Соло на гитаре

***

Спал, укутавшись в одеяло, аки младенец, забыв обо всём на свете, хоть и продрог в парке. Проснулся от непрошеного «будильника» в виде мамы уже после девяти. — Выходной же, дай отоспаться, — пробурчал, натягивая одеяло выше и поворачиваясь на другой бок. — Кирюша, вставай, Томочка приехала. — Мам, ну я-то тут причём? Приехала — пусть развлекается. Накорми её, отправь в кино… Дай мне хоть в выходной поспать. Мама тяжело вздохнула и вышла, покачивая головой. Томка — дочка одной из маминых двоюродных сестёр. Значит, моя какая-то там троюродная, четырнадцати лет от роду. Повадилась приезжать из деревни к нам на выходные, как к себе домой, и сразу требует внимания, словно ей все должны. Мама её не устраивает, поэтому я, как самый молодой, обязан удовлетворять нескончаемые потребности этой мелкой террористки. И ведь требования у неё всегда по верхнему разряду: «Пойдём в кино на 3D», «Где у вас тут самое вкусное мороженое и пирожные?», «Познакомь меня со своими друзьями!», «Научи меня играть в онлайн-игры!» А вопросы — как из пулемёта, не отстреляешься. И, конечно, все про любовь. Возраст у неё переходный, видите ли, а я отдувайся за всех влюблённых на свете. — Кирюха! Хватит спать, — её пронзительный голос раздался в коридоре. — Твоя мама сказала накормить тебя и выгулять! Не успел глазом моргнуть, как Томка уже сверху на мне, прижав своими пятьюдесятью килограммами к постели. — Томка, твою мать, слезь немедленно и отвали по-хорошему, пока не накостылял, — прорычал я, глядя на неё исподлобья. Сдержаться было нелегко; охота была скинуть её не только на пол, а вообще куда-нибудь в преисподнюю. Но силы у неё, оказывается, ого-го: держит меня, словно в коконе, нависает над самым лицом, и ржёт, зараза. Девочка-лошадь, вот кто она! Интересно, хоть что-то разумное родители вкладывают в её голову? Например, что на молодого парня с утра прыгать — идея так себе, особенно если он с больной головой после вчерашнего. Любой другой уже и не сдержался бы: облапил такую хорошенькую девчонку за её округлившийся зад, заметил бы грудь, уже второго размера. Откуда такие «запасы» у деревенской? Наверное, свежий воздух и квашеная капуста на пользу идут. Выворачиваюсь и опрокидываю сестру на спину, сам уже сверху, прижал её за плечи. Наверное, ей больно, но, зараза, хохочет как сумасшедшая, изгибаясь подо мной. Секунда — и она ловко подбивает мне руки в локтях, и я заваливаюсь прямо на неё. Попытался откатиться, а этот спрут захватывает меня ногами-клещами и руками-щупальцами. Одна её нога упирается мне прямо в пах. На миг замер, пытаясь сообразить, как выбраться из этого капкана. Но не тут-то было: эта пиявка будто только этого и ждала — наклоняется и цапает меня за шею. Дёрнулся, что есть силы, и в этот момент получил удар в самые, простите, яйки. Прости меня, мама, непутёвого сына… На миг засомневался, будут ли у меня наследники вообще, потому что боль пронзила так, что я взвыл на всю комнату. — Что? — это чудище ещё и спрашивает. — Больно? — И тут её рука тянется вниз. Снова опоздал. Её пальцы вдруг накрывают моё достоинство — нежно, осторожно, но достаточно, чтобы меня парализовать. Дыхание застряло где-то на полпути. — Что? Ты? Делаешь? — с трудом выдавливаю, меча молнии глазами. Из ушей, кажется, пар валит, а в груди разгорается пожар. Но, похоже, её это ни капли не пугает: её рука спокойно скользит ниже, под резинку, и она нагло сжимает моё мужское достоинство в кулак. Дальше, пусть меня простят все Боги, я не выдержал: ударом в челюсть отбрасываю её, и она, кувыркаясь, летит с кровати на пол. Сам же завопил, потому что эта змея, падая, зацепилась за самое чувствительное место, и боль пронзила так, что, кажется, стены дрогнули от моего крика. Через полчаса, когда мама вернулась с рынка, она застала весьма живописную картину: Томка с фингалом на пол-лица, зарёванная, сидит на кухне и подвывает. Я — злой как собака — допиваю кофе с бутербродом. На шее у меня багровый кровоподтёк, словно метка после бурной ночи, а между ног, поверх тонких спортивок, мирно покоится кусок замороженной говядины, обёрнутый в полотенце и целлофан. Объясняться с мамой я предоставил этой чёртовой девчонке. Хотя интересно, что она скажет тётке? «Схватила брательника за яйца?» Или, может, «почесала перчик»? — Предупреждай меня, когда это… чучело снова к нам заявится, — бросил я матери, прежде чем закрыться в своей комнате. Усталость и недосып взяли верх. Лёжа на спине, я долго смотрел в потолок, позволяя мыслям уноситься в пустоту. В правом углу у окна темнело пятно пыльной паутины. Непорядок, конечно, но силы подняться не было. Спустя некоторое время хлопнула входная дверь, и в квартире, наконец, воцарилась тишина. *** Увидев знакомый номер на экране вибрирующего телефона, собирался сбросить, но передумал — он-то тут при чём? — Чё надо? — Лисёнок не в настроении? Что случилось? — Голос тихий, вкрадчивый, как будто специально подбирает тон, чтобы не спугнуть. Молчу. А что я ему скажу? Да и зачем? Всё это… не его дело. Но слова всё равно сами сорвались: — Да, — выдавил я, и то с трудом. — Малыш, ты не выспался? Или… есть другие причины? — его голос мягкий, словно обволакивает, — Хочешь, составлю компанию сегодня? Помогу отвлечься. — Да пошли вы все, — прохрипел я, чувствуя, как горло предательски сжимается. Хотелось и рыдать, и выть на луну. И плевать, что это — истерика. Не сегодня. Голос дрогнул, и я всхлипнул. — Ты дома? — Никита тут же насторожился, стал серьёзнее. — Да… А где мне ещё быть? Послышались короткие гудки. Он что, бросил трубку? Вот значит как? Ну ладно, не сильно-то и хотелось. Хотя… хотелось. Ещё и как. Хотелось, чтобы снова прижал, как вчера ночью, провёл пальцами по спине, чтобы заглянул в глаза и коснулся губами. Хотелось, чтобы шептал своим тёплым, чуть хриплым голосом всякие глупости, обнимал и целовал. На этих мыслях я завыл, уткнувшись лицом в подушку. Не успел выдавить и пару солёных капель, как услышал звонок в дверь. Ну, мама откроет, решил я, с головой погружаясь в своё страдание. Но звонок повторился — на этот раз более настойчиво. Пришлось поднимать свою тушку и плестись в коридор. Заглянул на кухню, убедился, что мамой и не пахнет. Пришлось взяться за замок и повернуть ключ. Злость и ярость, бушевавшие внутри, растворились, стоило увидеть Никиту на пороге. В его взгляде отчётливо читался немой вопрос: "Что случилось?" Переступив порог, он захлопнул за собой дверь, затем молча подхватил меня на руки, как будто знал, что мне сейчас нужны не слова, а присутствие. Он уверенно направился в спальню, и хорошо, что у нас она одна, — объяснять, куда идти, не пришлось. Я молчал, смотрел в его сосредоточенные серые глаза с едва заметной зелёной каёмкой вокруг зрачков. Вот они какие, оказывается. Спокойные, внимательные, такие… настоящие. Никита аккуратно усадил меня на край кровати, присел напротив, чуть ближе к ногам, и теперь мы молча разглядывали лица друг друга. Красивый, даже слишком. Его пальцы скользят по моей щеке, задерживаются на шее и слегка касаются свежей отметины. Холод его кожи обжигает, пробегая по мне ледяной дрожью. Мурашки взрываются, будто от электрического разряда. Невольно облизываю пересохшие губы, прикусываю нижнюю, но взгляд отвести не могу. Между нами возникает что-то — то ли напряжение, то ли молчаливое понимание, и мы тянемся навстречу друг другу. Я наклоняюсь, он поддаётся вперёд, пока наши губы наконец не соприкасаются. Я ждал этого, всем сердцем. Ждал, хотя знаю его всего несколько часов. Как будто знакомы всю жизнь. И хоть мы оба парни, разве это важно? Разве мы единственные? Его губы мягкие, чуть прохладные, но с каждой секундой поцелуй становится глубже, теплее, почти обжигает. Никита медленно проводит ладонью по моей шее, пальцы легко скользят вниз, и мне приходится сдерживать дрожь, которая растекается по всему телу. Мы ненадолго отстраняемся, тяжело дыша, не сводя глаз друг с друга. Никита смотрит с лёгкой усмешкой, в его взгляде читается что-то тихое, глубокое, как будто он понимает меня до мелочей. Его рука остаётся на моём затылке, слегка притягивая ближе, как будто он этим хочет сказать: «Я с тобой». — Ну что? — тихо спрашивает он, а его голос звучит ласково, и в нём чувствуется уверенность. — Не останавливайся, — выдыхаю я, не в силах удержать голос ровным, хотя внутри всё кипит. Его палец медленно скользит по моей щеке, очерчивая линию к виску, и я чувствую каждый его легкий прикосновение. Он тихо говорит, его голос вибрирует где-то внутри меня, усиливаясь каждым словом: — Так и не остановлюсь, если хочешь. И я, не говоря ни слова, киваю, отвечая ему взглядом, понимая, что готов довериться ему — сейчас и всегда.

***

Когда я открыл глаза, комнату заливали мягкие сумерки. В доме тихо, лишь с кухни доносился приглушённый звон посуды. Сколько же я проспал? Тихонько приоткрываю дверь, выглядываю в коридор и, стараясь не издать ни звука, на цыпочках направляюсь в ванную. Но не успел я скрыться за дверью, как за спиной раздался голос: — Кирюша, проснулся наконец-то? Я уже собиралась будить тебя, нельзя засыпать под закат. Мама стояла у раковины, старательно домывая посуду, её взгляд — внимательный и мягкий — перехватил мой. Я замешкался, разглядывая её руки, ловко работающие в мыльной воде. Она выглядела уставшей, но её лицо всё равно светилось спокойствием. — А где…? — Томочка уехала, — спокойно ответила она, поворачиваясь ко мне и вытирая руки о полотенце. — Я проводила её на автобус, попросила пока немного побыть дома. Мама подошла ближе, провела тёплой ладонью по моей щеке, задержавшись у пятна на шее, и с легким вздохом заглянула мне в глаза. — Сынок, — её голос был тихим и печальным, — мне очень жаль, что тебе пришлось через всё это пройти. Она ещё так молода и неуравновешенна. Переходной возраст… Ты ведь понимаешь, Кирюша? Ты у меня старше, мудрее. Я попросила её к нам пока не приезжать. — Мама, а когда ты вернулась, у нас никого не было? — смутные сомнения цеплялись за сознание, словно обрывки сна, пытаясь найти подтверждение. Неужели всё, что было, — всего лишь сон? — А кого ты имеешь в виду? — мама на мгновение оторвалась от полотенца и посмотрела на меня с лёгким недоумением. — Я вернулась, ты уже крепко спал. — А… как долго ты её провожала? — цепляюсь за последний шанс. Может, всё-таки это была не иллюзия? — Да недолго, полчаса, может больше, — ответила мама, задумчиво пожав плечами. — Автобус быстро подошёл. Я почувствовал, как сердце сбавляет ритм, отпуская тревогу. Если это был сон, то уж очень реалистичный. Почувствовав зверский голод, я съел всё, что заботливо оставила мамуля. Едва поставил пустую тарелку, как в комнате завибрировал телефон, который я вечно забываю перевести на звук. Бляха-муха. Двенадцать пропущенных, двадцать четыре сообщения. Вот это я сегодня популярный. — Да, Лёха, прости, весь день проспал, — говорю, когда наконец перезваниваю. — Я уже подумал, что с тобой что-то случилось, — Лёха в голосе явно был недоволен. — Сомик звонила, просила, чтобы я зашёл и проверил, как ты там. С чего это она так переживает? Короче, раз уж ты в порядке, то сам ей отзвонись. Я тут… занят немного. Кхм… Знаю я, чем занят мой друг в субботний вечер. Лёхе, конечно, повезло — парень без комплексов, девчонки сами на него вешаются, как будто только и ждут. Сегодня одна, завтра другая… Эх, мне бы так. Но нет, мне с ними не по пути. Я их, честно говоря, просто боюсь. Один раз, года два назад, решил попробовать быть «смелым». Тогда на спор уговорил Наташку из параллельного класса зайти со мной в раздевалку, под предлогом «поговорить». Она вроде как не против, зашла. Она девочка неглупая оказалась, в самый неподходящий момент, когда я уже готов был её поцеловать, начала истошно кричать и звать на помощь, будто я её насиловать собирался. Маму тогда на комитет вызывали, собрания собирали, оправдали меня, да и призналась Наташка, что испугать меня хотела и проучить — она видите ли знала, что я с ребятами поспорил, а ей хотелось взаправду. Вот с тех самых пор и боюсь я к девчонкам подходить, за руки брать, и вообще, держусь от них подальше. Люсе я звонить не собирался. Знаю я, с чьей подачи она за меня «переживала». Вон сколько непринятых звонков и сообщений стоит от номера, который до сих пор значится как «насильник». Ладно, нужно отзвониться, а то ведь плохо парню, такой хороший в моём сне был… — Алло, звонил мне? — говорю в трубку нарочито равнодушно. — Как ты догадался? — Скучно мне было, вот и открыл телефон. — А я надеялся, что ты спал… — Спал? Да ты гонишь? Кто спит в такое время? — Плохиши, вроде тебя. Думал обо мне? Я тебе снился? — Ещё чего. С какой такой радости мне портить райское наслаждение таким говнюком как ты? Я более приятные картинки вижу. — Так… мы там чем-то приятным занимались? Что тебе больше всего запомнилось? — О, ну целуешься ты так себе, если честно. Зато пальцы у тебя, признаю, ловкие — на гитаре справляешься куда лучше. — На твоём теле я бы сыграл что-то особенное. Ну что, когда репетируем? — Не мечтай слишком смело, не заснёшь потом. — Да мне бы только рядом с тобой, Лисёнок, и всё — какой тут сон? Вернее, не сон, а… — Спокойнее! Не люблю, когда на меня ноги закидывают. — Значит, быть тебе сверху. — В своей постели я только с подушкой обнимаюсь. — Ну, со мной про подушку ты сразу забудешь. — Это ещё с чего? Откуда такая уверенность? — Любовь, мой милый, даёт такие силы, что ни одна подушка с ней не сравнится Этот разговор с первых слов не предвещал ничего хорошего, но я просто не мог удержаться — слишком уж хотелось выбить этого напыщенного гуся из колеи. Начал подначивать, а в итоге, похоже, сам утонул в его словесных сетях. Конечно, он старше, опытнее, а у меня что? Пара жалких остроумных реплик да стеснительная улыбка. Сижу на кровати, ноги поджал, подушку вдавливаю между бёдрами, потому что от одного только голоса у меня змеи по всему телу расползаются, под кожей вместо крови перекатываются и дружно стремятся в область паха. И ведь стоит ему ещё разок прошептать что-то очередное, с таким намёком, что мне и представить стыдно, — и я готов сдаться без боя. Знал бы — не дерзил бы с самого начала. — Лисёнок, о чём задумался? — Да вот думаю, что бессмысленно с тобой тягаться — в словесном поносе тебе нет равных. — Завтра у меня собеседование в восемь утра, нужно быть свеженьким и бодреньким. — И что мне до этого. — Ну ты-то выспался, а я не могу оставить тебя одного с твоими дурными мыслями на пол-ночи. Давай хоть полчасика посидим. Как тебе идея? — Смотрю, ты слишком торопишь события. Но если прихватишь с собой гитару… пожалуй, соглашусь. — Значит, через пятнадцать минут в сквере за твоим домом. — Не знаю… — бурчу я, но он снова первым бросил трубку. Самоуверенный нахал. Думает, что мной можно вот так просто крутить, дергать за ниточки, как ему вздумается? Да никуда я не пойду. Только вот руки уже шарят по комнате, вытаскивают из шкафа легкую мастерку с капюшоном. Вечерами прохладно, особенно в сквере. Стоило бы еще подумать, но ноги сами ведут к двери. Пять минут, и я на месте. Оглядываюсь, проклиная себя за это — неужели и правда притащился посреди ночи из-за его каких-то полунамеков? Но тут в темноте вижу знакомый силуэт, и сердце делает предательский скачок. — Всё-таки решил прийти, Лисёнок? — Его голос тянется с ленцой, будто он и не сомневался. — Не надейся, — отзываюсь, усаживаясь рядом. — Я просто… воздухом подышать. Он усмехается, и предлагает присесть на лавку, которую он специально для меня очищает..