Пламя лидерства

Хельсинг пристально глядел на Перца, ожидая, когда же тот скажет хоть слово. Он заявил, что собрался высказать нечто важное, и почему-то после всего случившегося, после всего, что успело произойти с лидером, истребителю нечисти было немного не по себе, пусть это чувство он и не мог рационально объяснить. Обычно он не страшился даже жуткой нечисти, но обеспокоенное выражение лица Острого, покраснение, попытки отвести взгляд, словно он скорее пытался превратить бессвязные слова в целостное предложение... Всё это не переставало волновать Хельса, но при этом он настойчиво пытался сохранять спокойствие. Не мог ведь он струсить перед, очевидно, важным для Перца моментом! Если бы только Перец мог собраться, взять себя в руки и высказаться, как намеревался. Просто сказать те самые три слова и забыть о чувствах навсегда, выбросить их из головы, как ненужный мусор! Порой он посматривал на Бобховена и получал одобрительные кивки в ответ, что, к сожалению, мало помогало и вводило Острого в ещё большую панику. Ему было безумно жарко и при этом стыдно признаваться в своих чувствах вот так, после всего случившегося, находясь так близко к Хельсингу, ожидающему хотя бы слова, хотя бы звука, пока лидер ничего не мог с собой поделать. «Не выйдет, ничего не выйдет, я не справлюсь!» — мысленно кричал Перец. Сердце бешено колотилось в груди, но всё же... Всё же выбора у него уже не осталось. — Хельсинг... Наверное, ты будешь злиться на меня. Возненавидишь меня. Посчитаешь, что я недостоин быть лидером. Но я должен сказать тебе, пока мне не стало хуже. Пока я не начал вести себя, как Эль-Бобо. Хельсинг, видишь ли, за всё то время, что мы провели вместе... — тогда лидер и понял, что у него не выйдет произнести невероятную речь, поэтому, преодолев себя, приготовился сразу переходить к делу. — Ай, чёрт... Это не сработает. Я не буду стоять и выдавливать из себя пафосные речи. Хельсинг! Ты просто должен знать! Я... Я люблю тебя. Влюбился после того самого момента, когда ты поцеловал меня. Я знаю, что это не был поцелуй, я знаю, знаю! Я всё это понимаю, как и то, что ты никогда бы не стал проявлять знаки симпатии к кому-то, и уж тем более к клону, к парню, но... Я оказался слабым. И теперь я влюблён в тебя. Пожалуйста, ответь мне, скажи хоть что-нибудь, чтобы я знал твоё мнение о моём позоре. Острый опустил голову, в то время как Хельсинг мгновенно застыл на месте от шока. Он ожидал от лидера чего угодно, но точно не признания в любви! Как же... Что же... Как это могло случиться?! Охотник на нечисть поверить не мог, что растеряется настолько сильно, но из головы улетучились любые мысли, а попытки связать слова во что-то осмысленное так и не увенчались успехом. Хельсу не верилось! В него влюбился сам лидер команды и открыто признался в этом, с тревогой и смущением. Хельсинг ловил на себе полный надежды взгляд Бобховена, намекающий, что ему стоило бы немедленно ответить, а потом переводил собственный на почти плачущего Перца. Более напряжённой ситуации Хельсинг и представить себе не мог и скорее бы поверил в атаку укрытия лично Диктором. Лидер ждал, ждал ответа, терпеливо сдерживая себя, чтобы не закричать, не сорваться, не дать клонам понять о своём состоянии. Но Хельсинг впервые не знал, как ответить. В тот самый момент, когда Бобховен предположил, что Перец влюблён, охотнику на нечисть столь странное суждение показалось нелепой шуткой, не претендующей ни на что серьёзное, но теперь!.. Теперь Хельс не узнавал самого себя. Сколько бы ни пытался собраться, сосредоточиться, подобрать нужные слова и ответить Перцу, что, увы, не сможет ответить на его неожиданно проявившиеся чувства, а всё было настолько бесполезно, что Хельсинг почти отчаивался. Он стыдился собственного поведения, как и Перец — своего. Если бы остальные Революционеры увидели его таким, то он бы не отмылся от позора. Впрочем, и сейчас Хельс показывался таким не только перед Острым, но и перед Бобховеном. «Прошу, скажи что-нибудь, хоть что-нибудь, только не молчи. Не молчи. Не заставляй меня страдать ещё больше, Хельсинг», — мысленно молил Перец, но Хельсингу так и не удалось разрядить обстановку хотя бы единой фразой. Слишком уж признание лидера поразило его. Сам он подошёл к Хельсу поближе и, вновь не выдержав, крепко обнял его, вместе с тем начиная плакать. Теперь уже вслух, но очень тихо, он принялся упрашивать: «Ответь. Что ты думаешь? Что ты скажешь? Теперь ты ненавидишь меня? Может, хочешь убить меня? Застрелить? Прошу, прошу, скажи». Охотнику на нечисть стало немного не по себе от его слов, но именно они и сподвигли его наконец окончательно собраться, чтобы выдать достойный ответ, который, при этом, не ранит Перца так, как могли бы оскорбления и крики. Перед этим же, однако, Хельсингу пришлось слегка оттолкнуть лидера от себя. — Извини, Перец, но я не могу принять твоё признание. Я не могу ответить. Я не чувствую той же любви. К тому же... Мы оба мужчины, а я не... В общем, я не испытываю влечения к своему полу, прости. Просто соберись и иди дальше, позабыв об этом. Я никому не расскажу и не буду на тебя кричать. Но ты лидер, а поэтому не можешь сосредотачиваться в первую очередь на любви. Думаю, нам будет лучше поменьше контактировать друг с другом, понимаешь? Ты сможешь перебороть эти чувства. Если ты справился даже с потерей Шрама... Это не должно быть для тебя непосильной задачей. Ты ведь сделаешь это, чтобы затем успешно провести Революцию? — К-конечно, — дрожащим голосом произнёс Острый, утирая слёзы. — Я сделаю всё возможное, правда. Я обещаю. Я... Я... М-можно, я побуду здесь, а ты пока... Пойдёшь к себе? — Могу предложить даже больше: если хочешь, мы можем жить в разных комнатах, чтобы меньше пересекаться. Здесь, у Бобховена, ещё есть свободное место. Ты ведь не против? — слишком безэмоционально даже для самого себя спросил Хельсинг. — Если Перец пожелает этого, то я согласен. — Д-да, было бы неплохо. Тогда ты... Ты можешь идти. Хельсинг кивнул и последовал указу Перца. Как только тот убедился, что он достаточно отдалился от комнаты, сразу пал на колени. Только что его сердце разбилось, и лидер никак не мог справиться с этим так быстро и легко, как пообещал Хельсу. Такой боли он ещё не чувствовал, такого отчаяния и понимания, что из его положения нет никакого выхода. Горькие слёзы падали на пол, Острый беззвучно всхлипывал, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Он готов был схватиться за голову, ударить себя по лицу, разбиться насмерть, но уже не знал, как двигаться дальше. Перец знал, что Хельсинг откажет, что не примет эти чувства, что попытается отдалиться от него, но почему-то только теперь понял, насколько же это на самом деле больно, насколько сильно разрывает душу на части. К счастью, Бобховен быстро подоспел. Теперь только он мог утешить Острого, а поэтому не стал терять возможность. «Ну же, вставай. Самое страшное уже позади. Ты молодец. Ты сможешь это выдержать, а пока... Давай, тебе нужно прилечь», — он аккуратно взял лидера за руку и довёл до свободной кровати, куда и уложил. Тот же не отвечал, а лишь продолжал плакать. Музыкант осторожно вытер его слёзы и погладил по голове. Он снял уже упавшую с головы шляпу и на время убрал её на собственную кровать, а потом уже помог Острому и с обувью, которую оставил рядом. Лидер не отвечал и не понимал, что Бобховен от него хочет. Пытался своей утончённостью поднять ему настроение? Всё, что он делал, было бессмысленно! «Может, вздремнёшь? Вполне возможно, так тебе станет легче», — спокойно предложил Бобховен. Перец едва заметно кивнул, но оба при этом понимали, что заснуть сейчас для него будет серьёзным испытанием. После такого-то всплеска эмоций... Музыкант призадумался. Должно же было хоть что-то помочь несчастному Перцу. «Как же сделать так, чтобы ты заснул? — спрашивал он лидера, но только в своей голове, не рассчитывая на ответ. — Если бы я мог, я бы сыграл тебе успокаивающую мелодию, но фортепиано не возьмётся из воздуха, а значит, не выйдет. Так жаль...» — расстраивался он. Спустя же несколько мгновений, когда Бобховен вновь заметил слёзы Острого, его посетила странная, но всё же идея. Он немного покашлял, будто подготавливался к чему-то. «Прошу, прошу, усни скорее, о проблемах позабудь. Когда ты отдохнёшь — прозреешь, найдёшь ты новый путь. Увидишь чудные мечты ты, увидишь звёздный сон. Тебе поможет и избавит от всех проблем лишь только он. Прошу, прошу, усни скорее, отбрось всю боль, всю грусть! Не можешь всё решить ты разом — что ж, нестрашно, ну и пусть... Страдать заставила тебя несчастная твоя любовь, Так отдохни же ты и вскоре будешь таким же сильным вновь. Осталось ведь совсем немного — тогда послушай и поспи. Сон восстановит твоё сердце — тебя уж будет не сломить. Тогда послушай же мой голос, послушай песню для тебя. Послушав, задремать ты сможешь, себя лишь больше не губя... Прошу, прошу, усни скорее: я знаю, что ты заслужил. А с этой, со спокойной песней тебе дарую море сил. Прошу, прошу, усни скорее. Усни и только не шуми... И победишь, и всех спасёшь с отважною командой ты...» Так он и пел без всякой музыки, только и успевая придумывать рифмы, в то же время сомневаясь в их качестве, пока колыбельная не завершилась сама собой. Бобховен беззвучно отдышался и взглянул на Перца. Даже не верилось, но его простенькая колыбельная сработала, поэтому тот уже спокойно дремал, едва заметно улыбаясь. Увидев это, музыкант улыбнулся Острому в ответ, но затем тихо поднялся с кровати и неслышно покинул комнату, так как предпочёл не шуметь в его присутствии. Тем более у него оставалось ещё несколько важных дел, которые он не мог оставить. Бобховену было необходимо поговорить с Джеймсом и Эль-Бобо, у которых также возникли проблемы в отношениях, но сначала... Сначала он намеревался немного поговорить с Хельсингом, которому на самом деле был благодарен за сдержанный ответ. Совсем скоро он заглянул теперь уже в комнату одного истребителя нечисти, перед этим вежливо постучав. Хельс сидел на кровати, растерянно приглядывая руку ко лбу. Бобховену не составило труда понять, что тот далеко не так спокоен, как пытался казаться после признания. Что же он думал на самом деле? Обвинял ли Перца? Или, может, себя за то, что оказался, как он мог бы подумать, слишком мягким, а из-за этого излишне заинтересовал Острого? Пусть при виде музыканта он и заставил себя серьёзно настроиться, скрывать свои истинные чувства с его стороны было уже бессмысленно. Бобховен тихо покачал головой, и Хельсинг приготовился к неодобрению с его стороны, но секундой позже он спокойно улыбнулся, чем и продемонстрировал своё доброжелательное отношение. «Не переживай, всё в порядке. На самом деле я пришёл тебя поблагодарить. Серьёзно, спасибо, что не накричал на Перца. Я понимаю, что ты сдержанный человек, что ты не позволишь себе сорваться, но реакция на сказанное Перцем даже у тебя могла бы быть крайне отрицательная. Да и... Спасибо, что отказал ему. Может быть, любовь и красивое, потрясающее чувство, но... Нет, если бы Перец посвятил ей столько времени, он бы погубил и себя, и команду. Теперь же... Я верю, что он справится. После сна он может прийти в себя. Но если не выйдет, то... Я попробую что-нибудь ещё. Но если что, дай ему понять, что не ненавидишь его, что не злишься на него. Обещаешь?» — тихо попросил Бобховен, когда закончил со своей речью. Хельсинг тяжело вздохнул, но закивал в ответ. Если честно, он уже и не знал, как связываться с Перцем. Как в голове по-прежнему не укладывалось понимание того, что в него влюбился другой клон, лидер, мужчина, так и уверенность в своих дальнейших действиях никак не хотела возвращаться. Хельс стыдился, винил себя в несобранности, но также тайно надеялся, что произошедшее окажется жутким сном, реалистичным кошмаром, который окончится совсем скоро, а Острый снова станет тем самым лидером, который попросту привязался к охотнику на нечисть чуть больше, но не влюбился в него. И всё же... Объятия, комплименты, желание быть рядом — всё указывало на реальность происходящего. И, как только Хельсинг осознал это снова, он невольно вздрогнул: лёгкий холодок пробежал по телу. «На самом деле всё ещё не верится, что это действительно происходит. Чтобы в меня — в меня! — влюбился мужчина? Да ещё и лидер команды? Чем я... Чем я мог привлечь его? Я ведь, очевидно, никак не похож на женщину, а поэтому...» — Хельсинг прервался и снова глубоко вздохнул. Похоже, показываться перед Бобховеном таким напуганным и растерянным было для него тем ещё позором, а поэтому истребитель нечисти через силу заставлял себя сохранять хладнокровие, что, однако, впервые получалось у него с невероятным трудом, будто его только что сломили, и Хельс никак не мог прийти в себя. Так же, как и не мог понять, что дело тут вовсе не во внешности Хельсинга, не в том, похож он на женщину или нет. Острый глядел на его характер, на его действия и чувства — вот что заставило его испытать любовь. Наверное, Хельсинг никогда не мог понять этого чувства в полной мере. Слишком холодный, слишком сосредоточенный на работе, слишком строгий... Но в то же время для Перца так было лучше, и Бобховен не торопился оспаривать собственное мнение. «Мне нужно немного подумать. Честно, я не настроен на разговоры. Надеюсь, ты меня поймёшь», — негромко процедил Хельс, и музыкант не стал настаивать. Он покинул истребителя нечисти и закрыл дверь в его комнату поплотнее. Что ж, полдела осталось позади. Ему удалось успокоить Острого, немного разузнать о самочувствии Хельсинга, а значит, осталось последнее, но при этом самое сложное. Разобраться в проблеме Джеймса и Эль-Бобо. Не то чтобы Бобховен страшился этой трудности, но отсутствие настроя у агента и безумие тореадора нисколько не воодушевляли его... Бобховен тихо подобрался к двери. Он слышал Эль-Бобо — да, это точно был он — говорящего что-то Джеймсу. Прислушавшись повнимательнее, музыкант смог разобрать слова: «И всё-таки я так рад, что ты снова с нами. Я готов был умереть прямо на миссии, когда ты не был рядом, бродил с Бобховеном где-то вдали от нас, и я не знал, что с тобой происходит. Теперь... Оу, хей, не пытайся отодвинуться! Побудь со мной ещё, Джеймс...» Так Бобховен и думал — ничего хорошего. Тореадор по-прежнему сходил с ума и не отходил от агента ни на шаг. Будь он таким же, как Зомби, то уже ворвался бы к клонам в комнату с требованием в сторону Эля прекратить вести себя так жутко, но его методы заключались в другом. Поэтому он собрался и приготовился. «Я осторожно зайду к ним и попрошу меня выслушать. Эля это касается в первую очередь, поэтому разговаривать начну с ним. Может быть, Джеймс подтвердит мои слова, и доказать ему, что он ошибается в своём поведении, будет проще», — поразмыслил он. Музыкант постоял у стены ещё пару мгновений, но вскоре выполнил первую часть плана и постучал в дверь, после чего заглянул в комнату к Джеймсу и Эль-Бобо. Далеко не лучшая картина предстала перед его глазами: агент обеспокоенно озирался вокруг, явно думая, как сбежать, как освободиться от крепкой хватки Эля, а тот в свою очередь обнимал Джеймса так сильно, что он едва мог двигаться. К счастью, оба обратили внимание на Бобховена, как только он заглянул, а это придало ему уверенности, которую он уже почти утерял. «Я бы хотел поговорить с вами обоими», — спокойно попросил он. Джеймс согласился сразу, а тореадор некоторое время молча поглядывал на Бобховена, периодически моргая. Он продолжал удерживать Джеймса и иногда переводил взгляд на него. Музыкант мысленно просил себя не волноваться и ожидать ответа от Эль-Бобо, но с каждым мгновением всё больше сомневался, что у них выйдет дельный диалог. «Ладно, ладно, я согласен, — жутковатой, неприятной для Бобховена улыбкой вдруг произнёс Эль. — Послушаем, Джеймс? Только ты никуда не отходи! Будем слушать и говорить вместе, хорошо? И не используй невидимость, чтобы сбежать, пока я слушаю Бобховена!» — предупредил он. Агент нервно сглотнул, но кивнул в ответ. Бобховен облегчённо выдохнул, уселся на кровать напротив и приготовился к диалогу. — Итак, я хотел бы поговорить с тобой, Эль. Мне кажется, ты очень переживаешь. Я ведь прав? Ты так переживаешь из-за Джеймса, что делаешь хуже вам обоим. — Что?! — воскликнул тореадор. — Я не делаю нам хуже! Я счастлив! И Джеймс тоже, потому что ему не приходится покидать команду! — Эль, не говори за меня, — сдержанно потребовал Джеймс. — Бобховен прав. И тебе стоит прислушаться к нему. — Верно, — подметил тот. — Эль, я думаю, тебе нужна помощь. Может быть, ты выговоришься и Джеймсу, и мне, чтобы больше не беспокоиться из-за мыслей о том, что он покинет нас? Тебе станет легче, как и самому Джеймсу. Ведь очевидно, что он боится твоих выходок. Он боится, что ты причинишь ему боль, подчинишь его, запугаешь, лишишь возможности выбора, — Бобховен, возможно, перебарщивал, поэтому от его фраз Джеймс почувствовал себя ещё более некомфортно, но вмешиваться и всё портить он не решился. — Джеймс! — прикрикнул Эль-Бобо. — Ты меня боишься? Я не верю! Ты не можешь бояться меня, ведь тогда ты уйдёшь! Я не отпущу тебя! — Но именно это и пугает меня. Если ты прекратишь удерживать меня, я расслаблюсь, но при этом никуда не уйду. Поверь мне, Эль, я не лгу тебе, — с этими словами Джеймс попытался отстраниться, и тореадор, кажется, готов был отпустить его, как вдруг через миг снова ухватил посильнее. — Н-нет, я так не могу! Ты будешь со мной! — заявил он, и Джеймс понадеялся, что Бобховен постарается его переубедить. — Посмотри, что ты делаешь. Посмотри на лицо Джеймса. Он напуган, растерян и пытается быть дальше от тебя именно сейчас. Отпусти его, пожалуйста. Джеймс отблагодарит тебя, — спокойно, вежливо разъяснил музыкант. Эль-Бобо призадумался, но до сих пор сомневался в его словах. Отпустить Джеймса, чтобы он сию секунду сбежал и сломил тореадора окончательно, бросил команду снова, обманул всех? Нет! Нет-нет-нет! Эль яростно замотал головой и прижался к агенту всем телом. Он осторожно положил голову тому на плечо и прикрыл глаза, чтобы насладиться мыслью о том, что сейчас Джеймс рядом, не обращая внимания на жуткие, безумные слова Бобховена, который вовсе не понимал, о чём говорит! Эль-Бобо улыбнулся, в то время как агент напрягся ещё сильнее и неуверенно заёрзал: Эль прикасался к нему излишне откровенно. Или Джеймсу так казалось, хоть чётких причин и не было? Так или иначе, Бобховен заметил, что состояние тореадора ухудшилось, и обычный вежливый разговор мог оказаться бесполезным. «Эль, только представь, если бы Джеймс никуда не пускал тебя. Если бы ты хотел отдохнуть, он бы заставил тебя лежать рядом с ним. Ходил бы с тобою в ванную, преследовал, запрещал говорить всё, что было бы ему не по нраву. Ты бы устал от такой жизни, ты бы боялся?» — музыкант пытался заставить Эль-Бобо поставить себя на место Джеймса. Прочувствовать на себе самом, каково это, когда от тебя не отходят, запрещают тебе передвигаться куда бы то ни было, не позволяют заниматься своими делами... Для Бобховена попадание в подобную ситуацию было бы адом, и здесь даже Джеймс подумал, что его хитрые попытки привести Эль-Бобо в чувство сработают как нельзя лучше. Увы, но у самого тореадора мнение было иным. Представления о том, как Джеймс вечно остаётся с ним, не отходит ни на шаг, отдыхает с ним в одной кровати, моется с ним в ванной... Настоящий рай для Эль-Бобо! Бобховен вдруг заметил, как тореадор покраснел, и побоялся представить, что тот успел вообразить в своей голове. Совсем уж не по себе ему стало, когда Эль открыто рассказал о своих мыслях: «О-о-о, это было бы так приятно. Джеймс, помнишь, как я был готов пойти с тобой в ванную? Даже Бобховен не против, так что... Мы обязательно должны попробовать. Попробовать и потом снова лечь спать вместе. М-м-м, так хорошо...» Бобховен нервно сглотнул, а Джеймс покрылся холодным потом. Слова Эля вновь привели его в ужас. Музыкант не знал, что и думать. Всё, что он говорил Эль-Бобо, тот превращал в обожаемые фантазии, что шокировали и его самого, и Джеймса, который, очевидно, совсем потерял терпение. Потому что до того, как Бобховен нашёлся, что ответить, он резко оттолкнул Эля от себя и отбежал к двери, к выходу из комнаты, чем заставил тореадора застыть на месте от неожиданности. Агент безумно устал от его выходок, от его безумных желаний, а поэтому не собирался и дальше терпеть по отношению к себе столь отвратительное поведение! Прежде, чем Бобховен остановил его, Джеймс выкрикнул: «Ты сошёл с ума, Эль! Не приближайся! Я немедленно скажу Перцу, чтобы он разделил нас. Я больше не хочу жить с тобой в одной комнате!» С этими словами он убежал, а Бобховену пришлось последовать за ним, чтобы Джеймс не разбудил Острого. Они оставили Эль-Бобо в одиночестве, отчего он резко схватился за голову. Джеймс бросил его, бросил его! Накричал, сбежал, как тореадор и предполагал. Сделал то, чего он так боялся! Эль не мог этого вынести. Слишком больно, слишком страшно. Агент поступил так жестоко, ушёл, снова, снова... Эль принялся тихо плакать, спрятавшись под одеяло. Страх окутал его целиком и поселился в самом сердце, тёмный и жуткий. Эль-Бобо представлял, как Джеймс говорит о нём кошмарные вещи, обвиняет, ненавидит, мечтает избавиться от тореадора за его поведение, которое посчитал мерзким, отвратительным. «Почему, почему, почему? Я просто хотел быть рядом, Джеймс! Джеймс, скажи, за что?!» — кричал он исключительно в мыслях, но едва сдерживался, чтобы эмоции не вырвались наружу. Бобховен тем временем скорее догнал и схватил за руку Джеймса, пока не стало слишком поздно. «Пожалуйста, подожди. Перец спит. Скажем так, пока Эль удерживал тебя, у него случилось нечто ужасное, но теперь это не стоит внимания... Перцу надо отдохнуть. Не нужно будить его», — поскорее объяснил он, из-за чего агент отчаянно вздохнул. Он удалился в ту самую комнату, где Революционеры проводили собрания, уселся за стол и положил на него голову. Бобховен проследовал за ним и вскоре устроился на соседнем стуле. Джеймс не глядел на него и о чём-то размышлял. В частности об Эль-Бобо. Как он не понимал, что заставляет агента страдать своими выходками? Ещё и помощь музыканта оказалась поистине бесполезной и не дала никакого эффекта... «Я правда устал от него. Я хочу вернуть старого Эля, который действительно дорожит всеми клонами, который не следит за мной и не пугает. Но я не знаю, как это сделать. Теперь у меня лишь снова возникает желание исчезнуть», — с этими словами Джеймс попытался воспользоваться невидимостью, что у него и получилось. Ненадолго агент словно растворился в воздухе, но Бобховен знал, что он до сих пор здесь и никуда не ушёл. В подтверждение тому Джеймс снова показался и коснулся собственной ладонью лба, всё ещё демонстрируя свою усталость и бессилие. Бобховен осторожно похлопал его по плечу и обернулся, чтобы взглянуть в сторону комнат. Где-то спал Перец, где-то разговаривали Радиоактивный и Зомби, а вот Эль... По крайней мере, он не ринулся следом за Джеймсом. Тогда музыкант предположил, что попытка Джеймса уйти могла привести его в чувство. Заставить понять, что его жуткое поведение лишь больше призывает агента бросить Бобов. «Может, проверим Эля? — предложил Бобховен. — Он не побежал за тобой, а это уже хороший знак. Может быть, теперь он понял, что ему не стоило вести себя так пугающе?» Джеймс пожал плечами, но в то же время подумал, что тореадор действительно мог очнуться. Да и сам он поступил о отношению к тому довольно грубо, пусть Эль и не желал ничего по-настоящему плохого и жестокого... Вот снова Джеймс сорвался, переборщил, слишком сильно вспылил! Бобховен наверняка был прав, а он только и мог причинять Эль-Бобо боль, несмотря на то, что он всего лишь боялся снова потерять дорогого ему человека. Джеймс направился обратно, пусть лёгкое нежелание разговаривать с тореадором и несколько сдерживало его. Бобховен совсем скоро шёл рядом с ним и вот уже выжидал, пока же агент снова навестит Эль-Бобо. Тот неуверенно приоткрыл дверь, ожидая увидеть, как Эль накидывается на него, но, к счастью, ничего подобного не произошло. Вместо этого Джеймс услышал тихие всхлипы и быстро догадался, что тореадор плачет под одеялом. Теперь он почувствовал себя жестоким монстром, который снова навредил тореадору. «Что же я за идиот... — шёпотом проговорил он и бесшумно подобрался к Элю. — Эй, Эль. Прости, пожалуйста. Я просто изрядно устал от постоянного преследования. Может быть, моё поведение заставит тебя призадуматься... Теперь ты не будешь выслеживать меня?» Тореадор выглянул из-под одеяла, но Джеймсу вдруг показалось, что тот смотрит на него ещё более жутко, чем раньше. Эль улыбался так широко, будто его рот насильно зафиксировали в этом положении. «Так ты всё-таки меня не бросишь?! А-ха-ха... Тогда больше не уходи. Никогда никуда не уходи, — говорил Эль-Бобо, и тон его уже не внушал доверия. Он был пугающим, неприятным, таил в себе нотки безумия. — А ты, Бобховен, уходи! Это твоя вина, что Джеймс думал уйти! Прочь! Не смей подходить к нам и мешать нам!» — разъярённо закричал он. В этот момент агент точно мог бы сбежать, если бы Эль не схватил его, крепко, как всегда. Джеймс вновь не имел возможности вырваться! Бобховен не мог бросить его! Вот только Эль уже не позволил ему подойти к Джеймсу. Как только тот попытался, тореадор резко спрыгнул с кровати, при этом не отпуская агента, и приблизился к нему, угрожая одним только выражением лица. У музыканта возникло ощущение, что вот-вот ему причинят боль. Джеймс отвёл взгляд. «Иди. Не рискуй собственным здоровьем. Я... Попробую что-нибудь сделать», — отстранённо, холодно попросил он. И пусть Бобховен не хотел оставлять агента в таком положении, ему не оставили выбора. Сделай он ещё шаг — и Эль бы наверняка грубо ударил его. Если уж Джеймс также просил его удалиться и не заставлял себя спасать... Музыканту пришлось поступить именно так, чтобы подумать над новым планом. Тореадор посмеялся, как только Бобховен удалился. «Не вздумай больше слушать его, не вздумай уходить, понял?» — грубовато попросил Эль, и агент тихо кивнул, зная, что бессмысленно придумывать иной ответ. Теперь Бобховен винил себя за то, что всё испортил. Как же так?! Обычно он прекрасно разбирался в чужих проблемах и давал полезные советы, заглядывал в глубь души каждого клона, а теперь... Теперь он сделал Эль-Бобо ещё хуже, превратил его в монстра, довёл до настоящего сумасшествия. И никто не мог помочь музыканту всё исправить. Хельсинг пожелал остаться в одиночестве, Зомби бы только нагрубил, а Радиоактивный испугался Эля в его нынешнем состоянии... Оставался только спящий сейчас Перец. Наверное, лидер должен был решать подобные проблемы? Бобховен заглянул к нему, но тот спокойно дремал, до сих пор сдержанно улыбаясь. «Наверное, стоит подождать, пока ты отдохнёшь, и потом попросить твоей помощи», — предположил музыкант. Он тихо погладил Острого по голове и присел на свою кровать, чтобы дождаться его пробуждения.

***

Перцу понадобилось ещё несколько часов, чтобы полностью отдохнуть. Ему снилось нечто запутанное, неясное, сбивчивое и яркое, но при этом печальное, тревожное. Будто бы Хельсинг действительно возненавидел его, испытал отторжение и пожелал избавиться от клона, недостойного быть лидером Революционеров. Поэтому, когда Острый открыл глаза, он не пожелал подниматься с кровати, а только отвернулся с печальным выражением лица. Воспоминания о поддержке со стороны Бобховена и о его приятной колыбельной почему-то не помогали, несмотря на то, что тот очень старался привести Перца в чувство. После кошмара лидер снова вернулся к тому ужасному состоянию, когда сердце болит и разрывается на части. И как он только должен был прийти в себя?.. — Перец, как ты? — сдержанно спросил Бобховен. — Хочешь ещё поговорить? — Я... Не уверен. Мне всё ещё больно. Сердце буквально болит. Да и сон был не самый лучший, — тихо признался Перец. — Знаешь, там Хельсинг действительно возненавидел меня. Пытался убить меня. Решил, что я ужасен. — Ты что! — возразил музыкант. — Он не ненавидит тебя. Наоборот, он сомневается в себе и думает, что сделал что-то не так, раз уж ты не сдержался и влюбился в него. Он вовсе не думает, что ты ужасен и тем более не хочет от тебя избавиться! — Что ж... Надеюсь на это, — лидер улыбнулся, сдерживая всю ту боль, которую сейчас ощущал. — И... Спасибо тебе, что помогаешь. Как и за ту колыбельную. Я, кажется, не дослушал до конца, потому что уснул, но всё же она была красивой. — Да брось, — добродушно усмехнулся Бобховен. — Возможно, если бы я писал текст заранее, он бы вышел лучше. Впрочем... Спасибо. Однако я хотел бы попросить тебя о помощи. Тут произошло кое-что... Неприятное. Думаю, как лидер, ты должен с этим разобраться. — И что же случилось? — неуверенно спросил Острый, медленно поднимаясь. — Эль всё больше сходит с ума. Я пытался поговорить с ним, пока ты спал, убеждал, что Джеймс точно захочет уйти, если Эль продолжит безумствовать, и в итоге сам Джеймс сорвался из-за его жуткого поведения. Но когда он понял, что вспылил, и пошёл извиняться перед Эль-Бобо, оказалось, что ему стало только хуже. Он даже угрожал мне, когда я пытался помочь Джеймсу и не дать Элю дальше его удерживать! — высказался Бобховен. — Кошмар... — честно признался Перец. — Даже на меня уход Джеймса не подействовал так серьёзно. Что ж, я попробую что-нибудь сделать, но не уверен, что у меня получится, извини. Возможно, Эль-Бобо рискует навсегда остаться таким. Таким... Безумным. Лидер обулся, надел шляпу и направился к комнате тех самых двух клонов. Бобховен неторопливо последовал за ним, и в итоге они достигли нужного места. Острый прислушался, но не заметил никаких подозрительных звуков, хотя после рассказов музыканта ожидал засечь хотя бы тихие просьбы о помощи. Если только Эль заткнул Джеймсу рот, так что тот не мог ничего высказать. Впрочем, Перец бы услышал мычание, не так ли? Ответом на вопрос служило краткое слово «да», поэтому Острый ощутимо поднапрягся. Он тихо приоткрыл дверь и заглянул в комнату через узкую щель. Ничего не заметил... Пришлось отбрасывать страхи в сторону и наконец входить внутрь. Увы, но вид перед лидером открылся в действительности неприятный! Джеймс и Эль-Бобо лежали на кровати, причём второй настойчиво прижимал агента к стене и дышал ему прямо в шею, чуть криво улыбаясь. Выражение лица Эля вызывало у Перца лёгкую тревогу и желание отступить, но желание помочь Джеймсу и выполнить свой долг, как лидера, горело внутри него сильнее, несмотря на всю боль, которую он испытывал. Острый поторопился и подошёл поближе. Если Джеймс сразу обратил на него внимание и одним взглядом попросил о помощи, то тореадор, кажется, вообще не видел ничего вокруг и считал, что поблизости существует один только агент, пока остальная часть мира исчезла. Перец слегка толкнул Эль-Бобо в бок, чтобы привести в чувство и заставить поглядеть на себя. Тогда тот тихо прошипел и посмотрел на лидера, при этом не меняя положение. «Эль, что ты себе позволяешь?! Тебе нельзя себя так вести! Оставь Джеймса в покое и не сходи с ума. Неужели ты хочешь стать таким же, каким был Шизо? — интересовался Острый, но Эль-Бобо не слушал и не отвечал. — Слушай, что тебе говорят, пока я не оттолкнул тебя по-настоящему и не забрал Джеймса силой!» — гневно потребовал он, пусть глубоко в душе и понимал, что такой подход точно не сработает. Подсознание Перца не ошиблось: услышав слова о том, что лидер может забрать у него агента, Эль-Бобо принялся кричать и требовать убираться прочь. Сам Джеймс старался не двигаться, чтобы не злить его только больше — это было слишком опасно. «Уйди прочь! Джеймс будет со мной и не уйдёт, понял?! Думаешь, если Бобховен внушил тебе, что Джеймс должен от меня избавиться, то так и случится? Вы оба сумасшедшие...» — твердил Эль, полностью уверенный в правильности своих слов. Острый перевёл взгляд на Джеймса, но тот только покачал головой. «Извините, но здесь нужен другой подход. Возможно, Элю даже требуются лекарства, как это и было с Шизо. А я... Не могу рисковать и уходить», — тихо признался он. Как бы агенту ни хотелось выбраться, он ясно понимал, что подобным действием рискует подвергнуть опасности не только себя, но и всю команду. Однажды он уже подвёл Революционеров и не желал делать этого снова, даже если для этого приходилось терпеть откровенные издевательства со стороны Эля. Его хватку, пугающий смех, жуткий взгляд, путаницу мыслей, из-за которой он и сходил с ума. «Серьёзно, Перец, обычными приказами ты ничего не добьёшься. Иди. Я потерплю», — заверил Джеймс лидера, и ему пришлось послушаться. Перец вышел из комнаты и прислонился к стене всем телом. Он прикрыл лицо руками и слегка задрожал. Бобховен незамедлительно обратил на это внимание. «Ну, ну, не беспокойся. Мы что-нибудь придумаем. Возможно, Джеймс прав, и здесь одними разговорами ничего не добьёшься. Наверное, нам действительно нужны лекарства. Если бы я только в них разбирался...» — неуверенно протянул он. Острый же попытался вспомнить, какие лекарства они выбирали для Шизо. Одной из его болезней был посттравматический синдром, и лидер всё больше склонялся к тому, что тот же диагноз настиг Эль-Бобо. Ничего хорошего, но Эль вряд ли мог избавиться от него самостоятельно. Перец и другие Революционеры должны были помочь ему прийти в себя, а заодно и спасти Джеймса от его безумия! Лидер позвал за собой Бобховена, и вот они уже снова сидели в комнате на кровати. «Похоже, мы и в самом деле должны отправиться на фабрику. Я уже не помню, где искать лекарства, да и какие именно понадобятся, но у нас нет выбора. Мы должны спасти и Эля, и Джеймса. Иначе команда развалится, и Революция снова не удастся», — тихо, отстранённо, сухо высказался Перец, но получил одобрение от музыканта. Если уж ему эта идея пришлась по душе, значит, лидеру осталось лишь выбрать тех, кто отправится с ним на вторую за день миссию и при этом не будет жаловаться или теряться во время поисков таблеток на фабрике. — Значит, пора организовать миссию... — высказал мысли вслух Перец. — Наверное, стоило бы взять Хе... — резко он прервался, вспомнив, что произошло между ним и Хельсингом, и уныло опустил голову. — Ладно, неважно. Думаю, ему стоит побыть здесь, а не бежать с нами. Тем более ведь он так и не успел выспаться, а значит, ему стоит отдохнуть и... Э... Чёрт возьми, ненавижу, ненавижу. Ненавижу так о нём думать. — Не переживай, расслабься, — посоветовал Бобховен. — Вы с Хельсингом уже разобрались в отношениях, так что не думай об этом, — на самом деле он знал, что чувства Перца уж точно не пропадут так скоро, но если лидер будет сосредоточен на другом, он быстрее справится с разбитым сердцем! — Возьми Зомби. Он так хотел отправиться на миссию, так что наверняка будет счастлив, если ты предложишь пойти на фабрику именно ему. — Ну конечно, — согласился Острый. — Надеюсь только, что Зомби не станет мешать нам. Состояние Эля слишком важно, и мы не можем потерпеть неудачу. Хм-м... Может быть, ты тоже сходишь с нами? Для команды ты незаменим, так что я хотел бы, чтобы и ты побывал на фабрике, помог нам и... — Разумеется, я помогу, — отозвался Бобховен. — Значит, в штабе останутся Радиоактивный, Эль-Бобо, Джеймс и Хельсинг? Что ж, хотя бы последний в случае чего сможет защитить укрытие. — Да, он... — Перец мгновенно заставил себя найти более нейтральное слово. — Он хорошо справляется с работой. Музыкант не мог не согласиться с этим заявлением. Так они и решили. На задание отправится сам Перец, Бобховен и, конечно же, Зомби, который уже очень давно ждал момента, когда сможет пойти на задание, заняться хоть чем-то увлекательным и прекратит бесконечно тратить время, сидя в укрытии и ничего не делая, кроме ежедневной охраны от несуществующей угрозы. Пусть лидер и не знал, насколько поход за лекарствами покажется истребителю зомби интересным и достойным внимания, но он ведь сам требовал взять его, так что был обязан работать после приказа Острого выходить вместе с ним и Бобховеном! За штабом бы присмотрели все остальные. Наверное... «Иди, подготовься», — приказал Острый Бобховену, а сам направился к Зомби и Радиоактивному, чтобы сообщить первому радостную (по крайней мере, как он предполагал) новость о том, что он дождался интересной для себя миссии. Музыкант пока удалился в ту самую комнату, где хранилось оружие и другие устройства, которые могли помочь клонам в их главной цели. Лидер заглянул в нужную ему комнату и сразу поймал на себе недовольный взгляд истребителя зомби. Кажется, общаться с Перцем он не хотел, но у него не было выбора! Он собрался, чтобы строго и ясно высказать Зомби, что же ждёт его. «Могу тебя поздравить. Мы отправляемся на миссию, на фабрику, и ты пойдёшь с нами. Надеюсь, это тебя утешит, и ты перестанешь злиться. Только учти: веди себя достойно!» — приказал Перец и заодно выдал серьёзное предупреждение. Теперь Зомби для самого себя подметил, что достаточно удивился от слов Острого. Как быстро тот передумал и решился наконец взять его с собой, хотя требовал дожидаться Революции! Что ж, истребитель зомби всегда был готов для интересного задания! «И что же я должен буду делать? Бензопилу брать, а? Спасать кого будем или что?» — насмешливо спросил он. Перцу пришлось объяснять всё с самого начала: от проблемы Эль-Бобо до подготовки к походу в BobSoc. И пусть Зомби не слишком впечатлился их нынешней целью, но даже скучные поиски показались ему куда более увлекательными, чем вечное нахождение в прогнившем, как ему казалось, штабе. «Ладно, схожу. Полечим этого психа, если уж он стал таким... долбанутым», — поправил он самого себя до того, как успел высказать более грубое слово. Наверное, присутствие Радиоактивного заставляло Зомби проявлять некоторую мягкость. «Вот видишь? — обрадовался Боб с полигона. — Теперь и ты покажешь себя! А я сделаю всё, чтобы присмотреть за убежищем!» Зомби тихо посмеялся и удалился. Бензопилу Острый брать не позволил, решив, что такое большое оружие будет мешать клонам, поэтому ему оставалось только взять ту самую лазерную пушку, как и у всех Бобов. «Будь повнимательнее, — попросил лидер Полигонального. — Эль и Джеймс вряд ли смогут помочь тебе с защитой, а Хельсинг... Он, конечно, уже не спит, но всё же ходит уставшим. Если что, я рассчитываю именно на тебя!» Тот закивал, но внутри забеспокоился из-за своего положения. Радиоактивный же практически оставался в штабе за главного! Хельсинг бы лучше справился с этой ролью, но почему-то Острый не назначил его. Только ли из-за усталости?.. Лидер предупредил Джеймса и Эль-Бобо об уходе клонов, чем вселил агенту надежду на возвращение спокойствия. Тореадор снова проигнорировал его, словно не слышал его голоса. Осталось самое сложное: поговорить с Хельсингом. Перец и не знал, как смотреть ему в глаза, как глядеть на него, как произнести хоть звук, находясь рядом. Может быть, ему и не стоило сообщать Хельсу о миссии? Нет, он ведь по-прежнему являлся главным помощником лидера, а значит, должен был знать обо всём происходящем. Острый с трудом пересилил себя, неуверенно постучал и наконец вошёл в комнату, что ещё недавно принадлежала не только охотнику на нечисть, но и ему самому. Хельсинг ничего не сказал и только отвёл взгляд, завидев Перца. Лицо его не выражало никаких эмоций. — М-м, Хельсинг, я... Мы... А-ха-ха, извини, так неловко получается. Но я отправляюсь на фабрику с Бобховеном и Зомби. Нам нужно достать лекарства для Эль-Бобо, потому что его состояние стремительно ухудшается. Он не отпускает Джеймса и всё такое... В общем! — запинаясь, разъяснял Перец. — Эль и Джеймс вряд ли возьмут укрытие на себя. Радиоактивный постарается изо всех сил. И тебе, конечно, придётся приглядывать за штабом. В-вот и всё. — Конечно... — отстранённо ответил Хельсинг. — Значит, это всё, что ты хотел сказать? — Д-да, но... Но... Чёрт возьми, прости меня! Я не понимаю, что несу! Я хотел сказать что-то значимое, но теперь я просто не понимаю!.. Наверное, мне нужно идти. У нас не получается осмысленный диалог! — Расслабься и не нервничай — тебе это ни к чему, — посоветовал Хельс. — Впрочем, тебе в самом деле не стоит задерживаться. Иди, пока не поздно. — Да, пожалуй. И... Ещё раз прости меня. Я правда не хотел влюбляться в тебя, я старался сдерживаться, но в итоге... — Да, я понимаю. Не стоит возвращаться к этому разговору. Перец замолк и покинул Хельсинга. Он всё испортил, всё испортил! Стоило только предупредить и покинуть истребителя нечисти, но лидер снова разговорился. Позорище, кошмар... Наверняка Хельс посчитал его идиотом, который никак не может выбросить из головы любовь и постоянно пытается вернуться к этому чувству, намекнуть охотнику на нечисть, как ему приятно находиться рядом и как он не готов расставаться с влюблённостью к нему. «Всё, решено, никаких больше разговоров с Хельсингом! Надо будет попросить ещё парочку советов у Бобховена, когда мы закончим с миссией. Он умеет разъяснять, помогать, поддерживать. И петь красивые колыбельные», — усмехнулся Острый. Затем он направился проверить Зомби и Бобховена, а заодно прихватить всё необходимое для себя. К счастью, оба уже собрались. Зомби даже не пытался поддеть Бобховена и высказать ему нечто обидное, а его изменение в лучшую сторону несомненно радовало Перца. «Теперь подождите меня немного», — попросил он, затем взял оружие и сумку, куда мог сложить всё необходимое, убедился, что ничего важного не забыл и понял, что теперь может свободно выходить вместе с двумя другими Революционерами. Острый беззвучно позвал их за собой, и они направились в сторону улицы. Лидер немного сомневался в том, что второе задание за день — удачная идея, но случай с Эль-Бобо был слишком экстренным, чтобы откладывать его на потом. Из-за него страдал ещё и Джеймс, а команде ни к чему были лишние проблемы. Главное, чтобы Бобховен и Зомби не поссорились в BobSoc, иначе они ничего не достанут. Острый постарался не настраивать себя на худшее, пусть мысли и не покидали печальные воспоминания. Так или иначе, а отвлекать лидера от главного дело не могло ничто, в том числе и любовь. Трое клонов вышли из укрытия, и теперь он был готов устремиться к фабрике, чтобы вскоре спасти и Эля, и Джеймса...