Соло на гитаре

Песня смолкла, зал оглушил взрыв аплодисментов и выкриков «На бис!» Солист взглянул в нашу сторону, поманив кого-то к себе… Меня? Нет, к нему уже неслась Люся, заливисто смеясь. Она наклонилась к его лицу, он приобнял её за плечи и что-то прошептал, отчего оба расплылись в довольных улыбках. Сомик вернулась ко мне, лукаво подмигнула, как будто понимала, что это зрелище оставило во мне странный, горьковатый привкус. Конечно, имея такого парня, как этот, разве посмотрит в мою сторону такая девочка как Сомова? Сразу взгрустнулось, алкоголь с новой силой ударил по самолюбию и захотелось вообще покинуть это место. А правда, что я тут делаю? Совсем забыл, что возвращение в школу было спровоцировано неким субъектом, который воспользовался моим состоянием в туалете и который до сих пор не соизволил показаться мне на глаза. Я судорожно вертел головой, как будто надеялся, что кто-то меня ищет или ждёт. Глупость, конечно. В этой суматохе и давке разве можно кого-то различить? Но вдруг, на несколько метров в стороне, я наткнулся на пронзительный взгляд. Парень стоял, как будто врос в пол, игнорируя всё вокруг и смотря прямо на меня. В то время как все головы были устремлены к сцене, он будто нарочно прожигал взглядом именно мою моську. А тут ещё Люся повисла на моей руке и кричит: «Слушай, что сейчас будет»! Слушать мне совершенно расхотелось, я надеялся рассмотреть этого пацана, в котором смутно узнал выпускника прошлого года — задиру и драчуна — вот уж ещё один нежданчик. Неужели это и есть мой насильник? Ноги словно ватные, в голове шум, гул, всё плывёт. Я зажмурился, закрыл уши ладонями, пытаясь сбежать от всего этого безумия. «Раз-раз…» И вдруг — тишина. Я приоткрыл один глаз, затем второй. На сцене стоял солист, держа микрофон и гитару, а его взгляд будто пронзал меня насквозь. — Эту песню я написал, когда служил в армии, — его голос разнёсся по залу, цепляя каждого, — и посвящаю её одному, особенному для меня человеку. Лисёныш, эта песня для тебя! Он медленно опустился на стул, и мне снова показалось, что этот взгляд… что он адресован мне. Сердце сжалось в груди. Но затем я посмотрел на Сомову и понял: именно ей, конечно, ей он поёт. Подруга вся сияла, прижимая руки к груди и слегка покачиваясь на месте, точно не могла удержаться от радости. Я осторожно скользнул взглядом в сторону, где секунду назад стоял мой преследователь, но его уже и след простыл. Нервно огляделся, привстал на носках, надеясь увидеть его удаляющуюся фигуру. Пусто. Только толпа, неумолимая и равнодушная, как сама река времени, в которую я пытаюсь вглядываться. И вот первые аккорды заполнили зал. Мягкий перебор струн, мелодия, пробирающая до дрожи, и голос солиста — глубокий, проникновенный, — всё в один миг забрало меня, вырывая из зыбкого и лихорадочного настоящего. Слова песни начинают складываться в образы, звучат почти обжигающе, и до меня доходит — это послание не совсем девушке, скорее, парню. Снова бросаю взгляд на Люсю, но она, похоже, ничего не замечает, всё так же зачарованно смотрит на сцену. Перевожу взгляд на солиста, и сердце проваливается куда-то в пятки — он смотрит прямо на меня. Щурюсь, часто моргаю, пытаясь отвести взгляд, но не могу, словно между нами натянута невидимая нить, и разорвать её нет сил. С усилием закрываю глаза, чтобы хоть на миг прервать этот невыносимый контакт. Стою, едва дыша, перебираю в памяти последние несколько часов, пытаясь понять, что я вообще делаю здесь и что происходит. Наконец, не выдержав, снова открываю глаза — но он всё ещё смотрит, не отрываясь, будто бы ждал этого. — Классный, правда? — Люсина рука крепко сжимает мою ладонь, и её голос звучит как издалека. Я оборачиваюсь, смотрю на неё, сияющую и беззаботную, а в голове — полный сумбур. — Классный у меня братик, говорю, правда? — повторяет она с гордой улыбкой. И тут я окончательно выпадаю в осадок. Это её брат? Голова кружится, ноги подкашиваются. Если бы не её рука, за которую я теперь держусь, словно за единственную опору, меня бы точно повело. Песня стихла. Несколько секунд полнейшей тишины, и зал взрывается овациями, но я их почти не слышу, ошеломлённый этим открытием. Резко вырвав руку из её хватки, я начал отступать в глубь зала, пока не оказался за пределами толпы. Тогда и сорвался, не разбирая дороги, просто делая ноги. Паника захлестнула с головой. Страх — отчётливый и колючий, хотя сам до конца не понимал, чего боюсь. Но почему не понимаю? Этот парень, брат Сомика… Всё же сошлось, как дважды два. Она всё знает. Может, даже помогла ему. Но, чёрт возьми, какой же он классный! По телефону его голос казался другим, хотя уже тогда зацепил — приятный, уверенный. А когда запел… Боги, что это было! И эти глаза… Глядят, будто раздевают и поедают одновременно. — Брысь-брысь-брысь, — шепчу себе под нос, отгоняя мысль, но ощущение, что эта песня — мне, не покидает. Лисёнок… Это про меня? Да нет же, глупости. И тут в кармане зазвонил телефон. Звук, как гром среди ясного неба. Только не это! Насильник. — Да, — голос дрожит, сам не узнаю его. — Ты куда пропал? Сбежал? Всё-таки испугался? Неужели я такой страшный? Не хочешь ничего спросить? Ты где? Давай встретимся и поговорим. Обещаю, это ненадолго. Кирилл, ты меня слышишь? — Я вышел из школы. — Стой там. Так. Собраться. Вдох, выдох. Сделать вид, что мне всё равно. Я же мужик, или кто? Умом понимаю — ничего он мне не сделает, просто объяснится, расскажет, что ему нужно. Может, это был всего лишь розыгрыш в туалете или спор. Да, только поговорить. Только вот тело дрожит, предательски готово рвануть в сторону, чтобы спрятаться подальше. Божечки, я же с ним недавно целовался! И он меня трогал… Как теперь в глаза ему смотреть? Стою под фонарём, жду, а в голове всё крутится, что было и правда… классно целоваться с этим придурком. Вроде бы придурок — испугал, поцелуй сорвал и где? В параше, блин. С трудом держусь, чтобы не зажечь сигарету, да хоть три сразу, выкурить из головы все эти мысли. И вот, из школьной двери выбегает он, и быстро приближается к воротам, не отрывая от меня взгляда. — Вот ты где? Ну давай знакомиться! — голос звучит удивительно мягко. — Я Никита, можно просто Ник. Он протянул руку, но я просто стою, не в силах сдвинуться. Даже поднять на него глаза не могу. — Пошли, — Никита бережно разворачивает меня и мягко толкает в сторону парка, словно боясь спугнуть. Молча идём. Смотрю на носки своих туфель, чувствуя, как будто меня ведут на эшафот. Почему я вообще согласился? — Тебе холодно? — Нет, нормально, — отвечаю с трудом, стараясь держать голос ровным. — Присядем? — кивает на лавочку рядом с дорожкой. Вокруг пусто, только редкие прохожие попадаются, и фонари светят достаточно ярко. Да и не в кусты он меня тянет. Киваю, сажусь первым, чувствуя, как напряжение во мне нарастает с каждой минутой. Никита садится рядом, не вплотную, но достаточно близко, чтобы ощущать его присутствие. Меня пробирает мелкая дрожь, и чтобы хоть как-то успокоиться, начинаю почесывать ткань брюк на колене. И тут мою руку накрывается его — тёплая, более крупная. Она мягко ложится на мою и чуть сжимает. — Я же сказал, что не буду делать ничего, что тебя испугает. Кирилл, ты мне нравишься. Давно. Еще со школы. Слова Никиты пронзили меня как током. Я чуть не подскочил, вырвал руку, и взглянул ему в лицо, не веря, что это всё действительно происходит со мной. Его глаза, обрамлённые густыми ресницами, смотрели на меня прямо, без всякого намёка на игру. Их цвет было трудно разобрать под фонарём, но казалось, что они голубые или серые, и сейчас они ждали, ждали моего ответа. А я застыл, растерянный, словно в ледяной воде. И что ему ответить? В моей жизни уже были признания: девчонки часто говорили, что я им нравлюсь, звали на свидания, даже предлагали встречаться. Но всякий раз внутренний страх, и это непонятное стеснение заставляли меня держаться на расстоянии. Дальше разговоров и случайных встреч, с посиделкам на пионерском расстоянии, дело не заходило. А тут — Никита, и его признание было таким же неожиданным, как и… захватывающим. — Почему ты молчишь? — подождав немного, спросил Ник, не отводя пристального взгляда. Я сглотнул, ощущая, как сердце гулко стучит в ушах. Кажется, воздух вокруг сгустился, а слова застряли где-то на грани между страхом и странным, незнакомым ожиданием. — Я… я не знаю, что сказать, — наконец смог произнести, пытаясь вернуть себе голос и хоть каплю здравого смысла. — Это… Это так неожиданно. Я думал, что ты шутишь, издеваешься, думал, что это игра… — Игра? — Никита улыбнулся уголком губ, но глаза его были серьёзными, почти строгими. — Я ни минуты не играл с тобой, не шутил и не пытался запутать. Я ждал — долго ждал, когда ты подрастёшь, чтобы мне наконец-то не пришлось сдерживаться. Он медленно потянулся ко мне, его рука скользнула к моей щеке, тёплая и уверенная. Подняв моё лицо, он заставил меня встретить его взгляд, настолько близкий, что я мог различить каждую черту. — Поэтому, — его голос зазвучал почти шёпотом, но в нём была сила, от которой у меня дрогнули колени, — поэтому теперь давай начнём с чистого листа. Я намерен тебя завоевать, влюбить и сделать своим. — И это не угроза? — я резко стукнул его по руке и попытался отстраниться, но в порыве спешки зацепился за ножку скамейки. Почувствовав, как теряю равновесие, я начал падать. Его рука схватила меня, притягивая обратно, крепко, как будто я не имею права покинуть его объятий. — Ну ты чего? — голос его, обычно такой уверенный, звучал с едва заметной тревогой. — Прости, что напугал тебя и воспользовался ситуацией, не знаю что на меня нашло. Обещаю, больше такого не повторится, — Он прижался щекой к моему виску, а затем слегка потерся подбородком, вызывая странную волну негодования и смущения, от которого заломило в груди. Руки его уже скользили вдоль моей спины, легко, неторопливо, пробуждая что-то, что я боялся осознать. — Пусти… — я попытался выдавить, хотя сам с трудом понимал, действительно ли этого хочу. — Что ты делаешь? Люди ведь кругом… — Пусть смотрят, — прошептал он в самое ухо, с вызовом. — Я не собираюсь прятаться. Почему я это сказал? Теперь он наверняка думает, что в более укромном месте я бы позволил ему куда больше. Но вместо того, чтобы продолжить, он лишь тихо вздыхает, опуская руки, и бережно усаживает меня обратно на скамейку, мягко надавив на плечи. Сам садится рядом, поворачиваясь ко мне, так что я буквально растворяюсь под его внимательным, пронизывающим взглядом. — Не смотри на меня так, — прошу я, чувствуя, как во мне растёт беспокойство и беспомощность. Куда бы деться? На что смотреть, чтобы не встречать его глаз? — Давай поговорим, — он мягко берёт мою руку, перебирает пальцы, поглаживая каждый по очереди. Этот жест — почти гипнотический; я неосознанно расслабляюсь, поддаваясь его успокаивающему ритму. Боковым зрением замечаю, что людей в парке стало меньше — как будто и парк решил оставить нас наедине. — Ты, наверное, уже меня не помнишь, — продолжает он, его голос звучит приглушенно, почти ностальгически. — Тогда ты был подростком, смешным, весёлым. — Почему не помню? — я отвечаю чуть быстрее, чем планировал. — Помню. Ты тогда был на слуху. В школе, и вообще в районе. О вашей группе все говорили, особенно девчонки. — Ты был самым ярым поклонником нашей группы, — с лёгкой усмешкой продолжил он, внимательно глядя мне в глаза. — Всегда заглядывал в класс, где мы репетировали, оставался подолгу, наблюдал. Мне тогда даже казалось, что ты чем-то восхищаешься… Или кем-то. Так что, признайся, на кого больше пялился — на меня или на Юрку? А может, на Антона? — Вот ещё! — я фыркнул, чувствуя, как по коже пробежала волна смущения. — Я даже ваших имён тогда не знал. Мне, вообще-то, нравилась сама музыка, ваша игра. Особенно игра, — добавил я, пытаясь скрыть своё смятение. — Значит, всё-таки на меня, — Ник с прищуром наклонил голову и улыбнулся. Его взгляд встретился с моим, и я почувствовал, как под этим пристальным, насмешливым огоньком внутри что-то дрогнуло, будто меня поймали за руку. Отвести глаза было невозможно. Я невольно поймал его взгляд и, несмотря на свои старания, улыбнулся в ответ. — Дурак ты, — произнёс я, закатывая глаза. — На парня пялиться… да с какой стати? Хочешь сказать, что вся эта толпа приходила только ради вас? Нет уж, у меня таких мыслей даже в голове не было! К концу этой тирады моя улыбка слетела — я уже кипел от возмущения, а он, чёрт возьми, все так же улыбался, словно это его развлекало. Как будто мой всплеск эмоций был для него каким-то забавным представлением. — Вот видишь, — наконец заговорил он с лёгким намёком на иронию. — А представь, если бы я подошёл к тебе три-четыре года назад. Во-первых, разница в возрасте — нешуточная, а во-вторых… в твои двенадцать-тринадцать мне бы пришлось не сладко. Справиться с тобой тогда было бы ещё сложнее. — А сейчас ты, значит, полагаешь, что всё пройдёт гладко? — в моём голосе скользнула насмешка. Он чуть склонил голову, прищурив глаза, и взгляд его оказался слишком тяжёлым, чтобы выдержать его долго. — Откуда такая уверенность? — Люська сказала, что у тебя до сих пор не было девушки. Я напрягся, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Ох, уж эта Люська… Завтра обязательно скажу ей пару ласковых слов. — Так у тебя, значит, всё это время был свой личный информатор? И что ещё эта заботливая сестрица поведала своему любимому братцу? — Заметь, именно любимому, — он довольно улыбнулся, явно наслаждаясь моментом. — Я очень ей благодарен, что она все эти годы поддерживала меня и не забывала приглядывать за тобой. Классная у тебя подруга, правда? Где-то я это уже слышал… Это что, семейный девиз у них — поддерживать и приглядывать? Серьёзно? У них что, был заговор? — То, что у меня не было девушки, не значит, что я тут же готов перекинуться на парня, — бросил я, стараясь звучать уверенно, но зная, что это не так. Вру! Нагло вру! На самом деле, я помню, как всё было пару лет назад, когда Лёшка вдруг поцеловался с какой-то девчонкой. Ох, как же меня тогда накрыло: злость, нервяк, будто задели что-то личное. Я долго пытался разобраться, что за дикая смесь эмоций меня терзала. В конце концов понял — ревность. И это было неожиданно больно: я не хотел его делить, не хотел, чтобы он рассказывал про какие-то первые поцелуи и делился опытом, в который меня уже не вписывали. Да и ладно, смирился с этим, только потом от его хвастливого: «Девчонки тащатся от моих губ» — самому хотелось провернуть что-то дикое. К примеру, прижаться к этим чёртовым пухлым губам и проверить, в чём вообще дело. Я застыл, разглядывая его губы, чувствуя, как внутри поднимается волна странного, почти инстинктивного желания. Его губы были влажными, розовыми, едва растянутыми в мягкой улыбке, как будто приглашали. Я вспомнил тот поцелуй в туалете — неожиданный, жадный, сбивающий с толку. Чёрт, что со мной? Неужели я действительно хочу снова ощутить этот вкус? Нет! Это ведь просто… любопытство. Да, точно. — Кирилл? Его голос выдернул меня из транса, и я моргнул, осознавая, что всё это время не сводил глаз с его губ. Успел бы я отвернуться или смутить его, не знаю — он уже сжал моё плечо левой рукой, а правой резко подхватил моё колено, одним движением перебросив меня к себе так, что я оказался сидящим на его бёдрах, лицом к лицу. Его руки сомкнулись на моей спине, плотно и уверенно, не оставляя ни малейшего шанса вырваться. Я чувствовал себя беспомощно, как мотылёк, пойманный в ловушку, застывший перед этой неизбежной, почти гипнотической близостью. — Ты дрожишь, — он говорит это спокойно, почти шёпотом, как будто и не ждет ответа. — Иди сюда. Не раздумывая, я позволяю ему крепко прижать меня, окутывая теплом его объятий, как покрывалом, — крепко и надёжно. В этом жесте столько силы, что я, как в детстве, снова чувствую ту самую защищённость, которую, казалось, давно забыл. Становится так спокойно и хорошо, будто все тревоги, наконец, отступают, растворяясь где-то в ночи. Мы сидим так, наверное, минут пять. Молчим, и только тишина между нами — тишина, которая совсем не тяготит. О чём он думает? Может, радуется, что я не вырываюсь, что доверился? А я… просто не могу иначе. Я устал и замёрз, да и глаза слипаются от усталости. Сквозь дремоту едва слышно говорю ему: — Спать хочу. Никита выпускает меня из своих рук, ставит на ноги, сам поднимается и без лишних слов направляется со мной к моему дому. Идти недалеко — всего несколько кварталов от парка. Возле подъезда он останавливается, смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но просто берёт за руку — всего на секунду, почти невесомо, и отпускает. — Пока, — выдыхая, говорю я и захожу в приоткрытую дверь, чувствуя на себе его взгляд. Поднимаюсь, но не спешу. Ловлю себя на мысли, что жду — вот сейчас он шагнёт за мной, ворвётся, обнимет и… поцелует. Но за спиной только тишина. Ступенька, другая… Ни шагов, ни шороха. Чёрт. Что я себе напридумывал? Дурак.

***

Вернувшись домой две недели назад после демобилизации, первым делом я задал сестре — моей Люсинде — два вопроса: «Как там мой ненаглядный?» и, конечно, «Когда я наконец смогу его увидеть и познакомиться?!» Люсинда, как я её называю дома, посоветовала для знакомства праздник, на котором соберутся выпускные классы и приглашённые гости, по случаю победы на каких-то там олимпиадах. Обещала, что Кирюхе будет отведена ответственная роль, как обычно, потому что будет пресса и даже телевидение. Решил, что подожду. Четыре года ждал, что там две недели… Зашёл к бывшей классной, а потом, будто невзначай, и к директрисе, Верочке Семёновне. Завели разговор о наших старых выступлениях, и я, чуть пониже голос, мол, неплохо бы и вспомнить молодость. И — чудо! — она сама предложила выйти на сцену, мол, «всё равно праздник особенный, давай, удивим публику». После небольших «уговоров» я согласился, обещав собрать команду. Антоха, Юрка и остальные, как только услышали, тут же дали своё согласие. Провели несколько репетиций — то у меня, то у Юрки. Подтянули пару старых хитов, одну песню оставили на бис. Затем я попросил дать мне спеть сольную песню — вопрос жизни и смерти. Антоха единственный был в курсе моих амурных дел. Но и остальные ребята мою идею поддержали. В день выступления мы с ребятами приехали заранее. Прошлись по классам, поприветствовали учителей, послушали о том, как выросли, возмужали, как изменились. В ответ — вопросы, улыбки, взгляды. Нас же в итоге отправили в отдельный класс — подготовиться, репетицию провести. С Люсиндой заранее договорились, что она мне сообщит, когда появится мой Лисёныш, как я его называл среди своих. Тот самый, ради кого я согласился на всё это представление. Я всё-таки не удержался и сделал вылазку в тот день когда приходил в школу, чтобы хоть одним глазком на него посмотреть — изменился, вытянулся, из черт ушла мальчишеская неуклюжесть, теперь передо мной был юноша с упрямым, красивым лицом. Когда услышал его смех, едва удержался: хотелось подойти, притянуть его к себе, выдернуть из толпы и утащить куда-нибудь подальше, где бы мы были только вдвоём. Но я дождусь своего часа. Стою в тени у края актового зала, почти скрытый за колонной, наблюдаю. На сцене — официальная церемония: победителей награждают под вспышки фотокамер, мелькают репортеры, киношники. И вот он выходит — мой лучик света, мой Лисёныш. Словно весь зал становится ярче от его улыбки. Сердце замирает и бьётся, как безумное. Как же ему идёт этот костюм! Белая рубашка, идеально подобранный галстук, начищенные туфли — настоящий юноша, а не тот мальчишка, которого я знал. Не верится, что ему ещё только шестнадцать. Тонкие пальцы передают грамоты, сувениры, он пожимает чужие руки, кивает, улыбается в камеры. А я стою в стороне, закусив губу, держусь из последних сил, чтобы не сорваться и не сделать что-то дерзкое. В толпе мелькает Люсинда — машет мне рукой. Отвечаю тем же, и в голове вспыхивает сумасшедшая идея. Подзываю её, Люся протискивается сквозь людей, увожу её из зала и, даже не успев объяснить, что задумал, прошу о помощи. Она растерянно смотрит, но, конечно, соглашается — любит своего старшего брата и готова на что угодно. Мы прячемся за углом и наблюдаем, как Лисёныш, ничего не подозревая, выходит из зала и направляется в сторону туалетов. Подходит к двери, на которой аккуратно наклеен листок «Технические работы». Он даже не сомневается, верит — святая простота — и, немного замешкавшись, идёт дальше по коридору, выбирая самый дальний, пустынный туалет. Люсенька быстрым движением срывает записку с двери, скользит к электрическому щитку за лестницей и по моему сигналу плавно опускает нужный рычаг. Погружаюсь в тёмное помещение, и сердце гулко отзывается в груди. Крышу сносит полностью, и я бросаюсь на него, словно голодный зверь, жадно впиваясь в его губы. Он ошарашен, не успевает ни понять, ни увидеть, что происходит — ещё несколько секунд и словно сдаётся, чувствуя это неведомое, властное присутствие. Я дарю ему самое невероятное, на что способен: его первые, неопытные губы с готовностью принимают мои поцелуи. Сестра говорила, что Кирюха ещё ни с кем не целовался, так что я стараюсь быть нежным, чтобы не отпугнуть его, но и вложить всё, чтобы этот поцелуй остался у него в памяти. Тьма скрывает нас, и мои движения становятся увереннее. Нога, просунутая между его бедер, ощущает, как он постепенно реагирует. Едва заметный звук вырывается из его груди, и тело инстинктивно подается ко мне, будто молчаливо просит продолжения. В голове все мысли рассеиваются, остаётся только его дрожь и мой собственный ритм, уже сбившийся от близости. Пальцы быстро справляются с пуговицей и молнией, позволяя мне на ощупь исследовать его, обнажая то, что он сам едва успел осознать. Одной рукой прижимаю его к себе, другой осторожно провожу по его коже, улавливая каждую искру, отзывающуюся в нём. Почувствовав первые капли, мягко скольжу по чувствительной головке, одновременно чувствуя, как он теряется и забывает обо всём, кроме наслаждения, что сейчас испытывает. Лисеныш пытается сдерживать себя, но с каждым моим движением это становится всё сложнее, и тихие стоны вырываются, несмотря на его усилия. От этого мои движения только ускоряются, и уже через мгновение я ощущаю в ладони горячую, липкую жидкость. Я отрываюсь от его губ и слышу прерывистое, тяжёлое дыхание, его дыхание в темноте — уязвимое и полное доверия. Аккуратно поворачиваюсь и и на ощупь ищу кран за его спиной, стараясь не проронив ни капли, смыть следы с ладони. Глаза уже привыкли к темноте, так что сразу нахожу слабый свет под дверью и, воспользовавшись моментом, так же тихо, как и зашёл, выскальзываю наружу. В последний миг ловко вынимаю его мобильник из кармана, исчезая прежде, чем он успевает осознать, что случилось. Обзываю себя последними словами, потому что из-за своей несдержанности могу всё испортить. Лисёныш, прости меня, глупого болвана. Выбегаю из туалета и мчусь по лестнице наверх, где, наконец, могу перевести дыхание и привести себя в порядок. Пальцы дрожат, когда набираю короткое сообщение Люсеньке: «Отбой.» Слышу, как через мгновение щёлкает свет, возвращая привычный облик этому отсеку на этаже. Весь мой план — уложиться в пять минут — выполнен с рекордной точностью. Поздравляю вас, Никита Сомов! Вы болван в квадрате. Если после всего этого Кирюха решит, что не хочет меня видеть, все эти годы — коту под хвост. Эх… Из своей засады вижу, как в туалет заходит его друг, кажется, Алексей. Проходит пять минут — по ощущениям, целая вечность. Наконец, оба выходят и направляются… к выходу? Нет, такого допустить нельзя. Зову на помощь Люсеньку, отважную и безотказную. Отдаю ей телефон, заранее списав номер Кирюхи — иронично, ведь мог бы просто спросить у сестры. Жду, пытаюсь собраться, но мысли скачут, вспоминаю даже молитвы. На ум приходит «Отче наш», но, чтобы не скатиться в богохульство, стараюсь отвлечься. Подхожу к окну, не отрывая взгляда от выхода, каждый раз затаив дыхание, как только замечаю движение. Сердце отбивает похоронный марш, пока смотрю на удаляющуюся фигуру. Вибрация — сообщение от сестры: «Сделала, что смогла». Но я не сдаюсь. Тянусь за телефоном, набираю заветный номер и жду. Один гудок, второй… Когда он отвечает, голос звучит так, будто знал, что это я. Но нет — просто всем отвечает с этим хмурым «Чё надо?» — и я чувствую, как отпускает напряжение. Пытаюсь завести разговор, невзначай подбирая слова, но голос всё равно выдаёт меня. Иду ва-банк, выпаливаю: «Тебе понравилось?» На секунду слышу его замешательство — он ведь догадался, кто звонит. Пауза, и он осторожно спрашивает в ответ. Говорит, что боится. Что ж, значит, я всё-таки напугал его. Бедный мой мальчик… Спешу успокоить: обещаю, что больше так не сделаю. Мягко прошу вернуться. Он не хочет, но спустя мгновение я замечаю его у ворот. Улыбка проступает на моём лице, я, наконец, выдыхаю. Спасибо тебе, малыш. Я всё исправлю. Обещаю не обидеть тебя снова. Просто доверься мне. Меня уже давно все разыскивают. Наконец вбегаю в класс для репетиций — там уже все готовы к выступлению. Обещанный сюрприз станет настоящим подарком для многих. Наши песни любила вся школа, а уж о том, как «Трио Кардиналов» восхищало весь район и далеко за его пределами, можно было рассказывать бесконечно. Особенно выделяли наши зажигательные композиции, многие из которых были моими авторскими. Планировал сделать своё появление эффектнее, попросив Люсю и её одноклассника представить меня моему Лисёнку, но в самый решающий момент его унесло на танцпол. Осталось только наблюдать, как он завораживающе двигается в такт музыке, изящно ведёт бёдрами, рисуя в воздухе ритмы руками. Каждое движение будто живёт своей собственной жизнью в вихре тел, а его закрытые глаза и приподнятая вверх голова словно возносят его в состояние чистого блаженства. Однажды я тебя туда доставлю, не сомневайся! Нас приглашают на сцену — вот сейчас он сможет меня увидеть и услышать. Ищу его глазами в толпе, но внезапно замечаю, что его вытеснили на задний план, полностью закрыв обзор. А он даже не попытался пробраться ближе. Быстро нахожу взглядом сестру и жестами прошу подвести его поближе. Начинаем исполнять первую песню, а я вижу лишь знакомую макушку вдалеке. С Люсиндой хоть в разведку! Растолкав всех своими острыми локтями, она подвела Лисёнка почти к самой сцене. Мне приходится сдерживать себя, чтобы не смотреть на него каждую секунду. Но в перерыве между второй и третьей песнями прошу Люсю помочь заострить его внимание на следующем выступлении. Пока объясняю ей, краем глаза замечаю, как его лицо вдруг меняется. Чему он там разочарован? Объявляю песню, посвящённую любимому человеку. Это признание, зашифрованное, но прозрачное для того, кто сможет понять. Нахожу его взглядом — и вдруг замечаю, как он смущённо крутит головой, будто кого-то ищет. Нашёл время! Сейчас он должен смотреть и слушать только меня, иначе сюрприз потеряет весь смысл. Но вместо этого — закрывает глаза, даже уши прикрывает. Что за… Начинаю петь. Вот так-то лучше. Он приоткрывает глаза. Ловлю его взгляд — испуганный, настороженный. Но, наконец, он вслушивается, его лицо меняется. Смотрит прямо мне в глаза. Вот оно, то самое мгновение! Да, малыш, это я! Последний аккорд — аплодисменты заполняют зал, но взгляд снова цепляет его смущённое лицо. И тут же — он разворачивается, направляясь к выходу. Нет, только не сейчас. Стой! Стой, кому говорю! Толпа шумит, кто-то цепляется за мою руку, не давая двигаться. Вырываюсь, прорываюсь к коридору, но его нигде нет. Вбегаю в первый попавшийся пустой класс подальше от шума, набираю номер. Он отвечает. Голос дрожит. Он внизу, у выхода. Прошу его остаться на месте, не уходить. Бегу к нему, не замечая никого вокруг, едва ли не сбивая людей на пути. Вижу его у двери, замедляю шаг, боюсь спугнуть, потерять. Подхожу ближе, представляюсь, и приглашаю пройтись в парк. Он растерян, словно в ступоре. Всё, чего сейчас хочется — обнять его, успокоить, прижать крепко, развеять эти тревоги, но нельзя. Вместо этого аккуратно направляю его за собой, чувствуя, как он дрожит. От холода? Или страха? Садимся на лавочку, и я понимаю — дальше тянуть нельзя. Осторожно накрываю его руку своей, чувствую, как он напрягается, но не убирает её. Вдыхаю глубже и признаюсь. Он, как и ожидалось, отдёргивает руку, но не уходит. Просто смотрит на меня молча, будто не веря в происходящее. Набираюсь смелости спросить, что его так удивляет, и ответ пронзает: он думал, что это шутка, какая-то игра. В ответ едва сдерживаюсь, чтобы не повысить голос, объясняю, что, как никогда, серьёзен, и медленно, почти невесомо, трогаю его лицо, чувствуя, как он напрягается. Говорю, что хочу завоевать его, сделать своим. Он снова резко отстраняется и чуть не падает, но успеваю подхватить, прижимаю крепче. Чувствую, что он немного успокоился. Тихо просит, чтобы я не обнимал его здесь, на виду у всех. Понял, малыш, буду сдерживаться. Но в тишине и уединении? Совсем другое дело. Садимся обратно, я снова устраиваюсь рядом. Пытаюсь завести непринуждённый разговор, и на удивление он поддерживает. Кажется, этот вечер начался с трудностей, но теперь всё идёт так, как и должно быть. Держу его за руку, и — о боги, это прогресс! — он даже не пытается вырваться. Болтаем, перебирая воспоминания из школьного прошлого. Узнаю, что он даже не знал моего имени. Ну да, я ведь старательно избегал афишировать его, выступая просто как «Кардиналы». Имя, конечно, на слуху, все девчонки его знали, но он не поинтересовался… Чувствую лёгкую обиду. Пытаюсь держать себя под контролем. Зато выясняется, что он обожает музыку — вот это можно использовать. Завожу разговор на эту тему, чувствую, как постепенно он раскрывается. С лёгким упрёком замечает, что моим информатором была Люсинда — а он и не подозревал, что она моя сестра. Ещё один плюс к конспирации! И вот, когда он наконец начинает говорить свободно, я осторожно намекаю, что знаю, что до сих пор он ни с кем не встречался. На этих словах он зависает, как будто окаменел, и вдруг… взгляд устремляется на мои губы, не отрываясь. Внутренний голос кричит, что вот он — шанс! Сейчас или никогда… Но нет. Нет, не так. Беру себя в руки, сдерживаюсь. Вижу его, замершего в ожидании, и зову по имени: «Кирилл!» Он очнулся, будто возвращаясь издалека, взгляд смущённый и удивлённый. Решаюсь на отчаянный шаг: осторожно перебрасываю его ногу через свои и усаживаю себе на колени. Держу крепко, прижимаю, оправдываясь, что на улице холодно. Он молчит, не пытается вырваться, и мы сидим так, словно время остановилось. Вдыхаю его лёгкий, чистый запах, словно никогда не смогу надышаться, и хотя внутри всё пульсирует и требует движения, боюсь даже пошевелиться. Он тихо бормочет, что устал и хочет спать. Понимаю — время давно перевалило за полночь. С осторожностью ставлю его на ноги, обнимаю за плечи и направляю домой. Знаю, где он живёт, ещё со школьных времён — кажется, всегда знал. Теперь, чтобы окончательно не показаться навязчивым, удерживаю себя от прощального поцелуя. Беги отдыхать, мой Лисёнок. Нацелуемся ещё вдоволь.