Пламя лидерства

Джеймсу наконец удалось проснуться, и первым его ощущением было всё то же осознание, что его удерживают в крепких объятиях, от которых практически невозможно освободиться. Перед тем, как впасть в дрёму, он понадеялся, что Эль-Бобо расслабится и смягчит хватку, но теперь же агент попытался смириться с тем, что тореадор скорее усилил её, и он больше не мог пошевелиться. Эль тихо дышал ему в шею, как и перед сном, а порой едва заметно шевелился, из-за чего по случайности потирался о Джеймса и заставлял его чувствовать себя ещё более неуютно, чем раньше. «Его скорее надо разбудить!» — поразмыслил он, пока не стало слишком поздно, а Эль-Бобо не вытворил чего-то похуже. «Эль! Эй, Эль, просыпайся. Уже утро!» — произнёс Джеймс не слишком громко, но достаточно, чтобы спящий тореадор заслышал его слова и среагировал на них. Так и произошло, потому что тот сонно потянулся и приоткрыл глаза, пусть покидать кровать и не поспешил. Заметив рядом с собой агента, Эль-Бобо тепло улыбнулся, но Джеймс испытал далеко не радость, увидев его лицо. Что-то в его выражении явно было не так: слишком неестественное или, может быть, слишком безумное, хоть никаких настоящих признаков сумасшествия Эль и не подавал... Тем не менее, агент так и не добился самого главного. Тот до сих пор не отпустил его и, похоже, был даже рад полежать в таком неудобном положении ещё немного! «Знаешь, Джеймс, — тихо и чётко проговорил Эль агенту на ухо, — мне снился очень интересный сон. Там я нашёл отличное решение, как заставить тебя остаться здесь, — рассказывал он сквозь сон. — Я привязал тебя к этой кровати, и ты больше не уходил. Мы разговаривали с тобой, ты был очень счастлив... И я тоже радовался, знаешь? Ты оставался здесь, с нами, и я больше не боялся, что ты убежишь, — тихие и слишком чёткие слова заставляли Джеймса напрягаться всё больше с каждой секундой. Паника нарастала вместе с желанием поскорее вырваться, но вместе с тем он страшился того, что тореадор с ним сделает, если он попробует убежать хотя бы из комнаты. — Мне кажется, что в укрытии были верёвки. Как думаешь, может быть, связать тебя было бы неплохой идеей?» — покончив с разъяснениями, Эль-Бобо уткнулся в волосы Джеймса, чтобы прочувствовать больше тепла. Теперь уже Джеймс точно не мог отбросить чувство огромного страха. Эль безумно пугал его как своими жуткими словами о связывании, так и поведением, которое по-прежнему сводилось к желанию насильно удержать агента рядом. Позабыв о сдержанности, он попытался выбраться, пошевелиться так, чтобы Эль-Бобо наконец отпустил его, а то и вовсе упал с кровати. Как бы тореадор ни страшился потерять Джеймса снова, а находиться под подобным контролем он всё равно не собирался. «И всё же, отпусти меня, пожалуйста. Я не хочу быть привязанным к кровати — это было бы безумием! Скоро наверняка начнётся собрание, а мы с тобой лежим и... расслабляемся. Тебе не кажется, что это неправильно с нашей стороны?» — настойчиво предполагал он, понадеявшись, что после таких фраз Элю удастся задуматься. Тот неслышно вздохнул. Конечно же, Джеймс был абсолютно прав. Им не следовало так задерживаться и отдыхать слишком много. Эль-Бобо неуверенно отстранился от агента и неторопливо поплёлся за своей одеждой. Джеймсу удалось немного расслабиться, но теперь, когда тореадор отпустил его, и он смог принять свободное положение, он вдруг понял, как же все мышцы на теле разболелись после столь неудобной позы во время сна. Агент едва мог согнуть руку или ногу снова, как внезапно неприятные ощущения пронизывали его. Эль-Бобо и в самом деле держал его слишком крепко. Джеймс с трудом поднялся, но боль давала о себе знать при малейших движениях. Он стиснул зубы и притворился, что всё в порядке, но мысли о том, чтобы рассказать Перцу о жутком поведении Эля, стремительно вернулись в его голову после всего испытанного. Агент заставил себя одеться, и тут же Эль подбежал к нему, чтобы схватить за руку. Он по-прежнему радостно улыбнулся, но Джеймс больше не мог глядеть на это выражение лица, которое совсем не придавало больше положительных эмоций, а заставляло беспокоиться и бояться до желания спрятаться в самом потаённом уголке, только бы тореадор не отыскал его. Он ведь серьёзно, искренне захотел привязать Джеймса к кровати из-за одного жуткого сна! Как теперь агент мог спокойно спать, не предполагая, что утром не сможет пошевелиться из-за верёвок, обвивших всё тело? Представшая в голове картина, в которой Джеймс не мог двинуться, а Эль сидел рядом с той же жуткой улыбкой и что-то рассказывал, не обращая внимания на его боль, заставила его невольно вздрогнуть. «Хей, не беспокойся, — тихо утешил его Эль-Бобо, как только заметил страх Джеймса. — Самое главное ведь, что ты теперь с нами, да? Да! Знаешь, когда я понимаю, что ты снова в команде, что ты рядом со мной, моё сердце так бьётся... — он приложил руку агента к груди, чтобы тот услышал чёткий стук сердца. Тот нервно сглотнул. Что же такое происходило с Элем?.. — Без тебя мне было бы очень, очень грустно! Поэтому пойдём скорее на собрание! Как ты и сказал, нам нельзя задерживаться», — тореадор устремился вперёд, не отпуская Джеймса, который был вынужден побежать за ним. Нет, теперь уж он убедился наверняка, что поведение Эль-Бобо обязательно стоит отметить на собрании, пока оно не переросло во что-то более ужасное. Тем временем клонов уже ждал Перец. В этот раз ему удалось подняться раньше всех, а после этого он поспешил проверить Хельсинга, который успешно выполнил своё задание и мог отправиться спать. Лидер немного расслабился, увидев, что его главный помощник цел, но постарался не зацикливаться на этом. Разумеется, ничего с истребителем нечисти не случилось — будто бы это было настолько удивительно! Острый предпочёл сосредоточиться на дальнейших действиях. К тому же, у Революционеров заканчивалась еда, и её необходимо было добыть, чтобы Бобы не страдали от голода. Пока клоны не подошли, Перец принялся размышлять о том, кого можно было бы взять на задание. Бобховена? Зомби? Или вернувшегося в команду Джеймса? На этот вопрос он намеревался найти ответ уже на собрании. Совсем скоро рядом с ним уже сидел Бобховен, а потом и Зомби с Радиоактивным подоспели. Как ни странно, но интересно наконец-то было всем. Боб с полигона знатно поработал над истребителем зомби, раз уж он прекратил выражать недовольство по мелочам и готовился слушать речь Острого, даже если не был воодушевлён столько же, сколько остальные Революционеры, подошедшие к лидеру. Им осталось дождаться только Эля и Джеймса, появление которых значило очень многое. Агент только вернулся в команду, и Перец не мог сказать точно, захочет ли он принимать участие в миссиях. И сможет ли Эль-Бобо упросить его прийти сюда? Всё новые и новые вопросы всплывали в голове, пока лидер не отвлёкся. Задержавшиеся Бобы прибыли! — Джеймс, Эль, наконец-то. Мы заждались вас, — не мог не подметить Острый. — Почему вы так задержались? Я уже подумывал пойти и разбудить вас. — Мы... Просто очень устали, — соврал Джеймс, чтобы Перец не задавал лишних вопросов. — Вчерашний день был очень тяжёлым. Но теперь я попробую принять участие в собрании. Наверное. Надеюсь, вы рады меня видеть. — Конечно же, все рады! — воскликнул Эль ещё до того, как кто-то из Революционеров успел ответить на слова агента. — Давай, садимся скорее! — тореадор довёл его до двух свободных стульев, которые они и заняли. Эль-Бобо по-прежнему его не отпускал. — Ага-а-а... — неуверенно протянул Острый. — Эль, ты в порядке? Выглядишь довольно странно. Может быть, тебе нужна какая-то помощь? Если да, то только скажи. — Конечно же, я в порядке! Я просто очень рад, что Джеймс к нам вернулся и больше нас не бросит. Да, Джеймс? — Я... Нет, Эль, я не могу легко с тобой согласиться, — признался Джеймс, чем заставил Эль-Бобо схватить его за руку ещё крепче — похоже, от испуга. — Перец, сделай что-нибудь. Он стал слишком много контролировать меня, и я не могу никуда уйти без Эля! Это безумие! — Эль! — поразился лидер. — Зачем ты это делаешь? Джеймс только вернулся в команду, а ты своим поведением явно сподвигаешь его к тому, чтобы он сбежал снова! — резко выразился он, не подумав о том, что одно лишь предположение об уходе агента отразится на тореадора куда хуже, чем он мог бы себе представить. — Нет! — яростно воскликнул тот и сжал руку Джеймса только крепче, отчего тот невольно поморщился и тихо зашипел. — Он не уйдёт, я не позволю! Джеймс, ты ведь не сбежишь? Я правда не хочу, чтобы это случилось, я не смогу перенести этого! Джеймс, ты... Я... Перец, возьми нас на задание! Мы отлично справимся вместе, я обещаю! — решительно заявил Эль. — Это... Джеймс, ты согласен? Говори честно и больше не скрывай своих настоящих мыслей. Я могу оставить кого-то из вас здесь, — спокойно убедил Перец Джеймса, чтобы дать ему право выбора. — Эх... — тихо вздохнул агент. — Это ведь я виноват в его нынешнем состоянии. Может быть, если я побуду рядом подольше, Эль придёт в себя. Слышал, Эль? Я буду на это надеяться. Так что... Да, ты можешь взять нас на миссию, какой бы она ни была. Я постараюсь сделать всё, что смогу. Наверное. Джеймса по-прежнему одолевали сомнения насчёт своей принадлежности к команде, но на глазах Эль-Бобо открыто показывать их было бы настоящей жестокостью с его стороны. Тореадор бы не хотел этого видеть, слышать или попросту чувствовать. Агент же вполне мог сделать вид, что всё отлично. К тому же, Эль вновь лучезарно улыбнулся, как только тот высказался и согласился отправиться на миссию. Революционеры решили ничего не говорить о произошедшем, но каждый почувствовал себя немного некомфортно. Если бы собрание не продолжилось, Джеймс бы немедленно извинился, но пока мог лишь неловко отводить взгляд, стараясь не привлекать к себе лишнее внимание. Перца также тревожило состояние Эля, но, как и Джеймс, он хотел бы надеяться на его скорое возвращение к прежнему характеру. Возможно, задание помогло бы тореадору немного развеяться, поэтому лидер не стал запрещать им с агентом идти вместе. Помимо них Острый выбрал Бобховена. Он по-прежнему оставался новичком и не погрузился в дела Революционеров полностью. Да и занявшись наконец важной миссией, он бы не стал докучать Перцу расспросами о чувствах. Хельсинг и вовсе спал после ночного патруля, а значит, всё складывалось для лидера как нельзя лучше. Они могли приступить к заданию и не задерживаться! Зомби и Радиоактивному же лидер доверил охранять штаб. «Пф, будто бы когда-то было иначе», — выразил лёгкое недовольство Зомби, а затем удалился. Радиоактивный тихо извинился за его слова и поспешил за ним. Что ж, сегодня он был не таким грубым, каким мог бы быть! Перец же решил скромно умолчать о том, что именно из-за резкости истребителя зомби и его нежелания сотрудничать он и оставался позади, пока другие участвовали в миссиях. С другой стороны, возможно, теперь он был не тем жестоким грубияном, которого Революционеры запомнили с первых дней их знакомства. Но выбор уже был сделан, а собрание окончено, поэтому менять что-либо не имело смысла. У Острого и без этого хватало проблем, одной из которых так неожиданно стал Эль-Бобо. После переговоров он также не отпустил Джеймса, крепко удерживал его и пугающе улыбался. Бобховен тоже это заметил, а из-за Эля пропадало всякое желание подходить к агенту и разговаривать с ним, несмотря на то, что именно этого музыкант и хотел, раз уж тот вернулся. Жаль, что Джеймс был совсем не в настроении для душевного знакомства. А всё из-за безумного поведения Эль-Бобо! Все клоны — в том числе и Бобховен — надеялись, что он не сошёл с ума, но что-то в поведении тореадора заставляло его подозревать неладное. Улыбка, выражение лица, действия, движения... «Что-то здесь не сходится. Эль-Бобо не может быть таким, не так ли?» — задавался вопросом музыкант, но только мысленно, а поэтому никто его не услышал.

***

Совсем скоро под предводительством Перца четверо клонов покинули укрытие, оставив его Зомби и Полигональному. Теперь всё, что им требовалось — найти еду. Хотя бы немного, чуть-чуть, но такую, чтобы Бобам не пришлось голодать без её присутствия. Острый не хотел больше отправляться на фабрику, сталкиваться там с Диктором, рисковать быть пойманным и убитым... Пусть Хельсинг и был прав в том, что еда со свалки может оказаться опасной для здоровья клонов, здесь лидер ничего не мог сделать. Он глубоко сомневался в том, что еду с фабрики Диктор оставил нетронутой, не ввёл в неё смертельный яд, особенно после того, что Революционеры успели натворить на фабрике. Поэтому всё, что клонам оставалось делать — искать её здесь, среди мусора. В то же время его не переставало волновать поведение Эля. Острый предполагал, что их с Джеймсом стоило бы разделить, чтобы тот отдохнул от навязчивого тореадора. Лидер мог взять его с собой, в то время как агент бы отправился с Бобховеном, если уж им необходимо было познакомиться поближе. Перцу показалось, что подобное разделение сказалось бы на четверых клонах наилучшим образом, но также он боялся, что Эль-Бобо не послушает и всё равно утянет Джеймса вместе с собой, отказываясь слушать указов своего лидера. Что ж, если так, тогда им предстоял куда более серьёзный разговор, чем на сегодняшнем утреннем собрании. Перец невольно обернулся. Да, Эль по-прежнему не отпускал Джеймса и пристально глядел на него, кажется, даже не моргая (или Острому только почудилось?). Самому агенту было ещё более некомфортно. Порой он поглядывал на Бобховена, и тот легко мог догадаться, что Джеймс беззвучно просит о помощи, но здесь он был бессилен. Музыкант всё больше убеждался в том, что поговорить и узнать друг друга получше у них не выйдет. Да и с остальными проблемами он так и не разобрался. Не убедил Перца открыться, не разузнал, что же скрывает Эль-Бобо и как себя чувствует, раз не позволяет себе отпустить Джеймса... Сплошные неприятности, и никакого стоящего решения. Бобховен мог проникаться чувствами Революционеров бесконечно, но сами они продолжали закрывать глаза на многие вещи, что значительно печалило его. Если бы не миссия, музыкант бы вновь предпринял парочку попыток и попробовал убедить Бобов выпустить свои чувства наружу, но пока... Нет, это было только помешало и показало его с нелучшей стороны. Наконец-то Революционеры приблизились к фабрике. Джеймсу невольно вспомнилось его путешествие и обретение загадочной способности, но Эль-Бобо, одним жутковатым взглядом намекая, что агент не имеет права никуда уйти, заставил его подумать о другом. Тогда же Перец выдал указ: «Чтобы поиски прошли быстрее, мы разделимся. Эль, ты идёшь со мной. Джеймс, Бобховен — вы вдвоём!» Он понадеялся, что это сработает, но тореадор вдруг яростно замотал головой, чем ясно показал своё нежелание покидать агента. Нет, он не мог оставить Джеймса с новичком, который наверняка не уследит, не увидит и не услышит, как тот сбежит, покинет их, заставит Эля окончательно сломаться. «Мы с Джеймсом пойдём вместе, и это не обсуждается!» — уверенно воскликнул тореадор и всем своим видом продемонстрировал, что не потерпит возражений. — Эль, ты не должен себя так вести, — отчитал его Перец. — Ты совсем не доверяешь такому же члену команды, как ты. Джеймс пойдёт с Бобховеном, и всё будет в порядке. Ты понимаешь? — Н-но ведь... — попытался возразить Эль. — Я правда буду в порядке. Давай, попробуй расслабиться и поискать еду вместе с Перцем, пока я займусь этим с Бобховеном, — мягко попросил Джеймс, только бы убедить тореадора отпустить его. — Хорошо... Но только не уходи! — приказал он. — А ты хорошенько присмотри за ним! — обратился тореадор к Бобховену. — Конечно же, — спокойно, но уверенно ответил тот и увидел, как Эль-Бобо неуверенно отпускает агента. — Что ж, пойдём. Эль-Бобо и Перец глядели на удаляющихся Бобховена и Джеймса. Лидер предпочёл придержать Эля, чтобы он не устремился вслед за агентом и не удержал его рядом с собой снова. Может быть, Острый проявлял излишнюю наивность, но, в отличие от тореадора, он был твёрдо уверен в том, что Джеймс их не бросит. После всего произошедшего, после спасения им двух Революционеров, после попытки самопожертвования... Он не мог думать об очередном побеге. Он бы не согласился отправиться на задание, если бы до сих пор отказывался считать себя частью команды. Поэтому Перец не сомневался в нём и отбрасывал прочь любые мысли о предательстве. «Вперёд, Эль. Нас ждёт работа!» — в итоге высказал Острый и приступил к поискам, порой поглядывая на тореадора, который некоторое время смотрел вдаль, несмотря на то, что Джеймса и Бобховена там уже не было. Острый усиленно вёл поиски, стараясь найти нечто стоящее. Как говорил Хельсинг, еда со свалки может нанести вред Революционерам, а подвергать их опасности лидер совсем не планировал, так что не простил бы себе, если бы позволил кому-то из клонов съесть откровенный мусор. Да и Хельс бы также не одобрил... «Чёрт возьми, снова он. Какая разница, одобрил бы он или нет, если это я лидер команды? Я просто не понимаю. Ненавижу это чувство. Скорее бы провести удачную Революцию, разойтись и забыть о нём. Я ведь так надеялся, что сосредоточусь на другом, когда его не будет рядом, а он!.. Убирайся из моей головы, Хельсинг! — с этой мыслью Перец взглянул на Эль-Бобо, который так и не сдвинулся с места, что пугало не меньше, чем его жуткий взгляд или улыбка. — Эль, хватит стоять на месте! Ты должен работать!» Тореадор не двигался ещё несколько мгновений, но вскоре наконец заставил себя заняться делом. Среди мусора ему предстояло найти хоть немного еды, но мысли были заняты уж точно не заданием. Эль-Бобо не мог выбросить Джеймса из головы так же, как Перец — Хельсинга. Но если тот решительно сопротивлялся и заставлял себя не думать об истребителе нечисти, а сосредотачиваться на миссии, то вот Эль... Похоже, ему совсем не было дела до происходящего. Он не старался и не присматривался, не размышлял о том, где лучше искать и какую еду выбирать. Тореадор почти не различал окружающие его предметы, и все они: от мелких шестерёнок до давно сгнивших продуктов — сливались для него в обычный мусор, который не стоил внимания. Поэтому Эль-Бобо и не продвигался. Перец, приказав себе думать исключительно о миссии, а не предаваться воспоминаниям о Хельсинге, смог разыскать немного еды, пусть и далеко не лучшего качества. Но почему-то это давалось ему всё с большим трудом. Диктор, кажется, совсем перестал что-либо выбрасывать, поэтому еды и не было. Разумеется, лидер не демонстрировал своего беспокойства, но мысли о том, что Революционером всё же предстоит отправиться в BobSoc и рисковать жизнью там, чтобы не умереть с голоду, всё нарастали и нарастали, прямо как пламя, которое разносит ветер. И ведь ветер действительно дул, а на улице становилось холоднее с каждым днём. К счастью для Революционеров, снег на улице ещё не выпал, и Острый серьёзно надеялся, что в ближайшее время этого не случится. Если всё заметёт снегом, у команды уж точно не будет выбора. Если они не отправятся на фабрику, то никогда в жизни не отыщут еду. Возможно, Диктор этого и ждал. Сам надеялся, что Революционеры прибудут из-за холода, ослабленные и голодные, чем он с радостью воспользуется, чтобы выловить всех до единого. В горле Острого образовался ком, и он нервно сглотнул, что, увы, почти не помогло. «Отвлекись, отвлекись от тревоги. Холода не наступят, мы не умрём. А если и так... Хельсинг точно придумает, как быть дальше. Он неплох в этих вопросах. Может, и не стоит думать о нём сейчас, но у меня нет выбора. Стоит посоветоваться с ним, когда проснётся», — мысленно подметил Острый и решил снова посмотреть на Эля. Узнать, справляется ли он с работой. Эль-Бобо ничего не делал. Только пустым взглядом всматривался в землю и порой пинал разные детали подходящего размера. Иногда он оборачивался, надеясь увидеть бегущего к нему Джеймса, а пока же волнение не покидало его, перерастая в настоящую панику. Агент мог сбежать, спрятаться от Бобховена с помощью невидимости и не издать ни звука, чтобы тот не услышал! Он мог сказать, что возненавидел Эль-Бобо из-за его заботы и надежд, решить, что жизнь в одиночестве была приятнее, чем среди Революционеров, с Элем и остальными. Как он должен был сосредоточиться на задании, если единственное, что его тревожило — состояние Джеймса?! Тореадор чудом не срывался и не бежал прочь, чтобы отыскать его и снова убедиться, что всё в порядке. «И всё-таки что-то с ним сделать стоит. Он же буквально одержим Джеймсом. Так, что не слушает никаких указаний. Я бы не хотел, чтобы подобное произошло со мной. Но... Вдруг из-за моих попыток скрыть чувства я тоже сойду с ума? И буду преследовать Хельсинга, а потом делать вид, будто ничего не произошло? Может быть, Бобховен был прав, и я должен открыться? — предположил Острый, но в тот же момент представил, как зол будет Хельсинг, если узнает правду. Осыпет лидера обвинениями и заверит, что из-за несдержанности, из-за влюблённости в главного помощника он недостоин быть главным и вести команду за собой. — Нет... Нет, я не могу. Проклятье, все пути ведут в тупик. Либо он будет в гневе, либо я сделаю что-то не так. За что мне всё это...» Тем временем Джеймс ничего не подозревал. Он уныло бродил по улице, выискивая еду, не слишком напоминающую мусор. Настроения не было, как и мыслей о том, что в будущем всё наладится. Агент понятия не имел, что сейчас происходит с Эль-Бобо. Не напал ли на Перца в попытках задержать, чтобы сам он мог найти Джеймса? Не накричал ли, не сошёл с ума окончательно? Из-за параноидальных мыслей агент совсем не пытался поговорить с Бобховеном, который также сомневался, как сделать первый шаг, особенно когда возможный собеседник только и делает, что нервничает, не обращая внимания ни на что вокруг и с трудом справляясь с заданием. Музыкант абсолютно не узнавал агента после того случая, как впервые увидел его яростным и грубым, но и сам он столкнулся с той же проблемой! Джеймс не мог понять, что с ним происходит, но не прекращал стыдиться своего поведения. Он подводил команду, подводил Перца. Снова, снова, снова! Возможно, ему не стоило возвращаться и давать Революционерам надежду. Теперь же лидер отправлял его на задание, будто ничего не случилось, будто бы агент их не предал и не убежал на фабрику в одиночестве. Почему он так поступал по отношению к столь ужасному человеку, как Джеймс, если даже Эль-Бобо больше не доверял ему и отслеживал каждое его движение чуть ли не до сумасшествия?! От нахлынувшей тревоги агент ненароком выронил всю собранную еду, из-за чего вздрогнул и тут же поторопился её собрать. Бобховен же не мог не обратить на происходящее внимание. — Хм-м, Джеймс? — спокойно обратился он к агенту, чтобы не испугать его. — Может быть, ты хочешь поговорить? Мы почти не знаем друг друга, но мне кажется, тебе не помешало бы выговориться. — Нет, нет, всё в порядке. Я просто переживаю из-за Эль-Бобо. Это не так серьёзно, как ты думаешь! Просто боюсь, что он сбежит от Перца и станет меня искать. Или в итоге свяжет, как он говорил сегодня утром, когда проснулся, — агент незаметно вздрогнул от этого пугающего воспоминания. — Но ведь он ошибается, когда ведёт себя так. Почему же ты позволяешь ему и переводишь вину на себя? — Я просто... Мне кажется, что я совершаю ошибку за ошибкой. Сначала бросил команду, потом отказывался возвращаться и делал всем больно, вернулся не по собственной воле и теперь заставляю Эль-Бобо постоянно беспокоиться. И даже сейчас я не могу взять себя в руки, поэтому то и дело... — резко он прервался. — Извини. Давай просто продолжим. — И всё же... Ты должен поговорить с Эль-Бобо. Вы оба можете пострадать, если ты этого не сделаешь, — предупредил музыкант, но тон его был таким спокойным и приятным, словно он говорил об обыденных вещах. — Конечно... На этом разговор и завершился. Бобховена удивило, что Джеймс пожелал высказаться ещё меньше, чем сам Хельсинг — самый, казалось бы, скрытный из Революционеров. По крайней мере, они пообщались совсем немного, а музыканту и этого хватило, чтобы мысленно проанализировать некоторые слова агента и найти основную проблему, от которой тот и страдал. Очевидно, он винил себя в предательстве и ненавидел себя из-за последствий, которые ударили по нему после возвращения. В особенности изменился Эль-Бобо. Успокаивало ли Джеймса осознание того, что его до сих пор здесь не было? Бобховен не слышал никаких шагов, а значит, тореадор и не спешил за ними приглядывать. Так или иначе, а Бобховен всё ещё не нашёл как решение проблемы агента, так и поводы поговорить с ним подольше.

***

В укрытии ушедших Революционеров ожидали Зомби и Радиоактивный. Первый бродил туда-сюда по комнате, всё ещё раздражённый из-за того, что Перец снова бросил их здесь, не подумав взять с собой. Истребитель зомби так хотел размяться и заняться хоть чем-то увлекательным, а не гнить в убежище, но нет, ему вновь предстояло ждать, ничем не заниматься, защищать штаб от несуществующей угрозы. Если Боб с полигона радовался спокойной жизни, где не происходит ничего серьёзного и пугающего, то вот Зомби уже был готов сбежать и самолично отправиться на поиски опасности, только бы не скучать в убежище и дальше, ожидая и ожидая других. «Чёртов Перец. Один раз ему моё поведение не понравилось, так теперь вообще почти не берёт меня на миссии, кроме как посторожить этот грёбанный штаб», — сквозь зубы жаловался он. «Может быть, если ты покажешь себя с лучшей стороны или сам вежливо попросишь взять тебя, Перец передумает оставлять тебя в штабе постоянно! Поговори с ним, когда вернётся!» — поддерживал его Радиоактивный, но Зомби лишь закатил глаза. Будто бы Острому хотелось его слушать. Если уж он с лёгкостью брал новичка, а истребителя зомби по-прежнему оставлял здесь... Нет, разговаривать с лидером было поистине бессмысленно, а из-за этого Зомби злился ещё сильнее. Перец взял с собой новенького, сумасшедшего и предателя. И это вместо того, кто в команде уже давно и ничего действительно ужасного не сделал. Или же Острый был настолько глуп, что считал парочку оскорблений настоящим преступлением, в отличие от предательства или безумств? Тогда он сам сошёл с ума! — Удивительно, что он не разбудил своего любимчика, чтобы отправиться с ним. Перец же одержим Хельсингом ещё и посильнее, чем Эль — Джеймсом. Только и говорит о том, какой Хельсинг замечательный и умный. Честно, тошнит от подобных речей. Если уж он сам мозги потерял и в Хельсинге видит идеал, то пусть уже и попросит у него его выеб... — Эй! — прервал его Полигональный. Не говори так! Просто потерпи, а потом поговори с Перцем насчёт миссий, вот и всё. Зомби недовольно вздохнул. Радиоактивный оставался донельзя наивным, раз верил в свои слова. Острому давно уже не нужен был никто, кроме своего любимого Хельсинга, и он мог спокойно позабыть о них, смотреть на них, словно на персонажей второго плана. Боб с полигона из-за своего стремление к пацифизму и спокойствию не замечал, что его также оставляют позади, пока другим Острый отдаёт самую интересную работу, а Хельсинга и вовсе практически боготворит. Не лидер, а позорище, которое зациклилось на своём главном помощнике и не может ни шагу без него сделать. Посмотрел бы Зомби на Перца, если бы Хельса не было рядом. Наверняка бы расплакался и убежал, оставив командование кому-нибудь другому, потому что сам ни на что не способен без охотника на нечисть. Пока же Зомби оставалось через силу терпеть наплевательство Острого на членов собственной команды. Поначалу он не хотел иметь ничего общего с Революционерами, но теперь привык и заметил, что обстановка в команде не такая уж и добрая, как он думал. До чего вообще Перец довёл этих клонов? Джеймс успел сбежать, Эль с ума сошёл, Радиоактивный не обращал внимания на то, насколько же его видят бесполезным, а Хельсинг превратился в няньку для Острого, которая с радостью утешит его и наставит на верный путь. Мерзость да и только. Может быть, Зомби в самом деле стоило бы уйти отсюда, как он планировал изначально и как поступил Джеймс, даже если потом он вернулся? Всё равно ведь для лидера он был бесполезен, а отсиживаться в укрытии, пока все занимаются делом, ему осточертело. Если Перец снова забудет о нём, так истребитель зомби и поступит...

***

Но Перец ничего не подозревал о планах Зомби. Он собрал достаточно еды и приказал Эль-Бобо покончить с поисками. К сожалению, тореадор так ничего и не сделал, совсем ничего не нашёл и ни капли не постарался, ведь его голова была забита исключительно размышлениями о Джеймсе. О, лидеру просто не верилось! Без Джеймса Эль сходил с ума ещё сильнее, чем рядом с ним, и терял всякий энтузиазм, как и желание работать. Прежний Эль-Бобо сделал бы всё для команды, но теперь его как подменили двойником, о которых Диктор рассказывал Хельсингу в эксперименте. «Вот снова Хельсинг... Может быть, я не имею права винить Эля, если сам только и делаю, что думаю о нём? Я начинаю сходить с ума», — тревожился Острый, но как можно скорее отбросил ненужные мысли. Лидер должен был думать о работе и членах команды, и только. И только... «Пойдём. Найдём Джеймса и Бобховена», — негромко, скорее устало произнёс лидер и тут же увидел, как быстро Эль устремился в ту сторону, куда направлялись эти двое клонов. Ни о чём не думая, тореадор оставил Перца позади, чем взволновал его только сильнее. Он не мог броситься следом за Эль-Бобо с едой в руках, иначе выронил бы всё и потратил только больше времени на попытки собрать её назад, поэтому Острому оставалось только медленно плестись вперёд, пока Эль уверенно разыскивал агента, радостно улыбаясь. Он громко звал Джеймса, и даже со своего расстояния Перцу удалось заслышать тревожащие фразы: «Дже-е-еймс! Где же ты? Ты здесь? Здесь? Может, здесь? Ты не убежал? Выйди ко мне!» Тон тореадора никак не возвращался к радостному и тёплому, а вот безумие в нём, кажется, нарастало и нарастало. Лидер пытался ускориться, но бесполезно: он только рисковал выронить всё, что нашёл. Скорее бы Джеймс и Бобховен показались, и Эль-Бобо не впал в панику, разыскивая агента... Но им очень повезло, потому что те и в самом деле пришли на зов Эля! Совсем скоро и Джеймс, и Бобховен стояли неподалёку, а тореадор, завидев агента, бросился к нему и крепко обнял, отчего тот вновь позволил части еды упасть на землю. Музыкант тихо подобрал её, в то же время поглядывая на Эля и Джеймса. А первый не успокаивался в своём стремлении быть с агентом... Какая пугающая ситуация перед глазами клонов! Эль-Бобо тяжело дышал и настойчиво прижимался к Джеймсу, пока тот не мог сдвинуться с места. Тореадор жутко улыбался и шёпотом говорил: «Я так счастлив, что ты не ушёл. Я так рад, что ты рядом. Пойдём скорее. Пойдём с укрытие. Там нам будет спокойнее». Острый нервно сглотнул, но в следующий миг приказал всем отправиться назад. «Быстро, быстро! Эль, не задерживай Джеймса!» — прикрикнул он, и Эль-Бобо прекратил обнимать агента, так что взял его за руку. Джеймс отдал свои оставшиеся находки Перцу и Бобховену, чтобы не растерять по пути, за что искренне извинился. Он не рассчитывал, что даже здесь тореадор заставит его держаться за руки. В итоге миссия оставила крайне спорное впечатление у всех клонов. Джеймс не прекращал бояться Эля, Бобховен с тревогой рассуждал об их взаимоотношениях и винил себя за то, что не смог узнать агента получше, Эль-Бобо пробыл без Джеймса слишком много времени (по крайней мере, так казалось ему), а от этого, похоже, сошёл с ума ещё сильнее. Ну а Перец... Перец разделял многие проблемы всех других, при этом представляя, как становится таким же, как Эль, из-за тайных чувств к Хельсингу. Они в тишине направлялись к штабу. Острый никак не мог отделаться от загадочного ощущения, что не покидало его и только увеличивалось, когда он поглядывал на Эль-Бобо. Да и Бобховен порой смотрел на него немного странно — или лидеру уже мерещилось? Происходящее будто заставляло его признаться Хельсингу и не мучиться больше. Но ведь сегодня истребитель нечисти спал после ночного патруля! Что Острый должен был делать, что же? Как лидер, он не мог превратиться во второго Эля и сходить с ума подобным образом, пугать Революционеров, жутко улыбаться и забывать обо всём, кроме Хельса. Если бы только тот навсегда покинул мысли Перца... Но нет, эти навязчивые размышления возвращались, с каждым разом всё больше заставляя лидера фокусироваться на них одних. «Он должен знать. Он должен знать. Я не хочу ещё что-то испортить!» — утверждал Острый, и никто не мог его услышать.

***

Когда Революционеры вернулись, никто их не встретил. Хельсинг до сих пор спал, как и говорил Перец, а Зомби с Радиоактивным не вышли из своей комнаты то ли из-за разговоров, то ли из-за внезапной обиды на лидера. Эль-Бобо же в свою очередь увёл за собой Джеймса. «Ну же, Эль, успокойся. Если я никуда не ушёл, значит, незачем удерживать меня!» — пытался переубедить его тот, но всё тщетно. Глядя на это, Острый ощущал полное бессилие. У него ничего не выходило. Революция приближалась, а команда рушилась, и он не знал, как всё исправить, как вернуть тореадору его оптимизм и радость, а агенту — понимание того, как же на самом деле он нужен команде. Перец с надеждой посмотрел на Бобховена и предположил, что он что-нибудь посоветует. Хотя бы мелочь, хотя бы незначительную подсказку. — Я вижу, как ты тревожишься. Тебе следует собраться и наконец решить все проблемы. Думаю, ты и без меня это знаешь, верно? — предположил тот. — Разумеется! Но просто так их не решишь! Я не знаю, что делать с Эль-Бобо, с Джеймсом, со своими... В смысле... Нет, нет, так не должно быть. Революция провалится, если команда останется в таком состоянии, но почему-то я чувствую себя так, будто никогда ничего не исправлю, и мы навсегда останемся в этом положении! Как, как мне заставить Эль-Бобо прийти в себя? Что делать с Джеймсом? И... — он устремил взгляд сначала в сторону их с Хельсингом комнаты, а затем перевёл его на ту, где жил Бобховен. — Можем мы поговорить у тебя, там, где никто не услышит? — Конечно, я был бы не против, — вежливо согласился Бобховен, и вот уже они находились у него, сидели на одной неудобной кровати. — Я готов выслушать. — В этом... Так тяжело признаваться, — с первых слов на глазах Острого проступили слёзы. — Прошу, никогда, никогда и никому не говори об этом. С лидером такого случаться не должно, но я... Я так поддался эмоциям. Я слишком много времени провёл с Хельсингом. Поэтому все твои слова, все твои догадки насчёт моего отношения к нему... Это правда. Я не сдержался, я влюбился в него. Я хочу быть с ним и думать о нём, я хочу думать и думать о нём, позабыв обо всём на свете, обо всех проблемах и заботах. Но мне нельзя так поступать! Если я замечтаюсь, если растеряюсь, то вся команда может погибнуть. Я боюсь стать таким же, как Эль, который больше не может жить без Джеймса поблизости. Я правда боюсь. Я хотел бы избавиться от этих проклятых чувств, но я не могу, что бы я ни делал. Но и признаться ему... Это бессмысленно. Конечно же, он откажет, а то и возненавидит меня, если услышит. Это же Хельсинг. Тот самый Хельсинг, для которого на первом месте стоит работа. Поэтому... П-поэтому... — он прервался из-за того, что больше не мог сдерживать горькие слёзы. — Ну, ну, — музыкант осторожно похлопал его по плечу. — Прости, но ты должен признаться. Даже если он откажет, тебе станет легче. Возможно, не сразу. Возможно, поначалу покажется, будто ты разбит и никогда не придёшь в себя, будто твоё сердце заледенело и не растает никогда, но затем... Затем своим внутренним пламенем, которого у тебя немало, ты вернёшь себя самого в то самое состояние, которое тебе нужно, а потом согреешь и других. Тебе может быть больно и страшно, но в этой ситуации ты не должен отступать. Решительно настройся, соберись, выскажи Хельсингу всю правду и прими то, что будет дальше. Хельсинг не агрессивный. Он не станет кричать на тебя и оскорблять — я полностью в этом уверен. Ты доверяешь мне? — Н-наверное? — Перец уже не мог точно ответить, настолько он был растерян и запутан. — Ты просто не понимаешь. Хельсинг же... Ему в самом деле не нужна любовь. Не думаю, что он заинтересовался бы даже девушкой, а что уж говорить обо мне. Тем более мы оба клоны. Ты только представь, как он среагирует. Может быть... М-может быть, он даже уйдёт из команды, как Джеймс в своё время. Я не смогу этого перенести. Возможно, Элю станет ещё хуже. Это будет катастрофа, ты понимаешь?! Мы не сможем спокойно жить после моего признания, мы не сможем... Мы ничего не сможем! — Поверь, ты преувеличиваешь. Знаешь... Как ты и сказал, ты — лидер. А разве должен лидер постоянно бояться, страшиться последствий? Ты должен быть готов ко всем трудностям. Наверняка на Революции будет ещё труднее, поэтому такая вещь, как признание Хельсингу в чувствах, не должна тебя... — не успел Бобховен договорить, как вдруг услышал, как кто-то негромко стучит в дверь. Они с Перцем прервали свой диалог и переглянулись. Кто это мог быть? Слышал ли этот клон, о чём они разговаривали? Лидер напрягся, особенно когда стук вдруг стал до невозможности громким, словно кто-то пытался выломать дверь и ворваться в комнату, пусть она и не была заперта на замок. «Зайдите!» — приказал Перец и вот увидел на пороге Радиоактивного и Зомби. Теперь всё встало на свои места: первый пытался быть осторожнее и стучать тихо, а второму не было до этого дела, вот он и действовал намного грубее. «Мы... Вернее, я пришёл с тобой немного поболтать. И ты не смеешь отказаться. Тем более теперь Хельсинг тебя не защитит, а значит, отвечать будешь сам», — грубо заявил Зомби и, пока его не остановил Бобховен, получил тихий согласный кивок от Острого. — Знаешь, Джеймс тут покидал команду, и я подумал. Почему бы мне не повторить за ним? И до того, как ты разноешься, объясню: я вижу, насколько здесь не нужен. Меня тошнит от твоей так называемой защиты штаба. От чего мы его защищаем? От воздуха? Я требую, чтобы ты выдал мне достойное задание, а не выбирал на самые интересные своего любимчика, либо и вовсе самых отбитых, пока твой дорогой Хельсинг, видите ли, спит. Я не Эль-Бобо, не Радиоактивный и не Бобховен, так что я не стану терпеть твой выпендрёж. Скажешь, что я был слишком груб? Напомню, что Джеймс бросал команду. Но его ты поскорее простил и уже зовёшь с собой. Что, пригорит, если не возьмёшь с собой любимчика, а? — резко высказался он без намёка на понимание и сопереживание. — Зомби! — испуганно воскликнул Полигональный. — Ты должен был высказаться мягче! — Помолчи. Я действительно устал ничего не делать. Жить одному и выискивать опасность было бы интереснее, чем помирать от скуки в этом убогом штабе! — Будто бы ты обрадовался, если бы я взял тебя искать еду на свалке. Ты бы грубил, как и в первый раз. Ты никогда не хотел сотрудничать, а теперь недоволен, что так же поступают с тобой? — отругал его Перец. — Не много ли ты о себе думаешь? Дождись Революции. Там все мы по-настоящему будем рисковать жизнью, потому что в прошлый раз почти все клоны погибли. Такой расклад тебя устраивает, а? Или всё ещё скучно, всё ещё не интересно? — Хм. Ладно, убедил. Тогда готовь уже свои хвалёные планы быстрее и приступаем! — Пожалуйста, простите его! — вступился Радиоактивный. — Мы просто очень редко бываем на задании, а поэтому... Зомби немного обидно. Этого больше не повторится, я обещаю! Правда, правда! Перец устало приложил руку к лицу. Разговор с Бобховеном не помог, а проблемы лишь возросли с предъявленным недовольством со стороны Зомби. И, конечно же, вновь слова про любимчика. Это унизительное выражение, которое, к сожалению, было что ни на есть правдивым, а оттого вызывало у Перца только больше ненависти. Он никогда не просил о любимчике, он не просил о человеке, в которого так некстати влюбится, несмотря на то, что сейчас, будучи лидером, не имеет на это права. Он не просил, чтобы его так оскорбляли из-за каждого действия! Полигональный мог оправдывать Зомби бесконечно, но в этом уже не было смысла. Пожалуй, в этот самый момент он показал себя с худшей стороны, и Перец ничего не мог с этим сделать. «Зомби, Радиоактивный... Просто уйдите. Я не хочу вас слушать, я не хочу ничего обсуждать. Мы разберёмся со всеми проблемами позже, понятно? Сейчас мне не до этого!» — высказался Перец. Зомби молча удалился. Кажется, ему уже было всё равно на происходящее. Радиоактивный ненадолго замялся и опустил взгляд, чувствуя себя виноватым в случившемся. Потом же и он отвернулся, чтобы оставить Острого и Бобховена наедине. «Извините...» — пусто, безэмоционально произнёс он и ушёл следом за своим товарищем. Он закрыл дверь, и вот Бобховен поглядел на лидера, который снова не мог сдержать слёз, только теперь у него было множество причин так плакать. Каким же грубияном был Зомби, раз так сильно поддел его. Такого ужасного клона стоило бы проучить, но прежде всего Бобховен думал не об этом. «Глубоко вздохни, расслабься. Это не конец света. Прошу, ты должен это выдержать. Теперь, когда ты знаешь обо всех проблемах, ты должен подумать и решить их. Возьми Зомби на одно из заданий, поговори с Элем и Джеймсом, докажи первому, что никто никуда не уйдёт. Слышишь меня?» — говорил музыкант, но Перец не отвечал. Он не мог объяснить, откуда взялось чувство разбитости, но почему-то ему было так больно! Бобховен погладил его по голове и окинул комнату взглядом. Может быть, что-то навело бы его на мысль о том, как избавить лидера от всей боли, что он испытывал. Но нет, ничего, кроме мрачных стен, неудобной кровати и тусклой лампочки. «Позор. Совсем не могу помочь. Мне должно быть стыдно за своё бессилие», — поругал себя Бобховен, но ему было очень далеко до всех обвинений, какими Острый бросался в свою сторону. Как назло, клоны снова заслышали шаги. К ним приближался один клон, но Перец не хотел видеть никого из них. Прямо сейчас, в этот самый момент, в эту секунду, когда он мог только плакать, у него не было возможности никому помочь. Вот только, к сожалению, ситуация оказалась хуже, чем лидер предполагал. Как только дверь открылась, двое Революционеров увидели прямо перед собой сонного Хельсинга: похоже, его разбудили крики Зомби или иной шум, источник которого лидер искать не собирался. Вместо этого он схватился за голову. Всё, что могло пойти не так, в самом деле пошло не так. За что, за что, почему?! Почему Хельсинг пришёл сейчас, почему так смотрел на Перца, пытая холодным и строгим взглядом? — Объясните, что тут произошло? Я слышал крики и споры, пусть и не мог разобрать слов. Неужели мне нельзя и один день подремать, чтобы не произошло ничего ужасного? — отстранённо поинтересовался Хельс. Не отдохнувший, чуть потрёпанный, он явно хотел поспать ещё немного после ночной миссии, но так и не успел из-за ссор клонов. — Я... — Острый устремил взгляд на Бобховена. — Давай, Перец. Это твой шанс. Сделай это сейчас, пожалуйста, — прошептал музыкант. Перец ещё раз обдумал всё, что он сказал, вспомнил все советы, все попытки помочь, а потом снова представил реакцию Хельсинга на его слова. Будет плохо, ужасно, невыносимо, но... Но Бобховен был прав в своих словах. Сейчас или никогда. Признаться или страдать вечно. Смириться с тем, что охотник на нечисть не ответит взаимностью, или превратиться в такого же безумца, как Эль-Бобо. Лидер приложил руку к груди и послушал, как бьётся сердце, особенно при виде Хельсинга. Как и советовал Бобховен, Острый настроился, сосредоточился, взял себя в руки и только затем резко выпалил: — Хельсинг! Я должен сказать тебе нечто важное.