Соло на гитаре

Какой же он милый. Даже пытаясь язвить, не осознает, как глубже погружается в собственные чувства, в омут своей страсти. Думал обо мне, и даже видел во сне. Надеюсь, я не переборщил, признаваясь второй раз за сутки. Лишь бы не сделать резкий шаг — не распускать руки, ведь стоит только коснуться его слишком рано, и пугливый Лисёныш убежит в свою норку. А мне это совсем не нужно. Юра как нельзя вовремя занёс мою гитару, оставленную на его попечение. Сказал, что они с Антохой еле отбились от предложения выступить на выпускном вечере, хотя всё же оставили последнее слово за мной. И оно теперь зависит только от одного человека. Если он будет рад увидеть меня, а он, конечно же, будет там, я непременно порадую его своим присутствием. Забрасываю в рот самую забористую жвачку, подхватываю гитару, заботливо настроенную и уложенную в чехол, и устремляюсь в сквер. Там, где все лампочки давно выбиты — как будто специально для нас. Ночная прохлада слегка бодрит, но не остужает того огня, что горит внутри. Всё же стараюсь держаться спокойно, когда впереди возникает знакомый силуэт. Кирилл идёт медленно, руки в карманах, глаза в землю или по сторонам, но только не на меня. Хотя заметил уже давно, я уверен. Быстрым взглядом нахожу пустую скамейку в дальней части парка. Парочка только что ушла с того места, которое идеально для нас подходит. Спасибо вам, добрые люди. Сворачиваю резко и прибавляю шаг, чтобы успеть занять этот укромный уголок, скрытый от лишних глаз. Удача на моей стороне. Кирилл, хоть и делает вид, что не замечает меня, тоже направляется к скамейке, замедляя шаги. Тянет время, мой скромняжка. Оцениваюсь: вроде чисто, лишь пара пустых бутылок валяется рядом, да газета, которой я быстро смахиваю с лавки опавшие листья и невидимые соринки. Кирилл стоит рядом, не спеша садиться, следит за моими движениями, будто ждёт какого-то знака. — Всё-таки решил прийти, Лисёнок? — спрашиваю, но скорее подтверждаю. — Не надейся, — слышу в ответ. Говорит, что вышел воздухом подышать, ага. Улыбаюсь и начинаю перебирать струны. — Можно присаживаться, — я ставлю гитару на лавку и, приближаясь, ловлю его взгляд. Он ухмыляется, но прежде чем я успеваю коснуться его руки, он тянется к гитаре и медленно расстёгивает чехол. Аккуратно, словно музейный экспонат, извлекает инструмент, проводит пальцами по струнам, затем протягивает его мне. — Сыграй что-нибудь. Хитрый лис. — А что мне за это будет? — пытаюсь торговаться, хотя внутренний голос нашёптывает, что бессмысленно. — Тебе мало того, что я здесь? Он делает вид, что ему всё равно. Садится напротив, раскинув ноги, и лениво поднимает взгляд, изучая меня исподлобья. — Ну что ж, малыш, пусть будет, по-твоему, — с усмешкой говорю я, ставлю ногу на скамейку и прикладываю гитару. Пальцы ложатся на струны, и я спрашиваю, — Что хочешь услышать? Уголки его губ слегка поднимаются, он будто задумался, но в глазах проскальзывает хитринка. — Что-нибудь спокойное… Тишину парка разрезают знакомые аккорды — «The House of the Rising Sun». Я играю, вкладывая в мелодию каждую ноту, и замечаю, как Кирилл, прикрыв глаза, полностью отдаётся музыке, будто забыв обо всём. Когда последняя струна стихает, до нас доносится негромкий, но одобрительный хлопок. С разных сторон сквера раздаются тихие аплодисменты, кто-то даже шёпотом бросает: «Браво!» Кирилл встрепенулся, осмотрелся, как и я, и заметил несколько парочек, стоявших неподалёку — одни как раз оторвались от поцелуя, чтобы тоже послушать. — Да, неожиданно. Не лучшее место мы выбрали, — кидает он, не отрывая взгляда от меня. — Да брось, ты артист. Тебе нужны зрители-слушатели. Я ставлю гитару в сторону и сажусь рядом, наклоняюсь ближе и шепчу так тихо, чтобы слышал только он: — Хочу играть только для тебя. Кирилл медленно поворачивается, наши губы оказываются почти рядом. Он вдруг смущённо отводит голову в сторону, и я вижу, как его щеки краснеют даже в сгущающихся сумерках. Тянусь кончиком носа к его шее и медленно веду вверх-вниз, ощущая тепло его кожи. Он остаётся неподвижным, только дыхание сбивается. Вдыхаю его запах, насыщаюсь и чуть отстраняюсь, слыша, как он выдыхает, опуская плечи. — Нет, ты не Лисёнок, — улыбаюсь про себя, — ты трусливый Зайчонок. Тем временем зрители, не дождавшись продолжения, тихо разошлись по «партеру», оставляя нас одних. — Так ты на собеседование? — тихо спрашивает он, сжимая руками колени. — Да, — киваю. — Учёба начнётся только осенью, не хочу сидеть у родителей на шее. — Будешь учиться? И где же? Спасибо, малыш, что не молчишь. Интересуешься — значит, мы движемся вперёд. — Университет технологий, — отвечаю, наблюдая за его реакцией. Он неожиданно тянется через меня, слегка прижимаясь корпусом, и берет гитару. Пару мгновений просто смотрит на неё, а затем возвращает мне, снова устраиваясь на месте, сложив губы уточкой и устремив взгляд куда-то вдаль. Я касаюсь струн, играя тихий, незамысловатый мотив. Ничего сложного, просто импровизация — скорее, чтобы успокоить себя. Он запрокидывает голову и прикрывает глаза, будто внимая только этому тихому напеву, будто мы с ним вдвоем и мир вокруг может подождать. — Научишь? — спрашивает он, не меняя позы, с закрытыми глазами. Я останавливаюсь, оглядываю его — дыхание ровное, но напряжённое, как будто ждёт чего-то. Я замечаю, как он облизнул нижнюю губу. Лапуль, да ты, похоже, приглашаешь меня в свою игру? Осторожно ставлю гитару рядом и, опираясь на одно колено, нависаю над ним, подхватывая за спину. Наклоняюсь ближе, и наши губы легко касаются друг друга. Он открывает глаза и смотрит на меня не моргая, затаив дыхание. — Конечно, научу, — шепчу. — Когда начнём? — Завтра после школы. — У тебя или у меня? — спрашиваю, намеренно оставляя выбор ему, чтобы чувствовал себя свободно. — У меня, — отвечает чуть тише, будто только для нас двоих. — Значит, завтра в пять, — соглашаюсь, улыбаясь и ловя его взгляд, в котором мелькает предвкушение. Кирилл мягко, но решительно отодвигает меня и поднимается со скамейки. — Тебе пора, — говорит он, будто старается быть строгим. — Завтра кое-кто должен быть как огурчик на собеседовании. А кому-то, между прочим, в школу. Сунув руки в карманы, он отходит на пару шагов. Я подхватываю гитару, чехол и бегу за ним, одной рукой пытаясь уместить инструмент в «ножны». — Я, конечно, очень благодарен за заботу, но к чему такая спешка? Давай ещё посидим. Кирилл оборачивается и с легкой улыбкой качает головой. — Могу лишь прогуляться до дома. Вздыхаю и киваю, понимая, что настаивать не имеет смысла. Мысль о том, что можно нечаянно разрушить только начавшую складываться атмосферу доверия, отрезвляет. Мы идем медленно и молча, я немного отстаю, пристально глядя ему в спину, как будто пытаюсь прочесть его мысли. — Кстати, — он вдруг останавливается и оборачивается ко мне у самого подъезда, — какого цвета твои глаза? — Ты ещё не разглядел? — приближаюсь, чувствуя, как сердце учащает ритм. — А сейчас? Он поднимается на носочки, вглядывается, но в сумерках видно не очень, и тогда он берёт меня за руки чуть ниже плеч. Я наклоняюсь, касаясь его губ лёгким, почти невесомым поцелуем. Но он тут же отстраняется, опустив голову и тяжело вздохнув. — Дурак, — шепчет, осматриваясь по сторонам. — Тут кругом окна, а ты лезешь. Улыбаюсь, чувствуя, как его смущение разливается по воздуху, пробиваясь через всё его притворное спокойствие. Он отпускает мои руки и отворачивается, снова пряча лицо. — Не могу удержаться, когда ты так смотришь, — шепчу ему в спину, а он лишь вздыхает, всё ещё стоя у подъезда. Затащив его в тёмный угол подъезда, я забываю обо всём, кроме ощущения его близости, тепла и сладости поцелуя, которому отдался полностью, не оставив ни единого сантиметра пространства между нами. Его руки крепко вцепились в мои рукава, не отпуская, как будто боялся, что я исчезну. Пальцы находят молнию на его куртке, и, медленно расстегивая, я касаюсь его груди, ощущая его дыхание, его горячую кожу. Он выгибается навстречу, дрожа от каждого прикосновения. В темноте нам ничего не нужно говорить — всё заменяют частые вздохи, нежный, почти чувственный ритм наших поцелуев и бешеный стук сердец, что, казалось, эхом отдаётся в подъезде. Когда он наконец сдаётся, отстраняясь, его голос звучит почти шёпотом, но я слышу каждое слово: — Светло-серые, с зеленоватой радужкой вокруг. Я улыбаюсь, с трудом переводя дыхание. — Я так и знал. На секунду мы застываем в этом моменте, прежде чем он отпускает мои руки, разворачивается и начинает подниматься по ступенькам. Я стою, следя за его каждым шагом, пока он не скрывается из вида, оставив после себя лишь тихий «пока». — Спокойной ночи, Лисёныш, — шепчу в пустоту, зная, что засну ещё нескоро. Но впервые за долгое время — по-настоящему счастливый. С минуту стою, прислушиваясь к тишине подъезда, пытаясь успокоить разогнавшееся сердце. С его последним «пока» внутри разлилось странное тепло — та самая долгожданная близость, за которую я держусь, боясь спугнуть. Сгибаюсь, подхватываю гитару и, не спеша, выхожу на улицу. Ночь уже вступила в свои права, прохладный воздух обволакивает меня, но ни капли не охлаждает. Я иду домой, почти не замечая дороги, всё ещё чувствуя привкус его губ и жар его рук на своих плечах. В голове снова и снова прокручивается его взгляд — этот отрывистый, едва заметный, но такой родной. По пути ловлю себя на мысли, что уже с нетерпением жду завтрашний вечер.