Корми демонов по расписанию

「 Любовь сильнее, чем грипп и даже рак печени, Болит сильно сердце и сознание отчего-то мутное: Я влюбился в тебя — и это, увы, не лечится: Разбуди меня поцелуем от сна беспробудного. © Блудный Пёс 」

Лисы кое-чем отличались от людей. Их выдавали не столько проблески животной ипостаси, сколько странное, необъяснимое простыми словами поведение. Лисы-ёкаи были, несомненно, разумны, и даже поболее столетних монахов. Но в их жестах, в их словах, в их поведении всегда проскальзывало что-то рычащее — не по-человечески звериное. Их выдавали остро наблюдающие яркие глаза, тонкое обоняние и острый слух. Кицунэ, ради игры принявшие облик людей, чаще всего опрометчиво выдавали себя звериной природой. Пугали путников желтизной глаз и блуждающими лазурными огнями, пляшущими из-под веера хвостов. Каждый хвост — столетие. С каждым столетием у кицунэ будто бы стиралась алмазная грань между миром духов и людей. Тысячелетние лисы и в самом деле не боятся выйти навстречу людям. Может быть, даже чуточку поиграться с ними, побаловаться. Тысяча лет — это долго. Тысяча лет среди своих — это невероятно скучно. За тысячу лет лисы и вовсе не могут найти себе пару или что-то вроде, что у людей зовётся «партнёр» или может быть «друг». Лисьи чувства — другие. Чувства, завязанные на острой, животной привязанности, — прямо как у сторожевых добрых псин — пугали людей. У людей это называлось скорее _одержимостью_. Люди это зовут болезненной зависимостью — острой, всепоглощающей, отравляющей и смертоносной. Но Дазай-сан не был человеком, но был остро зависим. Он тянулся к маленькому божеству с янтарными глазами, в которых опасно плавился аметист. Среди тысячи ярких огней фонарей и фейерверков взгляд Дазая-сан был самым болезненным и острым — Ацуши чувствовал его буквально каждой частичкой тела. Темнота пожирает нечеловеческий зрачок напротив, затапливает и обжигает коньячную радужку — лижет между ключиц долгим взглядом, мажет по напряжённым плечам, обнимает опаляющими тисками. Острое желание лиса было практически осязаемым. У Ацуши наверняка были бы силы сопротивляться когтистым лапам, деликатно поглаживающим его по бедру. Он мог бы оттолкнуть, мог бы зашипеть растревоженной кошкой на лиса, но в голове было удивительно пусто и даже хорошо. Мягкое персиковое вино пилось почти как вода, а потом оно незаметно всколыхнуло и опьянило сознание сладким и ароматным туманом. На губах у Ацуши оседала приятная хмельная сладость, пока его гипнотизировали чувственно чужие глаза. Неправильные, нечеловеческие, будто бы заглядывающие глубоко в подкорку. Будто бы знающие на самом деле, что он чувствует. Ацуши не мог верить таким глазам. Но почему-то подпускает лисовина поближе к себе, почти бедром к бедру. В висках звенела оглушающая пустота, когда пальцы постоянно находили когтистые пальцы лиса. У него и вправду не было шансов сопротивляться, да? Дазай-сан — будто бы ядовитое приворотное зелье, насытившееся ароматом полыни и зверобоя, которое Ацуши пьёт как чистую и талую воду посреди жаркой пустыни. Мираж обещает приятное спасение и забвение, но на деле дарит одуревшему от пожара сознанию хлёсткий удар удушающим солнцем. От этих тисков не было спасения. Ацуши действительно стоило оттолкнуть от себя настойчивые руки, жаркие губы, терзающие его рот кусающими поцелуями — Дазай-сан ведь и в самом деле не знает меры. Дазай-сан — непролазный и острый тёрн, который прячет в своих колючках налившиеся соком и редким солнцем сливы. Но тёрн облепляет, душит, вьёт паутину вокруг Ацуши и дразнит кисловато-терпкими плодами. Нежная мякоть слив кажется слаще взрывной карамели, но травит и травит, как и всё, что было создано руками этого лиса. Ацуши думает, что он отравлен, когда Дазай-сан отнимает возможность дышать своими дикими и животными поцелуями. Он всегда болезненно упирается в плечи лиса, больно кусает и цепляется слабеющими пальцами за пряди у затылка, но с каждым разом противостоять чужой страсти всё сложнее. С каждом разом винный вкус их поцелуев сильнее бьёт в голову, лишая рассудка, стирая опасные мысли «Надо остановиться, прекратить». Не получается. И, наверное, Ацуши тоже виноват в этом. Он разрешает когтистым пальцам опускать ласково и томительно на скользкую и холодную траву, податливо проминающуюся под тяжестью их тел. Он разрешает горячим рукам бесконечно скользить под тонкой юкатой — Ацуши не спасают даже лёгкие льняные брюки и бельё. Ему даже на самое мгновение кажется, что ткань вот-вот затрещит под этим напором и страстью. «Дазай-сан». Ацуши и вправду пытается звать, пытается кусать и рассеивать чернильную тьму в глазах напротив. Лисьи глаза загораются в глубине своей багровыми огнями, когда они встречаются взглядами. Что-то подсказывало, что это и было началом конца. Что-то грохотало обеспокоено внутри Ацуши, предсказывая самую страшную из бурь: страсть, не похожая на человеческую, захлёстывала его с головой, до самых краёв. Чернильно-лазурная тьма забивала до отказа лёгкие и оседала странным вкусом на исцелованных губах. От когтей, мягко впивающихся в бедро, было страшно, а от звериных клыков, опасно клацнувших рядом с бьющейся жилкой на шее, ледяная дрожь пробивала поясницу. Зверь, принявший человеческий облик, смотрел на него немигающе, долго и пристально. Дазай прячет между роскошными хвостами лазурные искры, ласкающие обнажённые ступни Ацуши. Дазай улыбается мягко и покровительственно, с подсказкой тонкого звериного обоняния замечая, как прекрасно сочетается естественный, чуточку мускусный запах Ацуши с выпитым персиковым вином. Целуя своего человека, он чувствует это намного острее. Опьяняющая сладость действовала на нетерпеливого лиса практически как катализатор. Это вполне объясняет, отчего он так бесстыже разводит юношеские острые колени, отодвигает полы его юкаты, чтобы ещё раз со вкусом закогтить мягкое человеческое бедро и притереться как можно ближе своими бёдрами. Тесно, сильно и настойчиво. Без шансов отодвинуться, спрятаться. Человек под ним тяжело вздыхает и закрывает глаза, будто бы пытаясь совладать с жаром чужого тела. Похвальная выдержка. Как жаль, что она очень быстро даёт широкую трещину. В игре с выдержкой Дазаю не было равных. И Ацуши проигрывал каждый раз, когда ощущал на своей ладони тёплый лазурный огонёк, а через мгновение — наглый и горячий поцелуй на своих губах. По поверьям лисы обкрадывают курятники беспечных фермеров без зубастой охотничьей собаки, топчут посевы и перегрызают глотки горланящим петухам. Этот же лис, с любопытством вскидывая белоснежные звериные уши, тянулся украсть человека. Ведь Ацуши — самый доступный и сладкий персиковый плод. Под лисьими руками бархатная светлая кожа, охотно покрывающаяся множественными мурашками при соприкосновении когтей и мягких подушечек пальцев. Дазай щурится и гладит раскрытой ладонью изнанку чужих бёдер, пуша ворох белоснежных хвостов. Он был готов объять своего человека каждым из них, прижать к себе, согреть и окутать с ног до головы. И это желание Дазай воплощает в своей чуткой и томительной ласке, заставляющей Ацуши хрипло вздыхать и судорожно хвататься руками за его одеяния в поисках опоры. Когда лисья макушка опускается к низу живота, у Ацуши мучительно пересыхает во рту, а в паху собирается тягучими каплями мёда тяжёлое возбуждение. Это было почти что неправильно. Настолько неправильно, что Ацуши поддался соблазну: запустил подрагивающую ладонь в мягкие волосы, погладил тёплые бархатные лисьи уши. В награду за принятие и покорность он чувствует, как горячие губы щекотно мажут поцелуями по животу, а скользкий язык выводит на изнанке бедра какой-то непонятный узор-заклинание. Может быть, это и вправду магия. Иначе как объяснить это странное состояние, когда между лопатками искрит электрическое напряжение, заставляющее жарко выгибаться и вскидываться, хватать распахнутым в стоне ртом свежий воздух. Но с каждой секундной не хватает даже этих жалких крупиц кислорода. Потому что ласкающий рот Дазая был везде, горячий, ненасытный и жадный. И человеку действительно сложно справиться с наплывом лисьего желания. Бёдра сводит судорогой, когда острые звериные клыки сминают чувствительное место у самого стыка бёдер, оставляя кроваво-красную метку на нежной и тонкой коже. Прокусить глубже — вскрыть артерию с горячей человеческой кровью. Но даже такая смерть покажется Ацуши настоящим облегчением по сравнению с тем, какую игру ведёт Дазай. Всё было под его абсолютным контролем. Каждый вздох Ацуши, каждый его хриплый стон, тонкое мычание, когда тот зажимал себе рот ладонью, будто опасаясь, что их действительно может кто-то услышать. Но никто более не проберётся на поляну, сокрытую лисьей магией. Никто не смел тревожить сытый покой звериного духа, который наконец закогтил своего человека, жарко пометил, заклеймил, сжал в своих руках-лапах и навеки обрёк на ожившее проклятье своей любви. Такова плата за человеческое внимание и любопытство ко всему потустороннему, которое по итогу тянется к ласковой руке страшным и мощным зверем. Багровые огни в чернильных глазах лиса обещали Ацуши жаркие пучины ада и вознесение до самых небес. До тех пор он сгорает лазурным пламенем в белоснежной шерсти и забывает в момент самого острого удовольствия своё собственное имя. Любопытство сгубило кошку.

...но удовлетворив его, она воскресла.