Корми демонов по расписанию

Это было похоже на погружение в ледяную воду. Казалось, что ты тонешь, казалось, что лёгкие до отказа забивает солёной морской водой. Тебе казалось, что руки сковывает невидимыми браслетами, а перед глазами вырастает бездонная толща воды — нельзя вздохнуть, нельзя присмотреться в ледяной омут. Конечности сводит болезненной судорогой, и ты бьёшься, бьёшься в этой агонии. Всё твоё существо немеет от страха и ужаса, пока тело выпускает последние крупицы воздуха. Под водой было очень холодно и темно. Одиноко. Ты смотришь глазами тоскливой собаки на своё солнце. Свет твоего солнца ярче тысячи звёзд ночного неба, свет твоего солнца прожигает в грудине дыру. Улыбка твоего солнца заставляет тебя считать секунды до следующего удара сердца, улыбка твоего солнца проращивает между рёбрами цветки красных анемонов и лаванды. Ты бы хотел, чтобы ростки лютиков передавили трахеи и лишили воздуха. Но вместо этого ты тихо скулишь, царапая под бинтами горло, забиваешься в самый угол. Ни один из этих цветков из сказок про цветочную болезнь не хотел прорастать у тебя из подреберья. Тебя тошнит от удушливого запаха Хиганбаны, что буйными багровыми кляксами раскрывается у тебя в подкорке. Тебе бы хотелось паразитирующим остролистом впиться в корни солнечного дерева. Тебе бы хотелось испить его жизнь до дна, до сухого треска коры, но солнечное дерево только улыбается тебе по-родительски и накрывает шуршащей тенью своих сочных листьев. Ты хочешь спрятаться в складках его рубашки, притянуть к себе за подтяжки, схватить за длинный ремень-хвост — забыться и потеряться в чужом запахе, перестать существовать. Раствориться морской пеной. Твоё солнце притягательно и ласково, твоё солнце любит самый сладкий на свете чай и большую порцию чазуке. А ты любишь это солнце. Тебе постоянно хочется задумчиво наматывать на палец эту неровную тёмную прядку среди серебристых, пока твоё солнце сладко дремлет на диване. А у твоего солнца тёплые руки и строгий взгляд. И твоё солнце светит всё ещё не для тебя. Ты бьёшь дома в одиночестве ещё одну чашку, раздражённо ступаешь по осколкам босыми ногами, чтобы вытравить из себя через боль лепестки жёлтых тюльпанов. Мечешься и скулишь, пытаясь вытащить дрожащими руками — от боли ли? от отчаяния ли? — неровные осколки. Тебе нравилась эта чашка. Красивая, с довольными мордочками котиков. Прямиком из Токио, чтобы она всегда стояла чистая для особенного гостя. У тебя дома уже очень давно никого не было. В твоей комнате стало холоднее из открытых настежь окон. Тебе казалось, что так ты сможешь избавиться от преследующего тебя запаха гардений. Но каждый раз, когда ты возвращался в агентство, легче не становилось. Кажется, именно в том углу, за твоим столом, пускала корни высокая и неприхотливая энотера. Питалась светом твоего солнца, раскрывая дивные жёлтые цветки, пока ты тихонько чах и задыхался от острого чувства, перехватывающего болезненным импульсом грудь. Ты строишь из себя невинного дурачка-раздолбая, надевая наушники — тебе не хотелось слушать смех своего солнца, который даже никогда не обращён к тебе. Ты хочешь рвать и царапать мягкую обивку дивана, когда чужие руки прикасаются к серебру волос твоего солнца, когда мягко говорят о том, что он сегодня замечательно справляется. Ты остро завидуешь Куникиде, который может, не обжигаясь, мягко касаться плеча твоего солнца. Ты завидуешь их разговору — ты бы тоже хотел сводить солнце на свидание в парк или приготовить острый карри для него у себя дома. Ты бы тоже хотел обещать помогать с отчётами. Ты бы тоже хотел видеть как можно чаще здоровый и нежный румянец на его щеках. Но вместо этого шутливо связываешь себе петли из галстуков Куникиды, с ледяной яростью ломаешь стебли удушливой энотеры, тупыми ножницами режешь провода наушников. Тебе было всё мало, мало, мало этого солнца. Его лучи всё никак не могли достать до тебя под толщей воды ледяного моря. Твоё солнце казалось далёкой холодной звездой, пока ты, задыхаясь, тянул к нему избитые руки — кровоточащие костяшки невыносимо щиплет в солёной воде. Ты бесконечно падаешь на дно и тонешь, тонешь, тонешь. Ты всё никак не можешь подняться из омута. Под водой тысячи цветков энотеры, её стебли цепляются за руки и щиколотки, уводя в самую темноту. Туда, где не светит ни одно солнце. Ты всё тонешь и задыхаешься, но никогда не можешь испустить дух. Ты наполовину высовываешься из окна стеклянной высотки, бодрым шагом ступаешь по перилам моста над рекой — а потом камнем ссыпаешься вниз. Ты путаешь яды и таблетки, опасаешься боли и ножей. Чувствуя себя брошенной дворнягой, ты искренне ненавидишь собак. Ты запиваешь антидепрессанты горьким виски, ты забываешь умыться или скинуть пальто, когда возвращаешься в место, которое отчаянно не считаешь своим домом. Твои мысли останавливаются на руках, что однажды ласково потрепали тебя по голове. Ты слишком долго смотришь на сочетание блеска янтаря и аметиста в чужих глазах. Всё ещё не видишь в них того, что чувствуешь сам. Чувства сжирают тебя изнутри, крошат рёбра, жидкой магмой затапливают сознание, пока ты спиной прикасаешься к песчаному дну моря. Холод окутывает снаружи, но жар плавит тебя изнутри. Болезненная агония оставляет на твоих предплечьях и шее царапающие следы; синеющие губы желают целовать-целовать-целовать солнце, пока не станет плохо, пока, едва прикоснувшись к огненной короне, ты не сгоришь дотла. Пока песчаное морское дно не поглотит тебя с головой. Пока энотеры не пустят корни в сознании. Пока нежное утреннее солнце не ослепит тебя своим нежным искренним светом. Пока не прикоснётся к твоим волосам и не спросит обеспокоенным голосом, всё ли в порядке. До тех пор снова и снова ты будешь падать в солёную бездну.