Марокканская пыль на улицах Нью-Йорка

      С первых же нот предстоящего ужина Фишер задал ему определённую окраску, выбрав вино на свой вкус.       Вино было темным, как ночь, и играло всеми оттенками пунцового света — прямо как неприлично счастливый Имс, не заставивший себя ждать: он таился за дверью кухни, пока не увидел знакомое лицо среди вошедших, и в тот самый момент его сердце вздрогнуло, как отскочивший от стены резиновый мяч. В кухне его окружало облако знакомых официанток, которые уже были доверительно просвещены во все детали предстоящей операции: стоило Имсу нырнуть за дверь, как все они зашлись возбужденным шепотом, наперебой спрашивая, кто в зале — тот самый.       Так что Имс подоспел как раз к красному вину.       — Теперь ты не такой разговорчивый, — отметил Фишер, пока Имс напротив молча лучился счастьем через ласково сощуренные глаза.       — Я уже произвел первое впечатление. Теперь твоя очередь.       — Первых двух впечатлений обо мне тебе недостаточно?       — Мне интересно, чем еще ты сможешь меня удивить.       — Интересно, что ты упустил при составлении отчета обо мне?       Имс покачал головой.       — Отчет был не о тебе. Он был каком-то там Роберте Фишере, блестящем выпускнике с высоким уровнем айкью, в семнадцать лет попавшем в заголовки новостей из-за дорожного инцидента, а в двадцать — в число богатейших людей по версии какого-то журнала. О сыне магната, никогда не дающем интервью и заработавшем себе репутацию сноба. Никогда не улыбающемся. Молчаливом. Требовательном. Закрытым. Ненавидящим зубных врачей. Держащемся на расстоянии даже с родным отцом. Внушающим опасения своим близким.       Фишер внимательно его выслушал.       — У нас с ним что, нет совсем ничего общего?       — Ты не такой, Роберт. Совсем не такой. Но может, ты тоже боишься зубных врачей.       — Я их ненавижу.       Имс улыбнулся.       — Почему ты тогда вышел из дома?       — О чем ты?       — Наша вторая встреча. В твоем саду.       — О, у меня появилось ощущение, что я просто обязан выйти в сад. Как будто фея-крестная шепнула на ухо: Роберт, тебя там что-то ждёт. Может, я ждал чего-то другого, но она все-таки была права.       — Неужели?       — Нет, я искал, где оставил ключи от машины.       — Ты не водишь с семнадцати лет, Роберт.       Фишер пожал плечами.       — Как тебя зовут?       — Это важно?       — Если нет, почему ты так часто зовёшь меня по имени?       — Думаю, что это важно для тебя.       — А что важно для тебя?       — Ты. И то, почему ты тогда вышел в сад.       Фишер был озадачен.       — Почему ты об этом спрашиваешь?       — Хочу знать, какой службой доставки воспользовалась судьба, чтобы я получил свой подарок.       — Хам.       Имс улыбнулся, разглядывая его.       — Ты стесняешься?       Имс знал, куда ткнуть.       — Нет! Я просто… понимаешь, есть такие причины, которые не так просто объяснить.       — Дело не в том, что их сложно объяснить, а в уверенности, что их никто не сможет понять. Я попытаюсь, Роберт. А потом назову тебе свое имя.       Фишер колебался.       — После такой прелюдии ты будешь разочарован тем, как все прозаично.       — Ты уже упустил столько возможностей меня разочаровать… не думаю, что воспользуешься этой.       — Я просто устал от людей, — неловко проговорил Фишер. — Знаешь, просто… устал от того, что вокруг меня кто-то есть, понимаешь? Я не могу постоянно говорить с ними, мне нужно время и пространство на то, чтобы просто…       — Быть собой?       Фишер даже не подозревал, какими трелями запело сердце Имса от такого прозаичного объяснения.       — Имя?       — Имс.       — Это фамилия.       — Все зовут меня так. Ты же настоял на том, чтобы я звал тебя Робертом.       — Неужели ты боишься?       — В каком-то смысле, — ответил Имс, и такой ответ был для Фишера неожиданностью. — Это меры не только моей безопасности.       «Но и безопасности твоего разума», мысленно добавил он.       Фишер не стал настаивать. В незнании была своя прелесть: он жил в таком мире, где имена и личные знакомства играли далеко не последнюю роль. Да что уж там, его собственное имя было куда важнее, чем что-либо, чего он когда-либо мог добиться самостоятельно. Теперь же он видел перед собой человека, имени которого не знал, и уже это делало его чертовски особенным и даже притягательным.       Вдруг его лицо озарилось, как будто он вспомнил что-то чертовски важное.       — Что значит «иншаллах»?       По лицу Имса скользнула торжествующая усмешка. Ему льстило то, что Фишер запомнил деталь их первой встречи — вопреки тому, что еще недавно сводил на нет ее смысл.       — Это значит, что ты вверяешь власть над будущим высшим силам и уповаешь на лучшее.       — Мне нравится, — медленно произнес Фишер, вглядываясь в глаза напротив. — Но в тот раз вы взвалили на плечи высшей силы непосильную ей ношу, мистер Имс. Вы доверчивы.       — Доверчивость — не порок. Иначе тебя бы здесь не было.       — Любопытство часто тянет с собой легкомыслие.       — Так вот, что у тебя ко мне. Любопытство.       — Любопытство — не порок.       — И в этом его недостаток.       Фишер приоткрыл рот и тонко улыбнулся на одну сторону, не спеша утверждать обратное.       — Знаешь, Роберт, ты особенный. Я должен сказать тебе это заранее, чтобы ты больше не спрашивал, почему я тебя преследую.       — Ты сам знаешь, как это звучит.       — Не думай, что я говорю это потому, что хочу затащить тебя в постель, потому что постель — это не главное…       Фишер сдержанно, но широко улыбнулся и опустил взгляд.       — …но вот сейчас ты сделал это, и я начинаю думать о том, как сильно хочу затащить тебя в постель, — неожиданно заявил Имс.       Но Фишера это не смутило.       — Тебе придется тащить, только если меня не донесут собственные ноги.       — Соловьи жалеют о полуночных трелях, когда наутро находят свои гнезда разоренными кошкой. Вы пьяны, мистер Фишер.       — Да, я пьян, мистер Проницательность.       — Вы не пожалеете об этом, когда протрезвеете?       — Все идет по моему трезвому плану.       Имс поцеловал его ещё на берегу, во сне, и это была одна из тех выходок, за которые даже Кобб мог бы оторвать ему башку — мог бы, но не оторвет, потому что не узнает. А риск — основная причина, по которой Имс вообще брался за эту работу. Риск и возможность целовать симпатичных богатых мальчиков, которые либо совсем ничего не вспомнят после того, как проснутся, либо оплатят психоаналитику-фрейдисту отпуск на Багамах.       Он вытащил Фишера на берег и, можно подумать, сделал искусственное дыхание, хотя Фишер был в сознании и в этом совсем не нуждался. Можно подумать, что он сделал Фишеру искусственное дыхание, но на самом деле Имс его поцеловал.       И, возможно, случайно похерил всю операцию…       …если в результате сон свелся только к тому, что Роберт Фишер осознал влечение своего подсознания к попутчику.       Но Фишер еще не знал, что они уже целовались.       И тем не менее Фишер уверенно вел носом ботинка по икре Имса, глядя в его глаза. Фишер был абсолютно пьян — весь вечер они стремились именно к этому, и имсовы знакомые оказывали им всю посильную помощь, не позволяя бутылкам на столе бывать опустошенными, а пустеющие мигом изгоняя из общества — а также предлагая загадочные комплименты от шефа и ассортимент закусок за счет заведения.       А пьяный Фишер невозмутимо домогался до ноги Имса, и тот не был против: точно так же тронул его, затем попытался перехватить, отразить вторжение, провернуть обманный маневр — под белоснежной скатертью, спускавшейся до самого пола, разыгралась настоящая баталия, и неудивительно, что в какой-то момент ее край попал под раздачу: скатерть натянулась, дернулась и посуда на ней заходила ходуном.       Их столик уже привлек внимание общественности. Когда же по-прежнему пьяный Фишер решил уйти с поля боя, отодвинув свой стул — который при этом отвратительно проскрежетал ножками по полу, чем дополнительно привлек публику, — его ботинок оказался впутанным в скатерть. И уже это стало началом окончательного конца: скатерть потянулась за ним, слетела со стола и все, что прежде на нем стояло, улетело на пол.       Имс был в полном восторге.       Из ресторана их попросили уйти. Они не ушли, а выбежали оттуда с неловкими смешками, держась за руки, как романтичные подростки.       — Они не знают, кто я такой, — вдруг со стервозным спокойствием возмутился Фишер, словно по волшебству превратившийся в обычного богатого мальчика.       И Имс простил ему это.       — Есть столько мест на земле, где никому нет дела до того, кто ты, Роберт, — произнес он, вкладывая в эти слова перечную пыль марокканских базаров и смрадную темень пустынных переулков Амстердама, рыбный дух японских деревушек и туманы далеких гор.       И Фишер все понял. В его глазах проснулась жажда по неведанным землям, которые Имс знал, как свои пять пальцев, и которые существовали только рядом с ним — в тот момент Фишер готов был отправиться хоть на край света. И он тихо спросил:       — Ко мне?       Имс медленно отпустил его руку и с мудрой улыбкой качнул головой.       — Это не главное.       Фишер ему кивнул.       — Но я не отстану от тебя, Бобби! Даже не мечтай, — крикнул Имс уже после того, как они разошлись.       И Фишер, не оборачиваясь, засмеялся.