За всё хорошее

      Очнулся он уже под его шёпот. Злые слова шелестом накладывались друг на друга, заглушая треск тлеющей древесины. Лес стал смолисто-чёрным в дыму и тумане; красные искры мерцали в обугленной хрупкой коре; было не светло, не темно, не бело и не сумеречно. Всё стало пепельным и тленным. Минк был покрыт белыми хлопьями и крупицами ужаса — Аоба что-то внушал ему. Минк бы хотел умереть, но почему-то забыл, что это значит. Он уверовал в бесконечное существование, в вечное плутание по чертогам своей памяти. Он будет всегда то в цепях, то в огне, то в пепле своей былой воли. Минк больше ничего не хочет, ни о чём не мечтает — даже о мести и смерти. Всё реальное сгорело в пожаре его воспоминаний. И он сам в этом виноват — он сам призвал себе проводника в этот жестокий тленный мир. Он хотел держать Аобу на коротком поводке, а теперь сам в его клетке. Аоба что-то нашёптывает ему. Аоба везде. Аоба — полноправный хозяин его мира. Его хозяин.       Минк зажал руками уши — без толку. Закрывает глаза — и продолжает всё видеть так, будто его веки стали прозрачными. Он приподнялся на локтях и застонал, на что Аоба обдал его хохочущим хором. Минк задрожал в болезненном припадке. Это безумное многоголосие выжимало его как мокрую тряпку. Он встал на четвереньки и повесил голову — на большее его не хватило.       — За-мол-чи, — выдавил Минк одними сухими губами.       — Что ты сказал? Что ты сказал? Что ты сказал?.. — переспросил его целый легион Аоб со всех сторон.       — ...Сказал, сказал, сказал, сказал... — не унимались эхо.       — Заткнись! — со всей яростью гаркнул Минк, отхаркнув слюну.       Его пересохшему горлу это не понравилось. Оно запершело, а во рту появился металлический привкус. Но Минк смог немного взбодриться и придти в себя. Он медленно приподнял голову.       В этот момент — о чудо! — настала столь желанная тишина. Только она оказалась пугающей и неестественно глухой, будто всё обложили ватой. Минк даже подумал, что это он лишился слуха из-за бешеной какофонии, которую устроил ему Аоба.       Как стеклянными стаканами по каменному полу прогрохотали надвигающиеся к нему шаги.       Минк встрепенулся. В поле его зрения появилась знакомая пара дутых сапог. Аоба присел на корточки и заглянул ему в лицо. Минк отвёл взгляд — он не мог смотреть на эту горделивую физиономию, пропитанную желчью и сладострастием.       — Смотри на меня. Ты же сам хотел меня увидеть, — с улыбкой проварковал Аоба, аккуратно притягивая к себе ладонями лицо Минка.       "Не таким и не при таких обстоятельствах", — подумал тот про себя, но Аоба услышал эти мысли.       — Ты привередлив, — поморщился он. — Я привередливых не люблю. Не ожидал от тебя.       Аоба встал, оперевшись руками о колени, и постоял неподвижно пару секунд, прежде чем пнуть мыском сапога Минка в лицо. Тот и ойкнуть не успел, как последовал второй удар. А после третьего Аоба попросту наступил на голову Минка, заставив его распластаться посреди пепла.       — Не жди своего глупого Аобу! Здесь только я! Понятно? Понятно?!       С каждым гневным словом он всё сильнее и сильнее сдавливал череп Минка. Несчастный уже не слышал ничего, кроме угрожающего скрипа между ушей. Разбитое в кровь лицо пылало, плотно прижимаясь к земле; нос онемел вместе с носоглоткой, а в переносице ощущался острый осколок; мозг разносила пульсация, словно само сердце перекачевало в голову. Давящая боль была невыносимой — она парализовала всё тело. Даже вдохнуть и выдохнуть нельзя. Минк почувствовал, что задыхается прямо с открытым ртом.       — Тот Аоба лжец! Он сраный угнетатель! Он только строит из себя невесть какого святошу — прям всего такого доброго и правильного! Ложь! Я-то знаю, какие пакости вечно у него на уме, даже меня от них воротит! Он всех обманывает! Даже себя обманывает — всему находит благочестивую причину. А мне он не находит таких причин. Он просто мразь! Тварь, а не Аоба! Мерзкая пародия на Аобу!       Якобы настоящий Аоба после этих слов убрал ногу. Внезапная свобода и лёгкость, вернувшаяся к голове Минка, отозвалась более яростной болью, будто череп изнутри разнесла атомная бомба.       — Я никого не обманываю и себя принимаю таким, какой я есть, — продолжил Аоба. — Я абсолютно честен. Я буду честен и с тобой, Минк. Я буду любить тебя. За всё хорошее.       Минк недоумевающе смотрел на него одним глазом.       — Да-да, не удивляйся. Я испытываю к тебе искреннюю благодарность — ты очень многим помог мне. Если бы не ты, я бы до сих пор был в жопе. А ещё мы неплохо так повеселились! Теперь я полон сил и готов веселиться снова! Что ты на это скажешь?       Минк ничего сказал. Он с натугой приподнял корпус и одарил Аобу взглядом, полном ненависти и отказа. Его губы изгибались в тонкую дугу перевёрнутой улыбки, в которой сквозил оскал.       — О, поглядите какие мы злые! Какие мы недовольные! — насмехался над ним Аоба, улюлюкая и вскидывая брови. — Впрочем, ты мне этим и нравишься.       Он "помог" ему приподняться просто резко схватив за копну дредов. Теперь, заглядывая Минку прямо в расквашенное им же лицо, Аоба продолжил:       — Мне нравится вся эта напускная агрессия и суровость. Нет, я не скажу, что ты лжёшь, как тот Аоба. Ты и вправду как хищник. Как дикий зверь... Загнанный в угол!       Аоба сардонически засмеялся и забавы ради несильно пнул Минка под ребро. А потом пнул с размаху.       — Я приручу тебя. Я заставлю тебя повиноваться. Мне!       И стал банально и безжалостно избивать его ногами. Минк стиснул зубы, стараясь не выдавать никаких чувств и держаться мужественно. Но всё же боль его заставила скрутиться в клубок. Он старался спрятать одни части тела, но подставлял ударам другие, и вскоре всё его тело изнывало от ушибов и ран. Минк никогда раньше не чувствовал себя таким беззащитным и беспомощным. О том, чтобы встать, он мог только мечтать, но мечтал он о том, чтобы это всё просто прекратилось. Когда Минк, забывшись от мучений, решил больше не сдерживаться и захотел кричать, он не смог даже издать тихий стон — всё горло и лёгкие свело судорогой. Стало ещё больнее. В глазах вспыхивали искры и затухали тёмными пятнами. Это продолжалось до тех пор, пока зрение полностью не истлело.