За всё хорошее

      Следующий миг знаменовался колючим холодом. Минк не решался открыть глаза, пока не продрог до полного отрезвления чувств. Тело ныло и ощущало неестественную лёгкость. Немного времени понадобилось Минку, чтобы понять, что он вдруг оказался абсолютно голым. Трава, на вид казавшаяся мягкой и нежной, грубо смялась под ним, остро вонзаясь в кожу. Зелёная чистая поляна, на которой он лежал, то ли каким-то чудом была не тронута пожаром, то ли находилась в кардинально другом месте. Тем не менее, нигде не было ни уголька, ни кусочка пепла. В предзакатной тиши мирно стрекотали кузнечики. Воздух стоял такой, что Минку невольно вспомнилась родина. "Неужели я дома?". На миг в его душе затеплилась надежда, что всё произошедшее было сном. Все эти игры в подсознании вполне могли бы присниться, как и сам поход в Платиновую Тюрьму, как и поездка в Японию... И тот пожар должен был быть обычным кошмаром. Но Минк не мог избавиться от него, просто проснувшись нагишом на траве. Да сам факт этого пробуждения похож на бред!       Минк попытался пошевелиться, но тело не слушалось, и тупая боль в нём превратилась в острую. Непроизвольный стон вырвался из его лёгких, весь мир перевернулся вверх дном, коробя зрение и слух. Минк не знал, куда себя деть, как существовать и реагировать.       — Не напрягайся, ты себе уже больше не принадлежишь, — со сверкающей ясностью прозвучал знакомый голос.       Эти торжествующие слова прорезали сгущающийся в голове Минка мрак, как шатёр перочинным ножичком.       Тот самый "тёмный" Аоба. Снова.       — А погода сейчас чудесная, скажи? — быстро перевёл он тему. — Жаль, нет всей этой феерии — этих разрушений, криков и огня... Ну, ты понял. На фоне такого безмятежного пейзажа у меня не стоит, ха-ха!       — Чёрт бы тебя побрал! — выругался Минк.       — Ой-ой! Оказывается, ты злой! — театрально удивился Аоба и продолжил приторно лепетать. — А почему? За что? Я же тебе ничего плохого не сделал. Я даже собирался отблагодарить тебя.       Минк поднял голову и посмотрел на него в упор.       — Чем? — спросил он недоверчиво и злобно.       — Всем, чем смогу, — заверил его Аоба, сладко прищуриваясь.       — Тогда выпусти меня отсюда!       — Откуда? — с издевательским спокойствием уточнил тот.       Минк зарычал.       — Не прикидывайся дураком! Ты меня сам сюда затащил, в эту нереальность! Если тебе нравится здесь торчать, то сам и торчи! А мне здесь делать нечего!       Аоба возразил:       — Это твоя "нереальность" — мне-то здесь тем более нечего делать. Или ты хочешь, чтобы я вечно жил у тебя в голове? Ну, знаешь, тогда и реальность будет ничем не лучше. Давай находиться рядом, вдвоём? Ведь так веселее! И проще, в конце концов.       — Или ты не можешь ничего с этим сделать? — не унимался Минк.       — Ты должен мочь, — быстро ответил Аоба, помрачнев. — Но раз ты не можешь, я покажу тебе, что я могу.       Он щёлкнул пальцами, и Минк вытянулся в струну, будто поражённый электрошокером. Он с силой сжал зубы и закатил глаза, терпя конвульсии. Его перевернуло на спину и прижало стальным небом. Мрачные облака то ли плыли куда-то, то ли опускались вниз. Наглая физиономия Аобы, заслонившая собой небо, не заставила себя долго ждать.       — Твоя душа настолько измучена, что даже начала потихоньку отмирать. Жаль, ты не можешь спасти её, сняв с себя голову... Но ты можешь её потерять вместе со мной. Ты не заметишь, как умрёшь, потому что ты уже в своём Аду. Или Раю. Не важно.       Физиономия исчезла, но раздался шорох одежды. Минк больше не чувствовал ни сильной боли, ни судорог, и он мог спокойно мыслить. Правда, он не был рад этой возможности. Всё, о чём он думал, было скверным.       — Всё будет хорошо, — пощекотал его ухо лёгкий шёпот.       Тело Минка от макушки до щиколоток покрылось мурашками. Аоба лежал рядом с ним. Его обнажённая гладкая рука упала ему на грудь.       — Хорошо...       Его нос прикоснулся к виску. Его горячее дыхание оставляло мокрую испарину. Его голос был тише шелеста листьев, но оглушительней грома. Минк чувствовал в своей голове удары молний, жгучее электричество в извилинах мозга. Склизкий язык обмочил ухо, зубы крепко защемили мочку. Минк хотел отодвинуться, но не мог. Аоба зверски вцепился ногтями в его ребро. Пальцы тонкими крючками впились в плоть между костями, чуть не протыкая кожу. Где-то там были синяки после прошлых ударов, только отвращение сейчас было сильнее боли. Аоба бесцеремонно облапывал его, одновременно пытаясь найти болевые точки. Щипки и царапины сменялись поглаживанием и щекоткой. Аоба внимательно смотрел Минку в лицо, пытаясь уловить все его эмоции, а он пытался их не выдавать.       — Может, хоть скажешь что-нибудь? Нависшее сверху лицо было затемнено и зашорено ниспадающими волосами. Только белые зубы мелькали в щели дьявольского рта. Губы нахально изгибались: улыбка, ухмылка, оскал, улыбка, ухмылка...       — Что? — спросил Минк.       Аоба провёл пальцем по его щеке.       — Тебя фиалкой не назовёшь, однако с тобой надо понежней, — подметил он. — Но сюсюкаться с тобой как-то нечестно, не находишь?       Аоба перекинул ногу и уселся на живот Минка.       — Слезь с меня, — сквозь зубы потребовал он.       Тот лишь начал раскачиваться на нём, вдавливаясь своими ягодицами. Минк от злости представил, как душит этого засранца, и в тот же момент почувствовал чужие руки на собственной шее.       — Я знаю, что тебе это нравится, — довольным тоном проговорил Аоба, усиливая хватку.       В глазах Минка уже темнело, голова наполнилась кровью, раздуваясь как шарик. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни поднять руки. Накатила паника. Сознание тлело. Страх пропадал, уступая место дрёме. Минк словно проваливался в сон. В жуткий сон. Нельзя так засыпать. Это не сон вовсе. Это...       Раздался хлёсткий звук крепкой пощёчины. В темноте, затмившей широко распахнутые глаза Минка, рассыпались искры. Его шею уже не сдавливали, но он ещё не мог сделать вдох. А когда смог, это оказалось убийственно болезненным — будто в разорванные лёгкие засыпали гравий. Горло окутывало схватками. Каждый выдох рождался в муках. Эти выдохи были короткими и такими частыми, что в их череде сделать вдох было практически нереально. А когда это получалось, кислород снова превращался в гравий. Новый вдох и новый выдох давались легче, но порадоваться этому не дали. На лицо обрушился новый удар, только на сей раз не ладонью, а кулаком. А затем ещё один, и ещё. Аоба орудовал обеими руками, хохоча и выдыхаясь. Непроизвольно или намеренно, он скакал, сидя на Минке, вдавливая бёдрами его повреждённые рёбра и не давая ему нормально дышать после удушения. Минк всё никак не мог насытиться кислородом, отчего он совсем не мог прийти в себя. Может, оно и к лучшему — в полусознательном состоянии не так отчётливо ощущается боль. Впрочем, опухшее лицо и так уже ничего не ощущало.       Аоба резко слез с Минка и, встряхивая руки, пнул его под плечо. Минк перевернулся на живот. Аоба с победным видом наступил на его спину, покрытую бордовыми и синюшными пятнами гематом.       — Ты всё ещё выглядишь неплохо, — с издёвкой произнёс он. — Но, ладно, довольно с тебя. Не хочу, чтобы ты был совсем никакой. — И прибавил низким, наполненным чёрной злобы, голосом: — Хотя, твой здоровый вид меня откровенно разражает.       Минку было плевать, о чём сейчас трещит этот Аоба. Пусть проклинает, пусть отвешивает пошлые шуточки. Все его слова были частью физического насилия, просто они были схожи не с побоями, а с щекоткой. Правда, "защекотать" он может до смерти. Главное, не обращать внимания. А не обращать внимания тем легче, чем паршивее ты себя чувствуешь в целом. Минк хотел только спать. Желательно, вечно. Или хотя бы совсем немного.       — Эй, вставай, мешок!       Это был первый приказ? Или Аоба повторяет его, уже теряя терпение? Тем не менее, эти слова не сопроводились пинками и ударами. Однако Минк усомнился: был ли он всё это время в сознании? Или ему удалось немного "отдохнуть"? "Лучше бы я окончательно сдох", — подумал Минк.       — Вста-а-ва-а-ай! — лениво растягивая гласные, поторапливал Аоба.       Вставать? Как? И зачем? Ясно, что ничего хорошего за этим не последует. Был бы у Минка выбор, он бы не стал его слушать. Сейчас за него этот выбор делало его измученное тело. Но спустя несколько мгновений оказалось, что и оно не имеет права неподвижно валяться. Минк медленно приподнялся на руках. Он этого не хотел. Его конечности были прошиты тремором. Он не просто не желал — он не был в состоянии подчиняться. Но неведомая сила его заставляла, выдавливая из него последние капли жизненной энергии. Минк был слишком силён и живуч. Сейчас он это проклинал. "Когда? Когда это закончится?"       Минк встал на четвереньки. Его голова обессиленно свисала.       — Молодец, — снисходительно похвалил его Аоба.       Минк встал на колени и поднял голову. На его лице не было ничего, кроме разрывов, ушибов и смиренного безразличия. Он расправил плечи — как-то по-механически, будто это делал не он сам. Минк действительно не понимал, каким образом он двигается.       Аоба с чрезмерным изяществом протянул ему свою ногу. Когда он начал покачивать ею в воздухе, это стало выглядеть неиронично курьёзно.       — Целуй меня в ноги.       Минк неосознанно склонился к его голеням.       — В ступни, — с властной усмешкой проговорил Аоба, вытягивая носок правой ноги.       Он ткнул большим пальцем в щёку Минка. Тот кротко поцеловал его и через силу отвернулся.       — Целуй!       Приказ ударил его громом, и он раболепно осыпал поцелуями ступню Аобы.       — Теперь выше.       От щиколотки до колена и по внутренней стороне бедра Минк обласкал Аобу своими губами как любовник и раб. Он не понимал, почему подчиняется и зачем это делает с таким воодушевлением. Минк до боли в висках пытался осмыслить это и найти причины, но ему словно запретили даже просто думать.       — Выше.       Выше были его разгорячённые детородные органы. Минк как сквозь пелену посмотрел на них, бессвязно хрипя.       — Да, его, — подтвердил Аоба, выпятив вперёд таз, и его приподнятый член развратно завилял в стороны.       Минк без лишних колебаний громко чмокнул в самую головку. После этого его мутный взгляд стал по-настоящему мёртвым, но в них живо сквозил конфуз.       — Что же ты? Продолжай, — настаивал Аоба, не способный стереть со своего лица улыбку. Он был бы рад стать грознее и строже, но не мог. Ему явно было очень смешно.       Минк приоткрыл рот, послушно впуская в него член Аобы. Он чувствовал, что его вот-вот вырвет, но мучительная тошнота застряла в его голове как тяжёлая не взоравшаяся бомба. Солёная, слизкая, упругая плоть принялась по-хозяйски тереться об его нёбо. Аоба подобрел и блаженно зажмурился.       — О, да! Ах!.. О...       Минку хотелось отпрянуть, но он только сильнее насаживался головой на член. Собственная слюна вперемешку с чужой жидкостью создала в его рту настоящий потоп. Минк не мог всё это проглотить, в его горле будто образовалась заслонка. Он не мог даже сделать вдох, да и выдохнуть через нос ему получалось с трудом — всё заложило и свело. И член Аобы, как гадкий угорь, пытался пробиться сквозь напряжённые и уже опухшие слизистые. Только язык Минка оказывал активное сопротивление, но, увы, тем самым только больше ласкал непрошенного гостя, и насильственные движения усиливались. Аоба схватил его за волосы и сам стал двигать его головой в такт своим бёдрам, стремительно набирая скорость.       — Вот так, вот так! Так же, как и ты меня в первый раз. Нравится?       Минк ошеломлённо выпучил глаза. Его охватила паника и приступ безумия. На несколько секунд он потерял все ощущения и осознание действительности. Это как-то расслабило его, поэтому, когда он опомнился, он смог закричать. Только его голос, в который он вложил практически все свои силы, превратился в унизительное мычание, а член Аобы проскользнул ещё глубже, ударившись об заднюю стенку глотки. Это столкновение прошибло всё тело Минка судорогой, на его глазах навернулись слёзы. Он силился вырваться, но собственные мышцы его не слушались, как во время сонного паралича. Он пытался сжать челюсти, чтобы укусить Аобу за столь чувствительное место, но он просто физически не мог этого сделать, потому что его голова была сильно задрана вверх — аж шейные позвонки скрипели, стреляя в мозг молниями. Ему оставалось только беспомощно двигать губами, как выброшенная на берег рыба. Минк был готов вот-вот потерять сознание — в глазах темнело и плыло, дыхание затруднилось и застопорилось окончательно. Но резкий рвотный рефлекс отрезвил Минка, возвращая ему ясность ума вместе со множеством страхов. Глотка чуть не вывернулась, желудок скрутило. Рвать было нечем, но это доставляло только больше мучений. Минк изо всех сил старался подавить этот позыв, его тело упорно и безуспешно протестовало, Аоба своими действиями одновременно нагнетал и мешал. Наконец, желудочный сок обжёг Минку глотку и даже попал ему в нос, провоцируя жгучее желание чихать и плеваться. Ни того, ни другого Минк не мог сделать, и ему оставалось лишь мучиться. Ему было так плохо, что он не подумал со злорадством о том, что его желудочный сок мог обжечь член Аобы. Однако тому, видимо, ничего мешало — он стонал и бурчал что-то невнятное себе под нос. Только Минк давился соплями и едва дышал, пока его насиловали в рот, безжалостно травмируя его обожжённое горло. Вкус крови становился отчётливее. Тошнота подходила новой волной.       — Давай, соси! Вылижи его! Тебе самому станет легче, дурак!       Устав кое-как бороться, Минк понял, что лучше будет подчиниться, и попытался расслабиться. Это было трудно, в глотке будто что-то сломалось, а рот уже онемел. Аоба вытащил член, и тогда стало чуть легче. Минк сам, а не по неведомому наитию, лизнул сочащуюся смазкой головку и обхватил её губами. Аоба уже не тянул Минка на себя, предоставив ему свободу действий. Погрузив его член в свой рот до середины, Минк вытащил его и стал его просто лизать от самого основания.       — Ох, ах... а-а-а... А! Как хорошо! Нет... Не останавливайся! — сбивчиво подначивал его Аоба. — Давай... Давай же... Ах... А-а-ах! Ах...       Весь подбородок Минка был в вязкой слюне, она стекала по шее и свисала безобразными нитями, которые падали на землю. Минк ничего не глотал, из него только текло, и он всем этим буквально поливал член Аобы, делая его ужасно скользким. Минк зажмурился, чтобы ничего не видеть и чтобы член, "облюбивший" всё его лицо, не заезжал ему в глаза. Но Аоба делал это специально. Ему было смешно и весело. Так забавно тыкать членом в эту серьёзную морду! И, по иронии, оргазм застал Аобу во время приступа смеха. Он чуть не выдрал Минку волосы, крепко в них вцепившись. Вся сперма оказалась у него на лице.       Раны щипало от попавших в них жидкостей, ушибы ныли от тупой боли, которая возобновилась после столь оскорбительных действий. Минк не понимал, от чего ему страдать — от унижения или от телесных повреждений. Он бы предпочёл вообще не страдать, абстрагироваться, всё принимать и терпеть. Но ему было плохо. Невыносимо плохо. Так плохо, что он не мог даже плакать. Он был зол? Он был бы зол, он бы даже посмеялся над выродком, возомнившем себя деспотом, если бы у него оставалось сил для этого, если бы он не был так загнан в угол в мире, далёком от реального. Неизвестность, непредсказуемость, слабость, зависимость — всё это разрушало Минка. А снаружи всё горело. Снаружи бушевал пожар. Он возник снова. Минк сам его зажёг, он это понял. Почему же он не может испепелить в нём самозванца Аобу?       — Я предупреждал, что раскрошу твой мозг на кусочки, — раздался ответ.       Вот оно что. Минк сам выпустил этого джинна из бутылки. Точнее, из Аобы. Сосудом может оказаться всё, что угодно. И кто угодно. Теперь им стал он — Минк. Теперь собственный мозг вряд ли ему понадобится. Можно крошить его без сожалений.       Минк не заметил, как склонили его к земле, а зад задрали вверх, широко расставив колени в стороны. Или он сам принял такую позу? Он не помнил и не понимал. Будь что будет.       Аоба с напором прижался головкой члена к туго сомкнутому заднему проходу Минка.       — Не понимаю, как так запросто ты всегда в меня входил без всякой подготовки?       Он обильно смочил пальцы слюной и попытался вставить один.       Минк со всех сил сжался и попытался отползти. Аоба наотмашь шлёпнул его ладонью по заду и заливисто рассмеялся.       — Что, не нравится? Я же пытаюсь быть нежнее, ха-ха!       Зачем? Зачем он сопротивляется до сих пор? Зачем он продолжает это делать, даже понимая, что это бессмысленно? Минк удивлялся остатком собственной гордости. Лучше бы в нём оставалось столько сил и воли! Но, с другой стороны, без гордости они были бы бесполезны. А что даст гордость без силы и воли? Наверное, только осознание самого себя. Минк ещё не превратился в куклу. Правда, при нынешнем раскладе, это было сомнительным поводом для радости. Минк мечтал обратиться в пыль и лететь в сторону лесного пожара. Уже трещали искры, пепел снова стал ложиться на траву белёсыми хлопьями, становилось светлее и жарче.       Тем временем, Аоба пытался разработать Минка пальцами. Ногти на его руках были длинноваты и они ощутимо царапались. Слюна, которой смачивались пальцы, была омерзительной, но она быстро высыхала. Омерзение пропадало, зато появлялся дискомфорт, а ногти становились более царапучими и даже острыми — они жестоко вонзались, расковыривая себе проход. Минк сопротивлялся и изо всех сил сжимал сфинктер. Пальцы Аобы казались тонкими и слабыми, но они были настырными и юркими. Один палец смог попасть внутрь, практически насухо, и стал там извиваться, царапая мягкие ткани. Другой рукой Аоба принялся ласкать член Минка. Ощущения начинали контрастировать. Минк не хотел поддаваться, ему не было приятно, однако внезапная эрекция оказалась стремительной. Минк потерял бдительность и немного расслабился. Этого было достаточно для того, чтобы Аоба смог пропихнуть второй палец. И третий уже был на подходе. Но то, что чувствовал Минк, было чем-то пограничным. Жгущее ощущение саднящих царапин и болезненное чувство неестественного растяжения — всё это сконцентрировалось тяжёлым горячим ядром в одной точке. Второго пальца Минк вытерпеть уже не мог — он пытался подать голос и вырваться.       — Прекрати! — крикнул Минк после долгого молчания.       Никчёмная просьба. Можно было дальше продолжать молчать, а теперь молчать будет сложнее. Тем и хуже.       — О, оправился от шока? — заметил Аоба. — Зря. Впрочем, можешь кричать — я не буду против.       Он снова прижал свой член к его анусу, пробуя как-то "ввинтиться" в него. Предприняв последние жалкие попытки отодвинуться, Минк упал лицом в землю, пуская слюну. Он чувствовал, как продолжает зудеть внутри и как сейчас в него пытаются пробиться, но воспринимал это отрешённо и так, будто это происходит не с ним. Когда Аоба смог ввести головку, Минк подскочил от боли. Ему казалось, что его растянули до предела и что он начинает рваться. И чем глубже входил Аоба, тем явственнее это ощущалось.       — Давай, давай... — приговаривал Аоба, протискиваясь внутрь.       Он крепко вцепился в бока Минка, притягивая его к себе. Ногти Аобы были действительно острыми, а пальцы тонкими — это было ужасно. Его руки подобны лапам чёрта — маленькие и цепкие. Как ржавые вилы. Как сухие ветки терновника. Они добрались до лопаток и начали царапать спину, когда Аоба вошёл полностью.       Минк тяжело дышал. Он отчаянно хватал губами воздух, чтобы унять боль. Вместо того, чтобы сжиматься, он теперь пытался расслабиться, но, увы, потерял эту способность. Его внутренности склеились, опутывая инородное тело. Минк чувствовал только член Аобы в своей прямой кишке и ничего больше — даже земля будто исчезла под ним. Он ужасно вспотел, всё тело покрыла испарина. Капли пота собирались в ручьи. По внутренней стороне бедра тоже что-то обильно стекало, только это был не пот — ручьи были красными. Их течение стало стремительнее, когда Аоба начал двигаться. А потом они смазались.       Всё смазалось. Всё стало нечётким, неясным, непонятным. Ни болезненным, ни приятным. Чья-то рука продолжала ласкать член Минка, а затем царапать его спину. До крови. Поверх синяков и переломов. Поверх прозрачного пота. Ручейки становились красными. Грязными.       Когда Аоба выходил, кишки немного вытягивались наружу — отвратительное ощущение! Минку было попросту страшно. От предыдущих побоев и дальнейших действий, он уже не понимал, что происходит с его телом и что оно чувствует. Его буквально выворачивало наизнанку. Внутренности будто распиливали. Член Аобы ощущался как нож. Он уже легче входил — легче резал. Кромсал открытую рану. Минку разрешалось кричать, но у него перехватывало дыхание. Крик был где-то в животе. Где-то ниже разрастался хаос. Боль, онемение, удовольствие, онемение, боль... Слизь, пот и кровь мерзко клокотали; пожар с хрустом и с треском жадно пожирал древесину; вздохи и стоны двоих содрогали порочный воздух. Звуки смешивались в вязкую жижу, они утягивали всё в своё сумасшествие, налипали на барабанных перепонках, склеивали мозг. Белый шум истекал густыми каплями чёрной смолы. Тьма. Всё было тьмой.       Аоба кончил внутрь и вышел не сразу. Ему зачем-то захотелось "позаботиться" о Минке. Он снова схватил его за член. Минк уже не обращал на это внимание. Аоба всё это время то и дело что лапал его там, но всё это было бегло и нецеленаправленно. Минк противился непрошенным ласкам и старался их не замечать, кое-как сбавляя возбуждение. Теперь это было невозможно: его член стал тяжёлым и каменным, рука Аобы напоминала ему наждачную бумагу в тисках. Аоба измывался над ним долго, не давая ему ни остыть, ни кончить. У Минка темнело в глазах. Он зажмурился.       Из измученного члена резко вырвалось семя. Это не сопроводилось ярким экстазом. Короткое полуболезненное удовольствие возникло на мгновение как в насмешку, оставив после себя бо́льшую неудовлетворённость. Минку почему-то захотелось продолжения, и он не отругал себя за эту мысль.       Следующая его мысль была о том, что он вообще ничего не хочет.       Аоба напоследок залез в него двумя пальцами и пошарил ими немного, тихо посмеиваясь над тем, каким широким и податливым стал некогда закрытый и неприступный задний проход Минка. Он вытащил пальцы вместе с протянувшейся на несколько сантиметров белёсой слизью, в которой грязно рдели кровавые вкрапления. Аоба стряхнул её и вытер ладонь об траву.       — Это было весело! — просто прокомментировал он.       Неужели всё закончилось?