Для любви никогда не поздно

Он был прав. Армии он не нужен. Туда берут всех остальных. Баки вступил сразу после Пёрл-Харбора, и армейское руководство нежданно-негаданно решило сделать из него фотографа: вот уже несколько месяцев он посещает курсы в Военном колледже в Вашингтоне. Стиву с трудом в это верится, однако это доказывает, что на войне все профессии необходимы. Последнее письмо от Баки пришло две недели назад; он учится обращаться с цветной плёнкой и не может дождаться, когда курсы закончатся и он свалит оттуда. К тому времени он уже будет сержантом. А Стив по-прежнему торчит в Бруклине. Из пекарни его уволили, и теперь он работает на сборочной линии вместе с теми единственными, кто остался: с педиками, которые выглядели слишком подозрительно, чтобы одурачить правительство, и женщинами. Возможно, кто угодно счёл бы, что оказаться единственным настоящим мужиком на всю полную женщин фабрику — это не так уж и плохо… Кто угодно, но не Стив. Начать с того, что большинству из тех, кто с ним работает, достаточно одного взгляда, чтобы отнести его к педикам, — и это включая самих педиков. Стив высокий, но при этом тощий, как шпала, и, очевидно, что-то в его лице притягивает всяких уродов, как будто природе мало было наградить его увечной ногой. Никто не считает его нормальным мужчиной, и это бесит. Не раз и не два педики приставали к нему с вопросом, не нужен ли ему дополнительный доход, — но Стив не так отчаянно нуждается в деньгах, он никогда до такого не дойдёт. Ему пришлось постараться, чтобы разубедить своих «товарищей» в обратном. Стив растерял всю наивность. Теперь он легко распознаёт, когда к нему подкатывают, потому что понимает, на что смотреть. По крайней мере, уже всем известно, что он предпочитает девушек, и всё же, и всё же… Ни одной девушке он не нравится. Как обычно. Стив дважды пытался вступить в армию. Безуспешно. Все знают о его очередной попытке. Когда на следующее утро он приходит на фабрику, стоящая перед ним в очереди женщина — все ждут, когда их отметят, — кидает лишь один взгляд на его лицо и тут же неловко хлопает по плечу. — Стив, милый, ты же помогаешь нашим ребятам отсюда. Ты выполняешь свою работу. И то верно. Их фабрика производит оружие. Вслух никто об этом не говорит, но Стив догадывается, как выглядит оболочка бомбы. Они трудятся для нужд фронта. Да, Стив помогает; да, женщина права. Однако он качает головой: — Хочу быть там. Он ничем не хуже других. Больше ему ничего и не надо. Просто быть как все. — Эй, душечка! — окликает какой-то мужчина, когда Стив проходит мимо. В его голосе безошибочно угадывается похоть. — Дай знать, если вдруг передумаешь по поводу того, чего тебе хочется! Стив прикусывает губу и ничего не отвечает. Это не стоит того, чтобы ввязываться в драку. Сегодня день получки, и этим же вечером Стив спускает пятак на кино. Во время показа военной хроники он замечает знакомое лицо: через ряд от него на своё место пробирается Гейл. У Стива замирает сердце. Даже когда они учились в одной школе, ему редко удавалось увидеть её. Гейл, как всегда, великолепна, одета элегантно и аккуратно. Стив знает, что она устроилась в газету, что она настоящий репортёр. Она всегда была умна. Он мог бы… мог бы поговорить с ней. Но что она о нём подумает? Вместе с ней — какой-то военный. Наверное, её парень, наверное, ему скоро отбывать. Что Стив может предложить ей такого особенного? Ничего, то-то и оно. Скорее всего, она его даже не помнит. Стив поглубже опускается в своё кресло. На экране показывают мужчин, в ряды которых ему никогда не встать. Это несправедливо.

***

— Не я устанавливаю правила, — в четвёртый раз повторяет дежурный в призывном центре, — а согласно правилам ты и боевые действия несовместимы. Для этого он даже на пару секунд отрывается от сэндвича. Стив встаёт. Он почти не опирается на трость — просто чтобы доказать, что может передвигаться без неё, — и его трясёт, колотит от ярости, которая грозит выплеснуться наружу. Он должен что-то сделать. Его должны допустить хоть куда-нибудь. Он устал видеть, как прохожие на улице, замечая его — резко выделяющегося своей гражданской одеждой, — неодобрительно фыркают. Они тут же задумываются, что с этим парнем не так. А потом, естественно, их взгляды становятся сочувственными: они понимают, почему он не в униформе. «Бедняжка», — порой доносится до него женский шёпот. Он не хочет быть бедняжкой. Не хочет, чтобы его жалели. Он устал работать на фабрике вместе с женщинами и педиками. Он такой же, как все. Ему бы всего-то один шанс, который положен ему по справедливости, — шанс послужить своей стране. Но жизнь несправедлива, и этот шанс ему никогда не получить. На столе звонит телефон, и Стив понимает, что пора идти. — Да? Кхм, хорошо, — дежурный широко открывает глаза, недоверчиво глядя на… Стива? Прикрыв динамик, он обращается к Стиву: — Эй, тебе сюда. Он указывает на дверь за своей спиной, и у Стива сердце в пятки уходит. Неужели узнали о его предыдущих попытках поступить на службу? Должно быть, кто-то сопоставил поданные им документы между собой и обнаружил ложь. Его поймали на горячем. Господи, что же теперь с ним будет? — Зачем? — Рука Стива, сжимающая трость, дрожит. — Да проходи ты уже. — Что там? Дверь распахивается сама собой. За ней стоит мужчина в погонах сержанта; его роскошные усы сразу притягивают к себе внимание. Он смотрит на Стива, и в его глазах светится вроде бы даже одобрение, хотя этого не может быть… но боже всемогущий, как похоже! — Мистер Роджерс? Я сержант Дуган. Можно с вами поговорить?

***

Это как сбывшаяся мечта. Он всё-таки нужен армии. Он не может согнать улыбку с лица. Ему не только позволили вступить в армейские ряды — что само по себе было бы потрясающе, — но ещё и включили в специальный проект. Проект «Возрождение». Его собираются сделать лучше. Сильнее. Стив смотрит на себя: на тонкие руки, на хрупкие кости запястий. Из него собираются сделать суперсолдата. «Ты идеальный кандидат», — сказал ему сержант. Ещё никогда и ни в чем Стив не был идеальным. Доктор Эрскин, ответственный за «Возрождение», сперва вёл себя исключительно официозно, попросив сдать кровь на анализы, но, когда Стив подписал необходимые документы, смягчился. «Вам придётся нелегко, — предупредил он. — Неделя за неделей — сплошные операции. Уколы стероидов. И в конце — экспериментальное лечение, введём ещё одно вещество. Скорее всего, это будет довольно болезненно». Болезненно? Ха. О боли Стиву известно всё. Почему-то ему кажется, что он не первый подопытный. Но что бы ни случилось с предыдущими, он не повторит их судьбу. Он проявит себя. Он будет идеальным и не подведёт Дугана. Шагая по улице, он ловит себя за тем, что насвистывает. «Скоро я перестану в тебе нуждаться», — мысленно обращается он к трости. Прямо перед ним открывается дверь магазина, и он чуть не врезается в вышедшую оттуда девушку. Похоже, сегодня у него по-настоящему счастливый день: это Гейл. Одна. Её волосы убраны в пучок, на ней бледно-зелёное платье и кружевные перчатки. Она великолепна. — Ой! — Она останавливается, поднимает голову и расплывается в улыбке. — Стив, привет! — Она как будто искренне рада видеть его. — Гейл! Привет, как ты? — Хорошо, всё у меня хорошо. А ты? — Она смотрит на него так, как будто… как будто и правда смотрит. Как будто ей искренне нравится смотреть на него. — Похоже, у тебя сегодня случилось что-то хорошее. Стив буквально светится от счастья: — О да! Ты угадала. И тут он думает — надо просто взять и решиться. В худшем случае она просто откажет. Он откашливается. — Кстати, это… ты не хотела бы как-нибудь поужинать со мной? Наверстаем упущенное. Улыбка Гейл становится ещё шире: — С превеликим удовольствием.

***

— Как это чудесно! — В глазах Гейл плещется веселье. Стив как раз пересказал ей последнее письмо от Баки: тот хотел перефотографировать их всех, пустив в ход свои новые умения. Они встретились около двух часов назад — и однако же они всё ещё сидят в дайнере. Разговаривая обо всём и ни о чём, они неторопливо и обстоятельно пьют кофе, как будто им совсем не хочется расходиться. Стиву уж точно не хочется. Он до сих пор не может поверить в то, где и с кем находится. Он наконец-то пригласил Гейл на свидание, и она согласилась. Сказали бы ему об этом в четырнадцать лет, он бы ни за что не поверил. Надо было пригласить её давным-давно. Он уже представляет, как напишет Баки: «Помнишь, как ты говорил мне, что надо позвать Гейл на свидание? Ну что, дружище, ты был прав». Представляет, как Баки расскажет товарищам по Военному колледжу о своём удачливом приятеле Стиве, — как раз в последнем письме тот упоминал, что всех его друзей окружающие уже знают по его историям. Может, эти незнакомцы тоже порадуются за Стива? Наверняка Баки заодно растрепал и о его безнадёжной влюбленности в Гейл. Хотя, пожалуй, не такой уж и безнадёжной, а? А ведь есть ещё куча других новостей. Жаль только, что, скорее всего, раскрывать своё участие в специальном проекте запрещено. Нужно, кстати, спросить, о чём можно и нельзя говорить. Может, они с Баки встретятся там, за границей. Вот был бы номер! Чёрт побери, а вдруг военные поручат Баки фотографировать суперсолдата? Стать тем, на кого люди действительно захотят смотреть, кого захотят фотографировать, за чьи снимки захотят платить, — это настолько чуждо всей предшествующей жизни Стива, что кажется ему совершенной и откровенной нелепицей, весёлой несуразицей. Внутри бурлит радость — светлая и горькая одновременно. Гейл недоуменно моргает. — Всё хорошо? Она кладёт свою руку на его — всего лишь на миг, но этого достаточно, чтобы мир снова стал странным и незнакомым, только на этот раз по-иному. Несмотря на то, что на ней, конечно же, перчатки, Стив будто чувствует жар её тела сквозь тонкую ткань — и его обжигает внезапным возбуждением. А что если бы… если бы она на самом деле захотела коснуться его? — Отлично, — умудряется выдавить он. — Просто прекрасно. Я просто думал, насколько же этот вечер получился замечательным. Я давно уже так не наслаждался. — Гейл с готовностью кивает, и Стив проводит языком по губам. — Может… может, позволишь как-нибудь пригласить тебя ещё раз? Гейл улыбается, и эта улыбка убеждает Стива, что он самый счастливый парень на Земле. — Я только за, Стив, — застенчиво соглашается она. — Может, в следующий четверг? Он готов выкроить любое время, какое ей только удобно. — Да! Конечно, да. Как скажешь... ой, то есть нет. Врач предупредил: полгода операций. «Возрождение» стартует утром в пятницу, и Стива попросили с вечера четверга ничего не есть. Гейл хмурится: — В четверг не получится? — У меня назначены лечебные процедуры, — Стив почти не кривит душой. Вот думал ли он когда-нибудь?.. Гейл, охнув, подаётся вперёд, как будто снова желая сжать его руку, но тут же откидывается обратно, наверное, сочтя себя слишком несдержанной. — Ты болен? Надеюсь, ничего серьёзного, — она произносит это так, как будто искренне беспокоится о нём. Стива греет эта мысль. — Нет-нет. Это к лучшему. Совершенно точно к лучшему, — хотя бы это он может ей сказать? — Врачи считают, что я смогу совсем поправиться. Что я не буду больше болеть. Особое лечение. Никакой хромоты. Полное исцеление. О да, это будет воистину особое лечение. Гейл с сомнением косится на трость, прислонённую к его краю стола, но это наверняка неосознанно. Стив ждёт, чтобы она сказала то, о чём подумала. Конечно же, она будет счастлива, что его сделают нормальным; конечно же, ей куда больше понравится гулять с обычным парнем. Конечно же, она обрадуется ещё больше, когда он, как и все вокруг, наденет униформу, чтобы вокруг не судачили, что она выбрала паршивого, никуда не годного бездельника. — Какая изумительная новость, — нерешительно улыбается она. — Ты ведь избавишься от боли? Стив поражённо смотрит на неё. Он и не задумывался об этом. — Что? Она барабанит пальцами по столу. — Наверное, я говорю об этом не ко времени, — запинается она, — но я ещё с детства беспокоилась о тебе. Ты тогда вроде бы часто страдал от боли. И я… я рада от всей души, что больше это не повторится. Вот и всё. Ого! Ничего себе. Он ей небезразличен. Правда небезразличен! Какой же Стив счастливчик. Он даже не знает, что ей ответить. Он не смел и подумать, что кто-нибудь будет за него волноваться, — да ещё вот так. — Ну да, возможно, я избавлюсь от боли, — Стив, обескураженный, неловко подбирает слова. — Хотя… цель не в этом. Я… это будет нечто совершенно особенное. Вот увидишь. Гейл, на миг отведя взгляд, снова поднимает глаза. — Знаешь, я уже считаю тебя особенным, — она не скупится на улыбки. — Не надо делать этого ради меня… — Я сам этого хочу. Всё будет хорошо. Верь мне. — Верю. Наконец он станет кем-то. И тогда Гейл его точно полюбит. Сейчас ни о какой любви и речи быть не может, стоит только взглянуть на него — и всё понятно. Это просто невозможно. Но он изменится. Станет лучше. Больше ему ничего не помешает. Будущее представляется Стиву совершенно безоблачным. Отныне и впредь его ждёт прекрасная жизнь.

***

— Мне пора, — говорит он Гейл. — Не волнуйся. Это последний сеанс. На этот раз меня не будет немного дольше. Гейл прикусывает губу и кивает. Полгода прошло. Шесть месяцев операций, испытаний, инъекций и снова операций. Стив немного прибавил в весе — похоже, из-за уколов стероидов. Но Гейл тревожилась всё сильнее и сильнее, особенно когда видела его после операций, с кровоподтёками и порезами: длинные ровные алые линии тянулись вдоль его рук, исчезая под одеждой. Ни один из порезов не зарубцевался. Он по-прежнему ходит с тростью: несмотря на все благоприобретённые мышцы, нога отказывается двигаться как надо. Стив живёт в странном теле, зависшем на грани, — как бабочка, которая начала выбираться из куколки. Ему говорят, что после этого сеанса он станет ещё сильнее. Говорят, что он будет самым сильным человеком на Земле. Стив даже представить себе не может, каково это. Он пока с трудом представляет, каково идти по улице, не испытывая боли. Ему бы хоть эту мечту исполнить. Он просто не способен желать большего, хоть и знает, что большее грядёт. Он сидит напротив Гейл в крошечной квартире её семьи; её отец, который вроде бы ушёл на кухню читать газету, естественно, внимательно приглядывает за ними. К этому времени Гейл уже догадалась о необычности его лечения: она видела, как Стив уходит в сопровождении военных, видела, как он исчезает на несколько дней кряду. Стив не знает, как ей это объяснили. Не исключено, что этим вообще не озаботились. По крайней мере ему не запретили с ней видеться; при первой же возможности он возвращается и идёт с ней на свидание, пусть даже порой от таблеток его тошнит и он не может взять в рот ни крошки. Гейл кладёт руки на колени, и Стив в который уже раз задумывается, каково было бы коснуться её обнажённой кожи. Вдруг они оказались бы парой родственных душ, призванных никогда не разлучаться? Это было бы идеально. Это было бы правильно. И может быть — а почему бы и нет? — именно сейчас, когда у него в жизни наконец началась белая полоса, ничего зазорного в этом и нет. Ничего зазорного нет в том, чтобы проверить. Стив виновато оборачивается, ловит ответный взгляд мистера Ричардса и понимает, что их с Гейл время наедине закончилось. Кроме того, в нём нет уверенности, что Гейл тоже этого хочет. Гейл хмурится: — Это ведь не опасно, да? Твой последний сеанс? Стив открывает рот, ещё не зная, как ответит. — Он очень важен, — выкручивается он. — Я считаю… я считаю, если бы не было уверенности в успехе, то никто бы со мной ничего не делал. Врач… говорит, что мой прогресс его очень воодушевляет. «Это перевернёт весь ход войны», — сказал когда-то доктор Эрскин. И Стиву этого очень хочется. Да и как ему может не хотеться? Иметь возможность сражаться за свою страну было его желанием. Самым истовым. Гейл напрягается; её тревога прямо-таки ощутима. — Хорошо. Только… будь осторожен, ладно? Стив улыбается: — Обязательно. Я вернусь на следующей неделе, слышишь? И, наверное… наверное, сразу поведу тебя на свидание. Отпразднуем.

***

В утро перед процедурой сержант Дуган появляется в его комнате на базе, держа толстую папку с надписью «Совершенно секретно». Это знак — обратной дороги нет. Есть у этой войны свои особенности, о которых никто не знает, в которые никто бы не поверил, даже если бы Стив рассказал. Ось сотрудничает с пришельцами. Самыми настоящими, взаправдашними пришельцами. Стив сперва думает, что это шутка, но Дуган серьёзен как никогда. Так вот к какой борьбе готовят Стива. Так вот почему ему нужно быть больше, лучше, сильнее всех. Потому что ни у кого другого шансов нет. — Испытуемый номер пятьдесят пять, — приветствует его доктор Эрскин на входе в лабораторию. Интересно, что же случилось с предыдущими пятьюдесятью четырьмя... …нет, это неважно. Стив готов. Его привязывают, в руки втыкают иглы. На этот раз инъекции жгучие, они обжигают вены, как огонь. «Последний раз, — проносится в голове у Стива. — Самый последний». — Тебе не трудно дышать? — спрашивает доктор Эрскин. У Стива сжимается горло. И тут приходит боль, и он кричит. Он думает только о том, как же хорошо, что он не стал проверять, является ли Гейл его парой, потому что и врагу не пожелаешь испытать такое. Его тело меняется, конвульсивно содрогаясь, и он разрывает вязки, будто они бумажные. — Ну вот, снова, — произносит один из солдат, поднимая пистолет. Стив не понимает, что это значит. То же самое происходило с другими испытуемыми? Стив выдыхает — о боже, он снова может дышать — и опускает взгляд. Он не узнаёт свое тело. — Хайль Гитлер! — раздаётся выкрик, и в плечо Стива врезается пуля. Следующий выстрел достаётся Эрскину. Всё, что происходит потом, для Стива как в тумане. Всё получилось. Его сделали суперсолдатом. Но он остался единственным.

***

Ему дают три дня перед отплытием, чтобы собраться и привести дела в порядок. Он встречается с президентом. «Облачись в цвета нашего флага и выиграй войну», — говорит президент. Стив знает, что это — его долг. Долг, который превыше всего. Теперь он принадлежит своей стране. И он знает, что ему делать. Пора идти. Но Стив не может уйти, не попрощавшись. На свидание он уже опоздал. Он перескакивает через две ступеньки за раз, даже не запыхавшись, и крепко сжимает в кулаке букет. Гейл открывает дверь и сперва зажимает рот ладонями — а потом тянется к Стиву, как будто хочет его коснуться, как будто не уверена, что он настоящий. В её глазах стоят слёзы. — Стив, милый мой, — шепчет она, — что с тобой сделали? — Это сработало. Это сработало, и теперь я… я лучше во всём. И я отплываю. Завтра. Кажется, Гейл всё ближе к тому, чтобы заплакать. — Может, зайдёшь? В квартире больше никого нет. Гейл ставит цветы в воду. Стив перехватывает её взгляд и... просто больше не может держать это в себе. — Я люблю тебя. — В ушах отдаётся гул крови. — Я влюбился в тебя ещё в средней школе, но тогда мне не хватило смелости сказать тебе об этом. Я не мог… не знаю почему. Теперь всё так просто. Ведь это правда: я люблю тебя. Гейл улыбается и выдыхает: — Я тоже тебя люблю. — Ты не обязана это говорить, — машинально предупреждает Стив. Такого просто не может быть, так ведь? — Это правда. — Я и не догадывался. — Стив не на шутку ошарашен. Они не отрывают друг от друга глаз. Стива охватывает такое облегчение, что он начинает смеяться. Гейл любит его. И раньше любила. О боже. Его мечта стала явью. — Знаешь, я… всегда хотел выяснить… Он протягивает ей дрожащую руку — ладонью вверх. Ни на миг не отводя взгляда, Гейл очень медленно стягивает перчатку с правой кисти, обнажая бледную кожу. Стиву мгновенно становится жарко — запретное зрелище! — и изнутри поднимается волнующее возбуждение. Он оглядывается. В квартире всё так же никого. Они по-настоящему одни. Им остаётся преодолеть всего несколько дюймов. Гейл опускает свою ладонь на его, и… Ничего. Он сжимает её руку, но… Они не родственные души. У Стива к глазам подступают слёзы. Значит, этого ему не испытать никогда. — Всё хорошо, — шепчет Гейл. — Ничего страшного. Это ведь не значит, что что-то не так. Я по-прежнему люблю тебя. — Она краснеет. — Я понимаю, что ты пошёл на это не ради меня и что ты и до этого был симпатичным, но я хочу, чтобы ты знал… Она так цепляется за его бицепсы, как будто ей не терпится потрогать его везде. И Стив совсем не против. Привстав на цыпочки, она целует его. Стив никогда ни с кем не целовался и потому не уверен, что всё делает как надо. Его тело пока ещё ему незнакомо, и его разрывают сомнения, куда положить руки, как лучше обнять её, не слишком ли крепко он её держит — или, может, наоборот, слишком слабо? Она обхватывает его за шею, заставляя опустить голову, притягивает ближе к себе и размыкает губы. Они сладкие и тёплые; по спине пробегают горячие мурашки. Новое тело, чёрт побери, слишком чувствительное: они с Гейл только-только касаются друг друга языками, только-только прижимаются вплотную — а у Стива уже каменно стоит. Если они и дальше будут так целоваться, он секунд через десять кончит в штаны. Он отстраняется, тяжело дыша: ему откровенно страшно от самого себя. Неужели у родственных душ тоже так? А у обычных людей? Наверное, именно это в церкви называют грехом и искушением, потому что, святый боже, он сгорает от желания — настолько это сильно, да, это неизведанно и пугающе, но всё же ему так… Вот бы только знать, что он делает. Но он ведь не может просто взять и спросить у Гейл, всё ли правильно, хорошо ли у него получается, хотела ли она именно этого. Она улыбается. Значит, всё в порядке? Не мог же он сплоховать даже в поцелуях? — И я тебя люблю, — он подпускает в голос уверенности, которой не ощущает, потому что он должен вести себя по-мужски. От него требуется, чтобы он понимал, что и как. Значит, рано или поздно он разберётся. — Когда я вернусь, я обязательно… Ради всего святого, он хотел жениться на ней с четырнадцати и даже не может произнести это вслух. Все обручаются перед тем, как идти на войну. Ему надо… надо знать, что кто-то будет его ждать. Что будущее принадлежит им, пусть даже они не родственные души. Стив поведёт Гейл под венец, как она того и заслуживает. — Скажешь, когда вернёшься. — Гейл ненадолго затихает. — А когда ты вернёшься? Может, пока ему мало что известно, но в одном он уверен: — Когда всё закончится.