще окно и зарылся в мягкую подушку. Один из углов был мокрым, похоже, во сне он тоже плакал. Джей пошевелил ногой и застонал, когда пластырь, зацепившись за простынь, слегка отошел. Пластырь?       Он откинул одеяло — ступни и правда были залеплены белыми прямоугольниками. Осторожно переставляя ноги, Джей спустился на первый этаж, в библиотеку. В ней было прохладнее, чем в других комнатах, и он набросил на себя забытый в кресле плед. Здесь было много книг, но и тут Джей вдруг почувствовал себя бесконечно одиноким. Полки не манили его как раньше, они просто были пыльными ящиками с бумагой.       Развернувшись, он вышел во двор и двинулся к оранжерее. В той ее части, где росли папоротники и пахло влажной землей, Джей опустился на плетеный стул.       Как и многие люди, он не знал, что такое смерть. Он видел ее постоянно, но не знал, что это, пока она не пришла за стариком, который, должен был пережить и второй конец света. Джею казалось, что он просто уехал, не попрощавшись.       На колено ему села черная бабочка, поводила крыльями, отдыхая, и вновь порхнула вверх. — Я знал, что найду тебя тут, — проговорил Альва, приближаясь. — Иво приготовил завтрак… Или мне лучше уйти? — Нет, не нужно. Давай сегодня сделаем вид, будто ничего не случилось? Как будто я у тебя в гостях. Хорошо?       В целом Альве даже удалось сделать этот день обычным, хотя Джей ни на минуту не забывал, по какой причине он находится в огромном доме с пятнадцатью гостевыми комнатами.       Они сыграли пару раз в шахматы, послушали старые граммофонные пластинки, и Альва даже прочитал вслух один из детективов Чейза, баюкая своим размеренным глубоким голосом.       Вечером снова загорелся огонь в камине, и Джей сам попросил налить вина до краев. — Ты уверен? — спросил Альва, но просьбу выполнил. — Не хочу ничего чувствовать, — признался Джей. — Если бы меня можно было выключить на пару недель, или лет, я бы что угодно отдал.       Альва молча смотрел, как пустеет бокал. Холодное вино грело, расползаясь по венам, и опьянение наступило незаметно. Джею, который пил неразбавленный алкоголь второй раз в жизни, хватило и одного полного бокала.       Разумеется, смотря на него такими внезапно оттаявшими синими глазами, Альва ждал, когда он сам подойдет и опустится на его колени. Он знал, что Джей, устроив руки на его плечах, потянется за поцелуем. — Давай представим, что ничего нет вокруг, — дыша в его губы, сказал Джей. — Нет этого мира, смерти, льда, конца света. Бога и дьявола нет. Ничего нет. Есть только мы, два человека, которые оба нуждаются в понимании и капле тепла. И если ты можешь дать мне ее, то дай сейчас. Потому что «потом» может и не быть.       Наверное, Альва понял, что он имел в виду, убрал руки из-под его свитера и, просто удерживая за бедра, коснулся его губ гораздо нежнее, чем он мог представить. За окнами выла метель, но в камине потрескивали поленья и тепло растекалось по телу Джея, заставляя его дышать глубже и зарываться ослабевшими пальцами в шелковистые пепельные волосы. Он чувствовал, что Альва тоже поддался этому теплу, поглаживая изгиб его позвоночника и задерживаясь на выступающих ребрах.       Раньше Джей не задумывался о том, что поцелуи могут быть приятны настолько, что их не хотелось бы прерывать. Он не раз видел на улицах совокупляющихся мужчин и женщин, зажимающих друг друга пьяниц у кабаков, но никогда не видел, как люди ласкали бы друг друга. Изучали тело кончиками пальцев, кожей, языком.       Недаром в монастыре запрещались близкие отношения и почитался аскетизм — очень легко было подсесть на это удовольствие, которое способно было туманить голову и прогонять мысли.       Альва обвел языком его нижнюю губу и отстранился. — Продолжать, конечно, ты не станешь — сказал он уверенно. — Хочешь, я просто останусь с тобой до утра?       Джей кивнул. Он с трудом мог вспомнить, как добрался до кровати. Альва, отогнув одеяло и вытянув ноги, привлек его к себе. Только ощутив обнаженным бедром гладкость шелка, Джей понял, что лежит в его собственной постели. Это было невыносимо сладкое ощущение: лежать на шелковых простынях и вдыхать аромат возбужденного мужского тела. — Я больше не приду к тебе, — сказал Джей. — Я ведь теперь буду один заниматься всей этой… дрянью. Настоятелем станет Зольф, но помочь мне с одержимыми некому. Их с каждым днем все больше. Нужно быть чистым и морально, и физически, а с тобой я пойду на дно. И уже никому не смогу помочь.       Альва хмыкнул. — Спасибо за честность, — произнес он. — Только ты все равно вернешься. Потому что твоя сила не зависит от чистоты помыслов. Она стихийна, как природа… Да и я могу ждать долго.       Джей опустил руку, задевая возвышение в районе его ширинки. Альва выругался сквозь зубы. — Не уверен, что долго, — сказал Джей.       Он снова вернул руку на его грудь. — Я даже не уверен, что ты мне нравишься как человек, — продолжал Джей. — С тобой интересно, но я не знаю, кто ты. Совсем не знаю. — Я понял. Ты хочешь сказать, что если бы другой или другая в нужное время уделили бы тебе необходимое внимание, то ты бы сейчас был на этом месте с другим человеком, так? — предположил Альва. — И все же именно я лежу с тобой в одной постели, хотя должен уже давно лежать у тебя между ног. Разве есть разница в том, кто я есть на самом деле, если только с тобой я настоящий? — Похоже на признание. — Возможно. Но я тоже не уверен, что ты мне нравишься как человек.       Уснуть так и не удалось. Когда за окнами разгорелся рассвет, Джей оделся и вышел. Альва пришел позже, отстоял мессу и незаметно удалился, положив на гроб четыре желтых орхидеи. Верхняя часть гроба, там, где должна была быть голова, была закрыта резным покрывалом.       Не дождавшись, пока его засыпят комками мерзлой земли, Джей отошел и сел на скамью в отдалении. Рядом с Зольфом. — Он прожил достойную жизнь и отдал ее в борьбе за наш покой, — вздохнув, проговорил тот. — Упокой господь его душу.       Джей поморщился. — Борьба предполагает действия. А когда тебя ведут на заклание, как жертвенное животное, это… — он замялся. — Я даже не знаю, как это назвать. Бессмысленная смерть. И что толку, что он всю жизнь боролся со злом во имя господа, если он допустил такую его смерть? Не защитил? Или хотя бы не облегчил страдания? Ему ведь голову отрезали. — Пути господни… — Ерунда. Ему просто плевать на нас. Этот мир давно умер, а мы еще держимся на плаву в камере тонущего корабля.       Зольф повернулся и успокаивающе коснулся его плеча. — У многих такая реакция на смерть, — сказал он. — Со временем ты поймешь, что все, что происходит, имеет смысл. Смерть, как и жизнь Моруса, не была напрасной. Только господь знает, как все обернется.       Джей, стряхнув его руку, поднялся и зашагал к монастырю. Двор уже не встречал его тишиной — невесть откуда в город прилетели огромные стаи ворон, которые кричали и раскачивались на ветках, словно бранясь на прохожих. Питались они отбросами с помоек.       Когда Джей взялся за ручку двери, чтобы войти, одна из птиц уронила из клюва кусок льда, немедленно упавший ему за шиворот. Джей поднял голову и нашел ее глазами: раскачиваясь на ветке, как на качелях, ворона смеялась своим птичьим хриплым карканьем.