Секреты

[4 июля 2011 года] Месяцы, предшествовавшие гастролям Linkin Park по Европе, оказались для Майка насыщенными. После ссоры с Анной он старался свести время, проведенное в студии с Честером, к минимуму, несмотря на постоянное желание видеться с ним, которое не оставляло его. В конце концов, у группы действительно уже имелись идеи для следующего проекта, и работа и впрямь могла бы стать оправданием для совместного времяпрепровождения Майка и Честера: дни, проведенные в студии за бренчанием на гитаре, набрасыванием текстов, смехом и разговорами в перерывах между написанием песен, которое могло ни к чему и не привести. Вместе с невозможностью создавать музыку пришло беспокойство, избавиться от которого можно было только с помощью творчества, и Майк проводил те часы, которые мог бы провести в студии, за рисованием. Что именно рисовать, не имело значения: единственно важным был сам факт, что у него имелась возможность каким-то образом выпускать из себя мысли и чувства. Утренние часы после того, как Аби ложилась спать, он проводил с кисточкой в руках, и поводов для ссор с Анной не было: ведь рисовал он в одиночку. По мере приближения лета Майк начал учить Отиса плавать, и было здорово видеть, как быстро он схватывал все его инструкции. В такие дни, когда Анна держала Аби на руках и наблюдала за тем, как муж и сын плещутся в воде, Честер, как казалось им обоим, был где-то далеко-далеко. Майк снова полностью сосредоточился на семье, недели между окончанием американского тура и началом европейских гастролей проходили одна за другой, и тревоги, снедавшие Анну на праздновании дня рождения Честера, начали рассеиваться. Больше всего Майк скучал по Честеру по ночам, когда дети спали, в доме было прохладно и тихо, и он лежал в кровати, прижимая к себе Анну. Он не мог удержаться от того, чтобы снова и снова прокручивать в голове их дневную переписку, думать о том, что Честер написал, чем он рассмешил его в тот день. Он утыкался носом Анне в волосы и пытался заснуть, но неизменное беспокойство, из-за которого он рисовал по утрам, заставляло его выбираться из кровати и браться за альбом для набросков. Эти альбомы он прятал под прочими принадлежностями в своей изостудии, зная, что, если бы Анна наткнулась на любой из них, ему была бы обеспечена куча вопросов, на которые у него не нашлось бы ответов. Когда он не мог выкинуть Честера из головы, он доставал один из альбомов и сидел в углу, рисуя образы, приходившие ему на память. Иногда он рисовал до раннего утра, до тех пор, пока не избавлялся от всех мыслей, которые одолевали его разум, и тогда он мог забраться в постель и, наконец, заснуть. А иногда он вообще не ложился. Возвращаться на гастроли было куда проще, чем приезжать домой, и Майк начал ощущать, что раздваивается. А еще, по мере перехода от роди мужа и отца к роли друга и фронтмена, ему становилось все яснее, которая из двух версий собственной личности нравится ему больше. К роли какого именно Майка Шиноды он приспосабливался быстрее. Какой из двух образов жизни казался ему нормальным. Когда они отправились в Европу в июне, он взял с собой альбомы на тот случай, если его будет преследовать бессонница. И его не удивило, когда оказалось, что рисование нужно ему теперь не для того, чтобы заснуть, а для того, чтобы расслабиться перед тем, как лечь в постель. В те небольшие промежутки времени, что он проводил отдельно от Честера, когда тот занимался своими делами в своей комнате, Майк сидел в углу гостиничного номера и пытался прояснить мозги. В той части тура он заполнил рисунками целый альбом, и, когда стал паковать вещи и засунул его куда-то между джинсами и пижамными штанами, необходимость возвращения домой вновь навалилась на него. Возвращение к домашней жизни стало для него чем-то вроде замкнутого круга из чувства вины, нерешительности и страха, и он от этого устал. Он никак не мог принять тот факт, что влюблен одновременно в жену и лучшего друга. Все его воспитание противилось этой запутанной ситуации. Все эти мысли не отпускали Майка, пока группа готовилась к концерту в Лондоне, последнему шоу в Европе. Казалось, что их путешествие только начинается, но спустя три недели и пятнадцать концертов настала пора возвращаться домой. Они с Честером хорошо знали и любили Лондон, и в тот вечер, когда все они встретились перед выступлением, город привел их в некое сентиментальное настроение. Дэйв начал произносить свою молитву, и Майк прикрыл глаза и склонил голову. То, что в кругу они с Честером стояли рядом, было необычным: они приобняли друг друга, и Майк чувствовал, как Честер мягко поглаживает волосы у него на затылке, как будто это было чем-то само собой разумеющимся. Подобные нежные прикосновения они позволяли себе только наедине, в гостиничном номере, и ни у одного из них не хватало смелости на то, чтобы демонстрировать свою близость перед товарищами по группе. Но по какой-то причине в тот вечер, последний вечер перед возвращением домой, Честер не придерживался правил. Тогда Майк воспользовался возможностью и провел кончиками пальцев по волосам Честера, которые снова немного отросли и начали мягко завиваться, до той черты, где начиналась нежная кожа шеи. Не открывая глаз, он услышал, как Честер задышал тяжелее, и задался вопросом, была ли тому причиной его ласка или волнение перед последним концертом европейского тура. Парни расцепили круг, до концерта оставалось всего несколько минут, перед выходом на сцену воцарилась суматоха, и Майку не представилось шанса взглянуть Честеру в глаза, чтобы понять, что же случилось, пока они стояли в кругу. Нужно было максимально сосредоточиться на деле, хоть Майк и смаковал каждый звук, слетавший с честеровских губ, каждое прикосновение его ладони. Некогда было спрашивать о том, что значили эти прикосновения, и Майк решил, что, наверное, это к лучшему. О некоторых вещах лучше не говорить, если его чувства к Честеру невзаимны, если он просто слишком сильно вдумывается в его обычное поведение и приписывает ложные значения всему тому, что они с ним проделывали на протяжении всей карьеры. Лучше будет, если эти личные моменты так и останутся в раздевалке, в вэне, номере отеля. Концерт пролетел на одном дыхании, и вот уже Майк очутился за сценой, готовясь к энкору и наблюдая за тем, как Честер вытирает пот полотенцем, а потом тянется за водой. Майк отвернулся, чтобы не видеть его обнаженную грудь, хоть и наблюдал ее сотни раз за карьеру группы, но тем вечером все казалось другим. С того момента, как они стояли в кругу, в нем бурлило какое-то чувство, и Майку нужно было время, чтобы перевести дух. Особенно учитывая, с какой песни они собирались начинать энкор… Майку необходимо было прояснить мысли. Он улыбнулся, когда Честер, проскакивая мимо него на сцену, коснулся его плечом. Это были те самые мелочи, «случайные» прикосновения, которые так много говорили Майку, когда он позволял себе размечаться. Тот самый физический контакт, которого не возникало с другими парнями, по крайней мере, столь часто и непринужденно. Когда Майк вышел на сцену и забрался на возвышение, все еще ощущая, как у него спирает дыхание одновременно от того, что шоу подходит к концу, и от электрического тока, который будто пробежался по нему от прикосновения Честера, тот уже обращался к зрителям. Майк блуждал взглядом по спине вокалиста и задавался вопросом, зачем, ради всего святого, он надел футболку, ведь Майк знал, что ему жарко и он весь в поту. Ткань облепила его спину и бока, и Майку это показалось притягательным… слишком притягательным. - Большое спасибо. Сейчас мы исполним кое-что особенное для вас, ребята. – Майк уселся, снова бросил взгляд на Честера, потом закрыл глаза и стал слушать, как Честер говорит зрителям о том, что они исполнят чужую песню, песню местной артистки. Оба они поправили свои ушные мониторы, Честер произносил свою речь, а Майк перебирал аккорды. – Надеюсь, мы исполним ее достойно, - завершил свое вступление Честер, обхватил ладонями микрофон и запел первые строки песни Адель Rolling in the Deep, даже не посмотрев, готов ли Майк. Тут же Майк распахнул глаза. Слишком высоко. Он запел слишком высоко. В легкой панике Майк нагнулся, пытаясь привлечь внимание Честера. - Чез, - позвал он, но ответа не получил. Он попробовал еще раз, громче. – Честер! Честер уже, казалось, поймал волну, глаза его были прикрыты, и тут до него дошла отчаянность, звучавшая в голосе Майка. Он чуть повернулся и стал ждать, что еще скажет Майк. - Чез, иди сюда, иди сюда, - сказал Майк, жестом подзывая к себе вокалиста. Он уловил раздражение в глазах Честера, когда тот повернулся к нему. - Что? - Ты не в той тональности, - быстро объяснил Майк. – Надо опустить, а то будет слишком высоко. Честер вынул монитор из уха, качнул головой в сторону клавишных, нагнулся к Майку, и вдруг оказалось, что между их лицами считанные сантиметры. Майк моргнул, ощутив близость Честера, его разгоряченного тела и запаха, коротко вдохнул и тоже вынул наушник, чтобы расслышать, что тот скажет в ответ. - Вот так, надо начать вот так, - настойчиво сказал Майк, несколько раз проиграв начальную ноту. – А то будет слишком высоко, тебе не понравится. Когда Честер заметил, что Майк взволнован, раздраженное выражение на его лице смягчилось. Честер понял, что Майк всего лишь хочет создать ему самые лучшие условия, чтобы спеть трудную песню: он знал, что эту версию будут бесконечно сравнивать с оригиналом. Майку хотелось подчеркнуть диапазон Честера и его многогранность, и он хотел, чтобы все получилось отлично. В тот момент Честера будто ударило осознанием, как сильно он ценит своего лучшего друга. Майк не сводил с него больших карих глаз, ожидая ответа. - Спасибо, Майк, - сказал он, подмигнув, и вставил в ухо монитор, напевая первую строчку, которую Майк проиграл ему еще несколько раз. Когда Честер запел снова, сексуальность его голоса застала Майка врасплох. Это было нечто гораздо более мощное, чем все, к чему он привык, и он наблюдал за Честером словно со стороны. Он видел, как тот сосредоточен, как он зажмуривается, как сжимает ладонью микрофон, и не смог удержаться от того, чтобы начать покачивать бедрами в такт музыке. Майк всегда обожал его голос, но эта песня, эти слова и интонации Честера словно дразнили его сейчас, и ему было трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме желания выскочить из-за клавишных и обнять Честера. Накрыть его талантливый рот горячими поцелуями, получить то, чего ему так хотелось. Он хотел Честера. И ослепляющее осознание того, насколько сильно он его хочет, словно околдовывало его, пока он слушал и слушал, как тот поет. Плотно прикрыв глаза, Честер мастерски взял все ноты, используя свой голос на все сто, и, когда он запел переход к припеву, Майку пришлось отвести взгляд и сосредоточиться на клавишных, потому что слова буквально прожигали ему сердце: От шрамов, оставленных твоей любовью, у меня перехватывает дыхание. Я не могу избавиться от чувства, что у нас могло быть всё. Голос Честера звучал страстно, будто он рассказывает что-то, что долго скрывал, выражает глубоко затаенное чувство. Майк ощутил отчаяние, идущее изнутри, от безысходности всех чувств; Честер смолк, и Майк опустил голову, глядя на клавиши и стараясь забыть, каково было слушать все эти оголенные эмоции. Они были другими, чем те, которые обычно вырывались на поверхность их собственных песен. Ты пожалеешь, что встретил меня когда-то… В этот момент Майк открыл глаза, наблюдая за тем, как Честер пропевает самую высокую часть песни, и подумал: пожалеют ли они когда-нибудь о своих отношениях? Дружбе, партнерстве? Майк отогнал преследующую его мысль, что все могло бы разрушиться, если бы Честер узнал о его чувствах. Он знал, что рассказывать ему о них нельзя, но был опасно близок к тому, чтобы сорваться. Песня закончилась последним сексуальным выдохом в микрофон, вокалист откинул голову назад, обнажив длинную шею, Майк гордо улыбнулся, в глазах его полыхала любовь, которую он пытался скрыть, но которая не ускользнула бы ни от кого, кто смотрел на него в тот момент. ***** В ту ночь Майк забрался в кровать с блокнотом в руке: в голове после всех эмоций, которые он пережил на сцене и которые не мог оставить там же, где они возникли, крутились слова. Когда Честер, свежий после душа, в очках, в рубашке с длинными рукавами и пижамных штанах, прикрывавших все тело, пришел из своего номера, Майк уже с головой ушел в написание текста, набрасывая слова. Оба они не промолвили ни слова. Честер проскользнул в постель, накрылся покрывалом, устроился рядом с Майком и положил голову ему на предплечье, заглядывая в блокнот. По какой-то причине Майк прикрыл пару строк, которые только что написал, ладонью, внезапно ощутив смущение, хотя раньше он никогда не прятал тексты от Честера. Эти слова казались слишком личными, слишком явно выражающими его потаенные чувства, и он не знал, хочется ли ему, чтобы Честер видел их вот такими, вырванными из контекста. Все прочее было просто обрывками фраз, но эти две строчки уже сложились у него в голове. Не говоря ни слова, Честер протянул руку и мягко отвел ладонь Майка, и оба ощутили, как искра проскочила между ними при этом прикосновении: пальцы Честера помедлили на его коже, Майк затаил дыхание, хоть и не хотел этого делать, и, пока Честер изучал страницу, между ними повисло тяжелое молчание. Взгляд Честера упал на строчки, которые Майк пытался скрыть. Не оплакивай пути, на которые не ступила твоя нога. Не плачь по тропинкам, мимо которых прошел. Оба они не шевелились, Майк дышал еле слышно, неглубоко, а сердце его колотилось. Он почувствовал, как напряженность в теле Честера сменяется расслабленностью: он привалился к боку Майка, несколько секунд помолчал, потом пробормотал: - “gone… known… own… shown… unknown…” Майк слабо улыбнулся и записал на полях рифмующиеся слова, которые предлагал Честер. Таким образом они всегда начинали писать песню: с нескольких строчек и цепочки рифм. За этим следовали целые часы переделок, до тех пор, пока песня не казалась им идеальной. На этот раз все будет так же, хоть слова шли прямиком из сердца Майка. - Спасибо, Чез, - сказал он и сделал глубокий вдох. – Мне просто надо было дать этим строчкам выход, иначе они не оставили бы меня в покое. Честер перекатился на бок, положил очки на стол, лег на спину, прикрыл глаза. - Хочешь, поговорим об этом? Майк уставился на слова на бумаге, потом закрыл глаза. - Это просто… я думал о том, как поеду домой… перед тем, как мы отправились в тур, дома все шло хорошо, ну, знаешь, с детьми. Мне нравилось быть отцом, я перестал тревожиться из-за того, что меня вечно нет дома… - Он вздохнул, закрыл блокнот и посмотрел на свои руки. – А потом мы отправились в тур, и тут я будто живу другой жизнью. Я и скучаю по ним, и одновременно нет. Боже, у меня такой бардак в голове. Он прикрыл глаза одной рукой. - Я говорю сейчас, как ужасный человек и жуткий отец, но… я люблю все то, чем мы занимаемся, Чез. Люблю выступать на сцене, эти места, куда мы ездим, все то, что мы видим… - И я люблю проводить время с тобой, договорил он про себя, и при мысли о том, каково было бы произнести эти слова вслух, у него сбилось дыхание. Каково было бы сказать: я так скучаю по тебе, когда мы уезжаем домой, что не могу больше спать? Вместо этого он сказал: - Когда мы сегодня стояли в кругу, я мог думать только о том, что завтра мы уезжаем, а я… не готов. Честер не пошевелился и не открыл глаз. Лишь сказал: - Эти строчки похожи на стихи Роберта Фроста. Что это за стихотворение? Майк убрал руку и посмотрел на Честера. Он не видит в этих словах связи с собой. И это хорошо. - «Неизбранная дорога». - Да. - Разные пути, которыми ты мог бы пойти. – Майк задумался. – Может, речь об этом. Не знаю. – Он потянулся, чтобы положить блокнот на стол, сверху положил очки и выключил лампу. – Трудно что-то понять, когда все, что у нас есть, - это две строки. - И куча рифмующихся слов. Не забывай, я тебе помог, - серьезным тоном сказал Честер и зевнул. Майк повернулся в кровати и принялся устраиваться на подушке, как вдруг ощутил, что Честер переворачивается со спины на бок и тянет к нему руку. - Я тоже не готов, если тебе от этого легче. - Он закинул на себя руку Майка, вздохнул. – После этого останется только одна часть тура. Хорошо мы в этот раз погастролировали. - А потом приступим к следующему альбому, - добавил Майк, закрывая глаза. – Доброй ночи, Чез, - прошептал он. Усталость и одиночество буквально обрушились на него во мраке. Он так устал, но ему не хотелось поддаваться сну, ведь он знал, что завтрашний день принесет ему очередную разлуку с Честером. Думать об этом было невыносимо, но вскоре из-за усталости, скопившейся за день, Майк забылся неспокойным сном. Сны, в которые он погрузился, казались чересчур реальными, они были словно продолжением этого дня. Ранним утром Честер лежал на боку лицом к Майку, рукой тот приобнимал его за талию, а дыхание легонько касалось лица. Сон Честера был чутким, а Майк спал беспокойно, и из-за этого тот так и не смог забыться как следует. В этих тревожных сновидениях Майк метался от обычных дел к чему-то иному, чему-то, что пробивалось сквозь разум, требуя к себе внимания. Он вновь оказался в раздевалке, и единственной реакцией его подсознания было: да как же так? Почему я так легко теряю контроль над собой? Майк провел ладонями по лицу Честера, легонько коснулся его футболки, напитываясь запретным ощущением тепла, которым так и тянуло через тонкую белую ткань. Он ощущал это знакомое чувство жара, возникшее между ними, в воздухе витали все те слова, которые они никогда не произносили вслух, но читали друг у друга в глазах, и не мог оторвать взгляда. Не имело значения, что через считанные минуты им надо было быть на сцене, что другие парни уже ушли туда, как только расцепили круг. Ни он, ни Честер не двинулись с места. Момент был каким-то нереальным. Это должно было случиться. Наконец-то. Он был на грани того, чтобы сказать: «Да пошло оно все!» и поцеловать его. Ему нужно знать. Взгляд Честера, то, как его рука обвилась вокруг шеи Майка, пока они стояли в кругу, то, как он поглаживал волосы у него на затылке, когда Дэйв читал молитву, то, каким тяжелым стало его дыхание, когда Майк ответил на ласку… Майк не упустил ни одного из этих знаков, и, хоть они ни сказали об этом ни слова вслух, он понял: Честер тоже его хочет. - Без тебя я чувствую себя потерянным, - прошептал Майк. – Как будто заблудился. Он видел, как Честер прикрывает глаза, отдаваясь моменту, отпуская все на самотек. - Так тяжело разлучаться с тобой, - прошептал он в ответ. – Ненавижу уезжать домой. Майк обвил рукой спину Честера, притянул ближе и буквально всосал в себя жар, пылавший между ними. Всего одно мгновение. Дверь раздевалки открыта, но ведь это продлится всего минуту. Словно оглушенный долгими годами, в течение которых он подавлял в себе чувства, Майк наклонился, прижался губами к бледной шее Честера, ощутив его пульс, впервые пробуя на вкус его теплую, нежную кожу. Со вздохом, сорвавшимся с губ, он почувствовал, как Честер спускается ладонями со спины на талию, осторожно прижимая его к себе. Припал к венкам на ключицах, потом оставил поцелуй под челюстью. - Господи, Майк, - выдохнул Честер, и от одного звука его голоса Майк тут же ощутил, как у него встает. - Чез… мне страшно, - прошептал он в ответ, мягко проходясь губами по линии челюсти Честера, потом отстраняясь, чтобы взглянуть ему в глаза. – Я боюсь, что ты не хочешь этого так, как я… Их взгляды встретились, и этого было достаточно, чтобы Майк, ободрившись, мягко, осторожно соединил их губы… наконец-то он узнает, каково это – целовать лучшего друга, и то, как он отреагирует… Поцелуй был теплым, нежным, мягким… пальцы Майка спустились Честеру на спину, притянули его ближе… … А в гостиничной кровати Честер Беннингтон в тот момент позволял своему лучшему другу, товарищу по написанию текстов, объекту своих самых потаенных желаний целовать себя, погрузившись в глубины подсознания. Если у него и был страх, что Майк вспомнит обо всем наутро и возненавидит его, то он рассеялся в нежности их первого поцелуя, в том, как настойчиво прижимались полные губы Майка к его собственным в поисках утешения, ободрения… взаимности. Честер позволил Майку положить ладонь себе на спину, переплести их ноги, и под своими прикрытыми веками он видел лишь умиротворенность, тихую, благословенную темноту. Он мягко погладил рукой мягкие волоски на челюсти Майка, позволил ему втянуть нижнюю губу себе в рот и провести по ней языком, пока у него не перехватило дыхание. Осознав, что происходит, он осторожно отстранился. Майк лежал, не шевелясь, и Честер услышал, как его дыхание выравнивается, сменяясь обычными глубокими вдохами во сне, и поднял руку, чтобы легонько откинуть спавшие на лоб темные волосы. Поцелуй отзывался у него по всему телу, все нервы полыхали от возбуждения и безысходности всего, что только что случилось. Завтра Майк не вспомнит этот поцелуй. В тишине Честер вспоминал, каково было ощущать губы Майка на своих, всю любовь, которую он ощутил за эти секунды единения. Думал о том, какие это разные вещи – целовать жену и целовать человека, которого желал так долго. Терзался вопросом, действительно ли Майк этого хотел, и стоит ли рассказать ему о том, что случилось. Больше в ту ночь Честер не заснул. Он лежал, наблюдая за тем, как солнечный свет медленно заполняет комнату, и как любимые черты Майка из смягченно-расплывчатых постепенно становятся четкими. Он смотрел, как Майк спит, и метался от эйфории к отчаянию, потому что был уверен: неважно, насколько правильными казались ему поцелуи с Майком, реальность заключалась в том, что вместе, как любовникам, им быть нельзя. Слишком многое было на кону: жены и дети, коллеги по группе, карьера. Майк спал, а Честер раздумывал и прокручивал в голове все возможные сценарии того, как бы ему поделиться с Майком тем, что они совершили, и понял, что выход у него один. Нужно сохранить все в секрете. Это станет бременем, которое он должен нести, чтобы защитить лучшего друга от негативных последствий.