Для любви никогда не поздно

Французская ночь прохладна и пасмурна; Стив, вздрогнув, плотнее кутается в пальто. Его длины и наступившей темноты достаточно, чтобы скрыть от случайных взглядов необычную форму — не тускло-зелёного, а ярко-синего цвета. Стив ничем не отличается от остальных солдат, от тысяч рядовых, наслаждающихся щедрым гостеприимством освобождённого Парижа. За три года Стив научился ценить такие краткие моменты полной анонимности. Сейчас никто не узнал бы в нём важную персону. Никто не узнал бы в нём Капитана Америку. И хорошо, потому что Капитану Америке нечего торчать под окнами затрапезного борделя. О нет, входить он не собирается. Ему не привыкать к насмешкам окружающих. Пусть хохмят сколько угодно. Они и раньше не сдерживались. «Чёрт побери, Роджерс, ты собираешься умереть девственником?» — так выразился тот канадец, Хоулетт. «Не-а, — протянул тогда Стив. — Я собираюсь жить вечно». Похоже, ему не поверили. Стив осторожно раскрывает пальто и извлекает из кармана потрёпанный снимок, с которого смотрит улыбающаяся Гейл. Надпись на обороте гласит: «Стиву. Хранить у сердца». Стив всегда перечитывает её с улыбкой. Как же он любит Гейл. И она достойна сколь угодно долгого ожидания. Они поженятся. Через полгода. Если война к тому времени ещё не кончится, Стив уйдёт в увольнение и всё равно закатит свадьбу: он устал её откладывать. Всё уже продумано. После войны — в которой они непременно выиграют, он непоколебимо в этом уверен — он вернётся домой. Стив давно присмотрел домик на Кедровой улице в окружении вишен. Самое то для семьи. Именно об этом он мечтает. О мире. О любви. О семье. И, бог свидетель, всё это у него обязательно будет. Улыбнувшись в последний раз, он убирает снимок обратно, надёжно устроив у самого сердца. Он поднимает голову на тихий шорох — это Баки жмётся к стене рядом с ним. В свете зажжённой сигареты Стив едва различает его изнурённое лицо, да и то лишь потому, что обладает сверхчеловеческим зрением. На последней миссии каждому из них пришлось выложиться по полной. Неудивительно, что все стремятся… развеяться. — Салют, — бормочет Баки. — И тебе салют, — отзывается Стив. — Как оно? Баки выдыхает дым. — Бывало лучше. Бывало хуже. Вряд ли Стив добьётся от него чего-то большего. Три года назад, когда всё только начиналось, он потребовал — и получил — к себе в отряд Баки. Иногда он задаётся вопросом, а хотел ли этого сам Баки. Если бы не он, Баки занимался бы совсем другим. Его однокашники по Военному колледжу разъехались по безопасным базам союзников — снимать тренировки. Никто из них не взялся документировать хронику борьбы Капитана Америки с Осью. Добрую половину фотографий, сделанных Баки, наверняка рассекретят только тогда, когда и сам Баки, и Стив, и все их знакомые давно будут лежать в земле, прах к праху. Баки никогда не сможет рассказать о том, что было на войне. Простому люду нечего знать о пришельцах. Но раз Баки ещё здесь, значит, всё не так уж плохо. Стив вздыхает. Вот бы уметь по желанию избавляться от неприятных мыслей. Баки дёргает головой, указывая на дверь борделя. — Ну что, любопытство тебя наконец одолело? Там куча симпатичных девчонок. Спорим, они сделают Капитану Америке скидку? Стив и рад бы сказать, что далёк от всего этого, но, к его стыду, это было бы ложью. Несмотря на свою девственность, он знает, что такое плотское желание. Он видел, как продажные женщины манят солдат к себе, похотливо улыбаясь и соблазнительно оголяясь. Он не наивен и не так уж невинен. Надо признать, детали от него пока что ускользают. В католической школе делали особый упор на том, что такого рода занятия доступны только после брака, особенно пламенно клеймя мастурбацию; этого запрета, кстати, у Стива никогда не получалось придерживаться, а уж после сыворотки так тем более. Хотя он честно пытается. Однако у него нет никакого представления о том, что женщинам нравится, — и он представляет себе, как Гейл ждёт его, представляет, как во время брачной ночи признаётся: «Я понятия не имею, что делать». Он ни за что не сможет произнести этого вслух. Но и поступать наперекор своим принципам не в его характере. — Я подожду. — Он впивается в Баки сердитым взглядом. — Мне не интересно ничего из того, что они предлагают. — Ну зачем так сразу себя ограничивать? — хмыкает Баки. В Стиве поднимается странное чудовищное раздражение: он завидует, что все вокруг, включая Баки, знают больше, чем он. Им известно всё, а Стиву — ничего. — Например, ты мог бы… мог бы с ними посоветоваться. Понаблюдать за ними. — О да, моя невеста придёт в восторг от того, что я советовался со шлюхами. Он произносит это несколько резче, чем намеревался: ведь хуже всего то, что он действительно не отказался бы от совета. И, боже правый, тем более — если бы была возможность понаблюдать. Но нет, нельзя. Он не может себе этого позволить. Не может ни к кому обратиться за помощью. Ведь тогда сразу станет понятно, что он полный невежда. Он даже не знает, чего именно не знает. Должно быть, он и вправду что-то упускает, иначе Баки не предложил бы ему спросить совета. Но ведь секс и так нравится всем без исключения? Что тут такого уж сложного? — Дело твоё, — пожимает плечами Баки. — А я вот схожу. Не всех ждёт дома своя Гейл. Стив не находится с ответом, и Баки, вздохнув, ныряет обратно в темноту. Стив снова достаёт фотокарточку Гейл. Ждать тяжело, но оно того стоит.

***

Стиву дают увольнение на сутки с разрешением побывать дома. Порой у звания Капитана Америки есть свои преимущества. Он уже повидался с родителями и Дугом — конечно, все они были вне себя от счастья. Половину визита он провёл, глядя на часы, дожидаясь, когда же можно будет извиниться и кинуться к Гейл. Он сумел отправить ей телеграмму за три дня до своего приезда. Стив весь извёлся от желания встретиться с ней. Он немыслимо соскучился. Война полна мерзости, так полна, что не высказать; Стив столько всего делал и столькому был свидетелем, что в последнее время его радовало только одно — у него есть Гейл, которая ждёт его. Его личное кристально чистое сияющее солнце над залитым кровью полем боя. Солнце, которого никогда не коснётся уродство и злоба войны. Гейл никогда не выстрелит из пистолета. Никогда не увидит, как солдат умирает. Ей никогда не придётся бороться с чёртовым пришельцем в обличье человека. Ей никогда не придётся прятаться в тенях, чтобы сломать кому-то шею. Ей никогда не придётся совершать чудовищные, отвратительные поступки во имя своей страны. Ей никогда не понять, каково это, — и слава богу. Стиву просто хочется обнять её и держать, пока может. И чтобы весь остальной мир исчез. Гейл открывает дверь, и Стив не верит своим глазам. Конечно, она знала, что он придёт, но… На ней не просто нет перчаток — на ней нет почти ничего. Она одета в тончайшую шелковую сорочку, доходящую ровно до бёдер, из-под кремовой ткани видна полоска бледной кожи — а дальше стройные ноги облегают элегантные чулки. Грудь едва ли не выпрыгивает из низкого выреза, тонкие бретельки так и норовят сползти по плечам, навевая мысль о том, что им надо немного помочь. Стив не может даже языком пошевелить: настолько его выбивает из колеи это умопомрачительное зрелище. Он ещё никогда не видел Гейл такой. Её одежда всегда была верхом пристойности: перчатки, длинные пальто и платья до колен. Даже в самых смелых мечтах Стив не воображал её в таком виде. В последнюю их встречу, когда они выкроили несколько минут наедине, она позволила ему запустить руку под свитер, и он самыми кончиками пальцев обвёл её грудь. Одно это воспоминание месяцами согревало его в долгие одинокие ночи. Но Гейл и сама изумлённо разглядывает Стива — и он понимает, что она тоже его таким ещё не видела. Он в полной униформе Капитана Америки: щит висит за спиной, маска и шлем зажаты под мышкой. Губы Гейл разомкнуты, блестящие глаза широко распахнуты — она никогда так на него не смотрела, даже после «Возрождения». Он разом чувствует себя на десять футов выше. — Привет, Стив, — выдыхает она. — Я так по тебе соскучилась. Зайдёшь? Зайдёт, определённо. Она ведёт его к себе в комнату. Они одни. Стиву с трудом в это верится. Ему не по себе — он неуклюже роняет щит на стул в углу, однако Гейл наблюдает за каждым его движением так, будто они её завораживают. Когда Стив собирается убрать и шлем, она с улыбкой просит: — Надень. Ради меня. Стив конфузится; точно так же было и тогда, когда он в первый раз примерил костюм, — как будто он наряжается на маскарад. — Ты как самый настоящий бог. — Гейл восхищенно задирает голову. Вот, вот же оно — то, чего Стиву всегда хотелось. Она любит его. Вряд ли даже истинные пары испытывают такие поразительные и прекрасные чувства: мир словно бы соткан из звёздного света, и в нём существует одна лишь Гейл. Она обнимает его за шею и шепчет на ухо: — Я хочу тебя, Стив. Здесь и сейчас. Он застывает, как статуя, а потом содрогается от сладкого ужаса, потому что она хочет… о господи, она правда хочет… — Ты уверена? А как же твой старик? Она уже тянет его к кровати, держась так, чтобы плотно прижиматься к его ноге, и даже сквозь кожаные штаны и шёлковую сорочку Стив чувствует жар женского тела. Яйца ноют, член стоит — и Стив, дрожа, пытается хотя бы не поддавать бедрами вперёд. Интуитивно он прекрасно понимает, что и как, несмотря на то, что мозг коротит: какая же у Гейл мягкая и гладкая кожа... — Папы ещё несколько часов не будет, — усмехается Гейл. — Он в курсе, что ты вернулся домой только на день. Он ведь не идиот. Он знает, что прошло уже три года. Через несколько месяцев они поженятся. Они глубоко и искренне любят друг друга. Даже если они и проведут ночь вместе — кому от этого будет плохо? Они оба этого хотят. Их ждёт ещё целая жизнь. Стив улыбается: — Хочешь помочь мне с застёжками? — Нет, — шепчет она. — Хочу, чтобы ты остался одетым. Именно в такие моменты воображение всегда подводило Стива, фантазии размывались и блекли. Пока Гейл расстёгивает его ширинку — господи, она касается его, — у него в голове бьётся только одна мысль: он вообще не представляет, что делать дальше. И он уж точно не может в этом признаться. Гейл назвала его богом. Он должен быть сильным. Уверенным. Знающим. Гейл нужно именно это. Именно таким ему и нужно себя показать. Она осторожно вытаскивает его член из штанов. Для неё это внове: она не то что никогда не трогала его, но даже и не видела. Она кусает нижнюю губу, в её глазах отражается волнение. Он кажется ей слишком огромным? Стив знает, что после «Возрождения» он несколько увеличился в размерах. Он пару раз кидал взгляды украдкой, когда солдаты принимали душ: да, он большой, но не намного больше остальных ребят. Значит, всё должно поместиться, так ведь? Наверняка должно. — Что мне делать? — Щёки Гейл пламенеют, она не смеет поднять глаз. — Как… как мне тебя подготовить? Если честно, Стив и так уже почти готов, стоит ему только подумать, чем они собираются заняться. Он надеется, что сможет протянуть подольше. Он смутно сознаёт, что быть скорострелом — плохо; он слышал шуточки солдатов на эту тему. Но кто конкретно считается скорострелом? Наедине с собой Стив кончает довольно быстро, но тут у него просто нет другого выхода: армия и интимность слабо совместимы. Однако Гейл хочет знать, что ей делать, и по крайней мере об этом Стив может рассказать: — Вот так. Он помогает ей обхватить рукой член и, держа свою ладонь поверх её, показывает, как надо ласкать. Это дразнящая мука — кисть Гейл движется нерешительно, она почти и не сводит пальцы. Стив привык сжимать член крепче, передёргивать быстрее; иногда он даже перебирает, щекочет, крутит яйца — когда точно знает, что никто на него не наткнется. Вот бы и Гейл тоже так сделала… но он не в силах открыть ей это своё пристрастие. Это ведь слишком странно? Она проводит большим пальцем по покрасневшей головке, у Стива вырывается громкий стон — и он быстро стискивает зубы. Он же не девчонка. Смазка стекает по переплетённым пальцам, и Гейл упоённо следит за тем, как член твердеет, дёргается и пульсирует в её кулаке. Боже, ей достаточно просто держать ствол, Стиву хватит и этого, чтобы кончить. Сыворотка, похоже, добавила ему чувствительности — и как же его это смущает. — Вот так? — повторяет она. Вольно или невольно она распределяет смазку по всей длине, облегчая скольжение, и Стиву снова приходится сражаться с недостойным мужчины стоном. Чёрт, он уже почти… Он быстро отводит руку Гейл в сторону. — Я что-то сделала неправильно? — она поднимает огорчённый взгляд. — Нет, всё правильно, просто… я уже готов. Он надеется, что его голос звучит уверенно. Как и подобает Капитану Америке. Гейл ложится на спину — боже святый, на ней под сорочкой ничего нет — и притягивает его к себе. Стив вдвигает член между её ног, где жарко и на удивление мокро. Он опускает руку, неловко ощупывает, надавливает между скользкими складками — и находит то, что нужно. Выровнявшись, Стив толкается туда, член не входит, на один жуткий миг его охватывает ужасом: всё не так, Гейл поймёт, что он чёртов неуклюжий идиот, и посмеётся, посмеётся над ним… Глаза Гейл закрыты, на её лице невозможно ничего прочесть. Её грудь вздымается и опадает, соски под тонкой тканью торчат острыми пиками. Стиву приходится закрыть глаза: ему грозит спустить лишь от понимания того, какое запретное зрелище перед ним открывается. Сжав зубы, он делает ещё один толчок, Гейл тонко и болезненно вскрикивает — и, о господи, да, он внутри. Там тепло, туго, влажно, и двигаться так легко, как будто всё подогнано специально под него. Собственные ладони не идут с этим ни в какое сравнение, в голове проносится мысль, что теперь он понимает, почему все крутили пальцем у виска, узнав про его долгое ожидание. На свете просто нет ничего лучше этого. Стив открывает глаза. На щеках Гейл блестят слёзы, она впивается зубами в губу так, что вот-вот выступит кровь. О боже, о боже, что-то не так. Он причинил ей боль. Но чем? Внутри неё так хорошо; но почему хорошо ему одному, а ей так плохо? Так быть не должно. Что же он натворил? Может, он слишком большой? Он в чём-то ошибся? С ним самим что-то неладно? Но ведь это просто невозможно, сыворотка должна была всё исправить… — Гейл, милая, — бормочет он, — как ты? Ты в порядке? Она храбро кивает, наверняка собираясь соврать. — В порядке, — её голос срывается. — Просто… немного больно, вот и всё. Стив слышал, как ребята со смехом обсуждали истерики перепуганных девственниц. Но в Гейл нет страха. Значит, Стив сделал что-то не так. — Я… всё прекращу. Сейчас. Сейчас-сейчас. Он лишь неимоверным усилием воли сохраняет неподвижность, но… Гейл страдает, и это неправильно. Она качает головой: — Нет, продолжай. Я тоже этого хочу. — Она облизывает губы. — Мои подруги… говорили, что в первый раз всегда больно. Так полагается. Наверное. — Она кладёт ладонь на щеку Стива. — Я хочу сделать тебя счастливым. — Ты уверена? — Уверена. Я люблю тебя, Стив. Она как-то неуловимо сдвигается, ещё сильнее сжимая его член, — и Стив больше не властен над собой. Он вбивается в неё снова и снова, резко и сильно, отрывисто дёргает бёдрами, вонзаясь до предела, и как же ему хорошо. В Гейл безумно хорошо. Удовольствие нарастает, плотным горячим комом копится внизу живота. Один толчок, другой — и Стив кончает. Он роняет голову, прижимаясь лбом к плечу Гейл, и изливается глубоко внутрь. Оргазм накрывает вспышкой слепящего чистого наслаждения. Часто дыша, он замедляется и вытаскивает член. Всё. Закончилось. — Я люблю тебя, — шепчет он. Наконец подняв голову, он отваживается взглянуть на Гейл. Она белая, как простыня, и всё же пытается улыбнуться — с заметным трудом. Приятная дымка стремительно рассеивается: Стив всё-таки облажался и всё испортил. Он гладит её по волосам: — Ты… совсем плохо? Он надеется, что не выдал своего отчаяния. Паники. Сердце оглушительно колотится в ушах. — Мне было хорошо, — раздаётся после слишком долгого молчания. Очевидная ложь. — Да… это немного больно, но… говорят, что потом станет лучше. Проще. Я рада, что мы это сделали. Я… мне нравится доставлять тебе радость. — Она отводит глаза. — Я… я понимаю, что ты мужчина, у которого есть свои потребности. Это ведь тебе нужно, правда? Стиву и хочется сказать, что ничего такого ему не нужно, что он бы лучше тысячу раз себе отдрочил, чем снова заставить её так мучиться, но… нет. Это слишком грубо. Чересчур. Стив падает духом: он не справился. Ничего-то из того, о чём ему мечталось, не удалось. Он… он и правда ничего не знает и не понимает. Не зря его глодал страх: он полный неумеха. Он не смог доставить Гейл удовольствие. Но у них будет время всё наладить. Он разберётся, что упустил. Ещё целая жизнь впереди. Воевать осталось недолго. Это точно. А потом Стив навсегда вернётся домой, к Гейл.

***

До высадки остаётся немногим больше минуты. Из открытого люка снижающегося самолета видны огненные вспышки. Почти что пол-острова внизу занимает пусковая шахта — карты не обманули. Нацисты построили суперракету. За исключением Баки — который, как всегда, играет роль фотографа — в салоне нет ни одного знакомого лица. Все солдаты нервничают. Когда ещё на земле раздался привычный призыв «закуривайте, если есть чем», в свете зажжённых сигарет показалась дюжина трясущихся рук. Весь полёт ребята переговаривались между собой. Они не верят, что Стив тот, кто он есть. Не верят, что он так хорош, как его расписывают. Они считают, что их послали на верную смерть. — Баки, пожалуйста, — просит Стив, — сделай мне одолжение и объясни этим замечательным джентльменам, что за три года тайных операций я ни разу не терял команду. Он достает измятую фотокарточку Гейл, покрытую заломами, и обводит пальцами потрёпанные края. — Попробую вдолбить вам это в головы: все вы приглашены на мою свадьбу, которая состоится через полгода. Уверен ли он? Конечно. А с чего ему сомневаться? Он вернётся домой. Он всегда возвращается. Эта ракета — просто жест отчаяния. Скоро война закончится. Всего-то надо разобраться с недобитками, а потом он будет вместе с Гейл. И у них будет всё, о чём мечталось. Он вспоминает улыбку на лице Гейл, вспоминает, каково было внутри неё; а тело, лёгкое и одновременно мощное, гудит от нахлынувшего адреналина — он готов ко всему. В небе занимается рассвет — здесь, в Исландии, шесть часов утра, — и дождь усиливается. Та ещё погодка для высадки, но тут уж ничего не попишешь. И только когда буквально все высыпались из чёртова самолета и белёсые круги парашютов раскрылись, Стив понимает, что у них проблема. Ракета в шахте уже нацелена на Вашингтон. Отряд не успевает. А это значит, что Стиву надо как-то предотвратить её пуск. Из динамиков возмущенно клекочут, что северная сторона базы — та, где находится ракета, — неприступна. Стив хватается за штурвал, направляет самолет по нисходящей спирали и выпрыгивает. Раздаётся взрыв: похоже, ему все-таки удалось пробить дыру в неприступной стене. Выпрямившись, он машет рукой солдатам. Баки знает, что к чему; он уже бежит к Стиву, хотя вокруг свистят пули, рикошетом отскакивая от щита. Ни одна из них не достигает Стива. Как и обычно. — Вперёд, бабы! — орёт Стив. — Чего ждёте, Рождества?! Он разворачивается и несётся к ракете. Баки наступает ему на пятки; ему хочется выяснить, откуда у немцев появилась такая технология. Ракета несёт водородную бомбу, а сейчас даже в Лос-Аламос ничего подобного нет. У Стива в памяти хранятся бесконечные досье с информацией о пришельцах на Земле; на вопросы Баки он всегда отвечает усмешкой, рассказывая ровно столько, сколько тому нужно знать. Он бы не поверил, если бы Стив открыл ему правду. Пришельцы. Боже, спаси и сохрани. Немцы — или, чёрт, может, как раз те самые замаскированные пришельцы — что-то кричат. Внезапно загорается первая ступень ракеты, в землю бьёт столб огня. Слишком поздно. Подбежав к пусковой установке, Стив орёт через плечо: — Если тебе нужен снимок для утренней газеты, лучше уже ничего не будет! И ничего не поздно. У Стива просто нет права опоздать. Он не оглядывается. Он знает, что должен делать. Он подпрыгивает, хватается за какой-то выступ и взмывает в воздух вместе с ракетой. Торопливо, не жалея себя, он срывает защитную панель. Перчатки цепляются за острые края, рвутся, пальцы соскальзывают по крови. Как раз в этот момент Баки догадывается подключить двухсторонний радиопередатчик и понимает, где его друг. — У меня должно хватить взрывчатки, чтобы вывести из строя внутреннюю систему наведения, — говорит Стив. — Я пока ещё могу сбить эту хреновину с курса. Вот в чём состоит его долг: не дать бомбе упасть на Вашингтон. Это выгодная сделка. Это цена победы. Это та монетка, которая склонит чашу весов в нужную сторону. Это его предназначение. Внезапно в душе Стива устанавливается непоколебимое спокойствие, несмотря на то, что двигатель ракеты ревёт, вокруг свистит ветер, а земля с каждой секундой становится всё меньше и меньше. Стив знает, что близится его смерть. Он чувствует её поступь. Никогда ему не вернуться домой. Никогда не повидаться с семьей. Никогда не жениться на Гейл. Никогда не купить домик на Кедровой улице. Никогда не завести детей. На него надвигается будущее, в котором нет ничего. — Но как же ты? — Голос Баки полон отчаяния. — А что я? — сдавленно выдыхает Стив. Понадёжнее ухватившись за уступ одной рукой, другой он снимает с ремня гранату. Она ложится в ладонь тяжёлым грузом, куда тяжелее, чем должна быть. Он держит в руках собственную смерть. Он срывает чеку зубами. Пять секунд. Четыре. Стив впихивает гранату в электронные внутренности ракеты — так глубоко, как только может. Три. Две. — Стив! — кричит Баки. — Не дури! Это последнее, что Стив слышит в своей жизни. Одна. Ноль. Вокруг вспыхивает пламя. Стив разжимает руку и падает, падает, падает… Высоко над ним взрывается ракета — настолько ярко, что смотреть невыносимо. Но она не долетит до цели, и это главное. Готово. Можно улыбнуться. Всё кончено — и всё будет хорошо. Ослепительный свет остаётся всё дальше. Небо полыхает огнём, как будто внезапно взошло второе солнце. Стив и не представлял, что смерть может быть так прекрасна. Он закрывает глаза. «Прости, Гейл». Вода принимает его.