Корми демонов по расписанию

Сверху открывается замечательный и практически гипнотизирующий вид на «Минато Мирай». Стены высоток-стекляшек отражают свет так сильно, что один взгляд на них слепит. Закатное солнце окутывает центр города багровым заревом, рождая глубокие сумеречные тени в переулках и окрашивая улицы в кроваво-красный — с высоты захватывает дух. К вечеру в кабинке становится гораздо теплее — практически жарче — от солнца. Дазай думает, что сегодня он зря надел под свитер рубашку — она очень скоро начинает неприятно липнуть к спине. Он думает, что вид снаружи действительно прекрасный, но ещё прекраснее тот, что ровно перед его глазами: алый свет закатного солнца ложится на серебро чужих волос чарующими бликами — даже если бы Дазай захотел, он бы не смог оторвать взгляда прямо сейчас от этой красоты. Он жадно наблюдает, как с одной стороны ещё тёплое солнце целует светлую кожу на щеке Ацуши, а другой стороны окутывает нежной прохладной тенью. Весь его взгляд остался там, за стёклами — прикованный к полыхающему в зареве «Минато Мирай». Янтарь в чужих глазах вспыхивает жарче, практически затмевая холодный блеск аметистов. Дазай задерживает дыхание, — будто бы всерьёз боится, что это прекрасное наваждение исчезнет прямо сейчас — остро желая отпечатать вид перед собой на внутренней стороне век. Застывший от восхищения Ацуши кажется эфемерным и невесомым, кажется изящно выточенной из лунного камня фигурой. Но кому как не Дазаю знать, что за манящей хрупкостью кроется тигриная сила. Он знает, что янтарь в этих глазах означает опасность, и чем сильнее он затапливает радужку, вытесняя аметист, тем быстрее стоит врагу бежать. Но у Дазая напрочь заглохло чувство самосохранения, все сигналы организма молчат и не выдают страха. Он тянется к опасности, плещущейся жидкой магмой в глазах напротив. Он заперт с опасностью в тесной кабинке на Чёртовом Колесе. У него в кончиках пальцев зудит желание прикоснуться, утонуть в янтарной смоле беззащитным мотыльком. Закат — это их время. Время, когда заканчивается солнечный день, но ещё не наступает ночь. В сумерках они устанавливают баланс между миром гражданских и миром подпольных псов мафии. В сумерках прячутся трёхцветные коты и умные крысы, готовые вот-вот напасть на тебя. Дазай знает, что в сумерках всегда обитают белые тигры, что выше человека вдвое, чьи клыки в любую секунду могут переломить грудину. Хищная красота. Дазаю бы хотелось прикоснуться руками к оскаленной тигриной морде, ему бы хотелось почувствовать под руками огромный мокрый нос и, ощущая массивную лапу на своём животе, зарываться пальцами в густую звериную шерсть. Удивительно мягкую, не пропускающую ни одну пулю и пореза. Неуязвимость будоражит и притягивает. Но тигр под руками — иллюзия, рассеивающаяся под действием его способности. Он мог познать лишь человеческую хищность. Ацуши перед ним с первого взгляда не кажется хищным, но Дазай знает, что если к нему подступиться слишком неосторожно, можно лишиться головы. От собственных чувств. Так он и делает, когда тихо и бесшумно поднимается со своего места, пока кабинка медленно и плавно поднимается всё выше. Взгляд цепляется за мягкий бежевый кардиган, за рубашку очаровательного голубого цвета, что делала Ацуши со стороны ещё мягче. К умиротворённому и спокойному тигру хотелось прикоснуться так сильно, что спирало дыхание и болело мучительно под рёбрами. Ацуши отзывается чутко, едва дыша — нависающий над ним Дазай отчаянно боится спугнуть звериное спокойствие. Ласково улыбается, когда взгляд обращается на него, а светлые брови вопросительно взмывают вверх. Что-то мучительно ноет в животе и грудине, когда солнечный луч мажет по ресницам Ацуши, забираясь мягкими бликами в его радужку, высветляя аметист. Дазай опять забывает дышать, когда подрагивающими кончиками пальцев прикасается к чужой тёплой руке. Пальцы Ацуши подрагивают от прикосновения в ответ, мягко переплетаясь с его оледеневшими от волнения пальцами. В глазах Дазая пляшут черти и ребяческий восторг — он улыбается, будто бы мальчишка, впервые получивший что-то чувственное в подарок. Мурашки бегут по рукам так часто и сильно, что его буквально потряхивает от распирающих изнутри чувств. От Ацуши пахнет сдобой и адзуки, чем-то травянистым и свежим — это точно тот самый порошок для белья, который использует обычно Кёка. С каждым днём тяжелее смириться с мыслью, что они живут вместе. Но жить с Дазаем — проклятье и катастрофа. Наверное, поэтому Ацуши так и не согласился до сих пор делить с ним футон и лапшу быстрого приготовления на завтрак. Каждый раз разбивает сердце. Дазай чувствует, как пленяет чужой умный взгляд, как покровительственно гладят его запястье чужие пальцы — он готов ласковым щенком стелиться у ног Ацуши, лишь бы он подольше так гладил, лишь бы чаще позволял касаться и чувствовать. Как сейчас, когда Дазай с чувством и жаром тянется к Ацуши, чтобы настойчиво прижаться губами к его призывно раскрытым губам. Закрывая глаза, он не видит, как закатное солнце лижет огнём плечи Ацуши, что он так отчаянно и чувственно сжимает в своих руках. Он весь растворяется в моменте, где Ацуши оставляет одну ладонь у его идущей ходуном груди, а второй так хорошо и правильно зарывается в волосы, что Дазай готов ссыпаться на пол скулящим псом перед ним прямо сейчас. Ацуши отвечает мягко, умело перехватывая инициативу, отчего Дазаю только остаётся с жаром раскрывать рот, практически наваливаясь сверху. Он тонет в патоке и странной сладости, мучительно прижимается, почти вылизывает. Будто бы Ацуши мог исчезнуть прямо сейчас, будто бы его ответные поцелуи — эфемерная сладость сахарной ваты и сливок. У Дазая совсем отказывает голова, когда он рядом со своим протеже. Ярче и горячее тысячи солнц, он привлекает подобно огню для заблудшего насекомого. Дазай целует с невероятной жадностью, впитывая жар чужого тела, прикасаясь к чужим чувствам с невероятной осторожностью; остро не хватает воздуха, не хватает сил вздохнуть полной грудью и оторваться долгого-долгого поцелуя. Кабинку на самой вершине Колеса встряхивает так, что Ацуши ахает от испуга и отрывается, а Дазай теряет равновесие и уже всем телом ссыпается на него сверху. Приходя в себя, Дазай одновременно пытается выправить дыхание и решить, как ему быть. — Ситуация весьма пикантная, не находишь, Ацуши-кун? — хриплым голосом спрашивает он, проводя дрожащей ладонью по своему горящему лицу. Кажется, что в кабинке становится так жарко, что ещё секунду — и он с позором расплавится прямо в этих заботливо удерживающих его руках. — Даже не думайте, что мы здесь застрянем, Дазай-сан, — строго шепчет в ответ Ацуши, хмурясь на взволнованную, практически полубезумную улыбку своего наставника. Надо признаться, чужая чувственность мастерски выводит из равновесия. Учиться заново дышать — тяжело, держать в своих руках ласкового как щенка Дазая — тяжелее тысячекратно. — Ты только не сердись, Ацуши-кун. Но я уже всё при-ду-мал~ Ацуши не успевает вовремя среагировать на наглость Дазая, когда тот незамедлительно пользуется шансом и взбирается на его колени. Приходится с запозданием хвататься за его поясницу, удерживая на себе и удивляясь компактности при таком-то росте. Жаль, что Ацуши не видит эти нелепые торчащие длинные ноги из-за сидения. В глазах Дазая пляшут черти, разделяющие с ним чувство ненормального и заразного волнения, в глубине бездны раухтопазов плещется что-то жгучее и томительнее, что Ацуши не может описать словами. Он может это почувствовать. Дазай думает, что у них ещё около восьми минут, чтобы вдоволь насладиться близостью. Он думает, что скользнувшие на бёдра руки Ацуши — это случайность, а его покорный и чуточку уставший вздох — только притворство. Потому что Дазай всё это счастливо игнорирует, горячечными поцелуями обжигая и без того истерзанные губы Ацуши. Смеётся и смешно причмокивает, когда Ацуши недовольно щипает его под ягодицей за слишком чувственный укус. Приходится всем телом вжиматься в спинку сидения, чтобы удержать ровно эту насмешливую неполноценную палку, зовущую себя человеком. Восемь минут будет нужно Ацуши, чтобы вовсе растерять способность трезво мыслить от бесконечных поцелуев. Восемь минут ему понадобится, чтобы скользнуть одной рукой на ягодицу Дазая и крепко сжать там ладонь. Восемь минут понадобится, чтобы забыть о потрясающем багровом закате за окном, что на своём исходе переходит с мягкие сливовые сумерки. Восемь минут нужно Дазаю, чтобы забыть обо всём мире вокруг. Весь его мир сейчас — горячие щёки под руками, раскрытые для поцелуев губы и лихорадочные блестящие глаза в те мгновения, когда они отрываются и дышат, как утопающие. Восемь минут Дазаю нужно, чтобы превратить чувственную нежность в острое желание, жадно пройдясь ладонями сначала по плечам и шее, а потом и вовсе нагло пробравшись под кардиган. Выдирает из брюк рубашку только чтобы прикоснуться к покрытой ответными мурашками спине. Восемь минут — очень мало, когда весь отдаёшься эмоциям и бесконтрольному желанию трогать-целовать-кусать-вылизывать. Достаточно этих восьми минут, чтобы выяснить, что у Ацуши очень чувствительная шея, а Дазай невероятно стонет, если мягко обласкать его уши. Оставшиеся восемь минут на Колесе Обозрения сравни агонии. И только когда кабинку перед завершением круга встряхивает ещё раз, Ацуши резко приходит в себя, накрывает губы Дазая ладонью, судорожно приговаривая, что они уже почти приехали. Кусает за подбородок, пытаясь отрезвить лёгкой болью. И они действительно выглядят двусмысленно, когда под голос работника парка ссыпаются из кабинки, практически превратившейся за эти пятнадцать минут в потрясающе романтичное место для уединения. Дазай считает, что так оно всегда и работает для парочек. У него невероятно трясутся колени от пережитого, но он ехидничает, что не один такой, когда замечает, что Ацуши нервно поправляет рубашку, бесконечно краснеет и ворчит, что Дазай опять переборщил. Дазай щурится довольным лисом, подставляя пылающую кожу под прохладный вечерний ветер. Свидание удалось на славу — катание на Чёртовом Колесе как всегда безукоризненно срабатывает в его сторону. Можно теперь и заманить своего отзывчивого и хорошенького протеже в кофейню и угостить самым вкусным десертом. На горящих губах остаётся приятное послевкусие от сдобы и адзуки — тайяки в этом парке и вправду очень неплох.