Соло на гитаре

Кирилл Ну здравствуй, школа! Первомай на дворе, а я будто заново родился — свежий, обновлённый и телом и духом. Кто бы мог подумать, что всё это возможно за какие-то пару дней? В голове роятся мысли, с которыми не помешало бы к Лёхе за советом. Только бы подать это аккуратно, будто не от себя, а как история из какого-нибудь фильма. — Кирилл! Чёрт, только не она… — Подожди, привет! Как дела? Сомик смотрит на меня с такой хитрой, самоуверенной улыбкой — как будто уже всё обо мне знает, всё видела и даже предугадала. — Привет, Сомик. Да у меня всё хоккей. А ты как? — Как всегда: цвету и пахну. Люся — из тех девчонок, что всегда на позитиве и готовы подбросить колкую шутку, будь то уместно или нет. У неё свои фирменные черты: высокий, туго затянутый русый хвост, который невозможно не заметить, и её запах — свежий, лёгкий, с каким-то неуловимым сладковатым оттенком. Честное слово, не знаю, какой косметикой и парфюмом она пользуется, но пахнет она всегда так, что хочется обернуться. И никакого лишнего макияжа. Что сестра, что брат — как две капли воды в своём характере: острые на язык, обаятельные, и с этим упрямым блеском в глазах. Одна сатана, что уж тут. Вот только брата лучше не вспоминать. До вечера надо как-то дожить, а я уже скучаю, мысли так и норовят увести к нему, как только отвернусь. — Пошли, — говорит Люся, ловко берёт меня под руку, и мы вместе шагаем через весь первый этаж, привлекая к себе взгляды. Она улыбается — так, будто мир под ногами цветёт, — и прижимается боком, а я ловлю её сладкий аромат, надеясь уловить хоть остаток вчерашнего запаха Никиты. — Ты вообще что затеяла? — шепчу ей на ухо. Люся заливается смехом, и тут же понимаю, что все на нас смотрят. — Пусть подумают, что мы вместе, — отвечает она тихо, но в следующую секунду добавляет громко: — Кир, принеси мне булочку с марципаном, а? — Конечно, — киваю, только теперь улавливая её замысел. Заходим в класс. Я подвожу Люсю к её месту и, повернувшись к Алине, спокойно прошу её пересесть. Та бросает удивлённый взгляд на Люсю, в котором читается немой вопрос: «Ты чего, вообще?», но Люся лишь смеётся, пожимая плечами, как бы говоря: «Даже не спрашивай». Лёшка уже устроился на своём месте, но я решил поболтать с ним позже, на большой перемене. Сейчас просто машу ему рукой. Он поднимает бровь, усмехается и поднимает палец вверх. Ну да, пусть знает: не ему одному всех лучших девчонок клеить! Вокруг ребята переглядываются, шушукаются — понятно, что обсуждают нас, и делают это так громко, что, кажется, слышно даже в коридоре. Сижу, делаю вид, что ничего не замечаю, только улыбаюсь. Конспиратор, блин. «Ну как тебе? Это я придумала,» — читаю записку от Люси, и едва сдерживаю улыбку. Вот уже и записочки от «девушки» посыпались. Конечно, хвастается! А я-то думал, это Ник её попросил помочь — чтобы не спалиться, если что. «Сомик, ты — прелесть! Только не пойму, зачем всё это, если никто ничего не знает?» Ответ прилетает почти сразу: «Ты что?! Сейчас слухи распространяются моментально. Просто рядом встанете — и скажут, что спите.» Поднимаю удивлённый и слегка грозный взгляд на неё, а Люся сидит, опустив глазки, и тихонько хихикает, довольная своей выходкой. Отворачиваюсь, чувствуя, как вспыхивают щеки. Ну вот, ещё и красный, как школьник на первом свидании. На перемене хотел было отвести Лёшку в сторонку и поболтать по душам, но Люся тут как тут, цепляется под руку и тащит меня в коридор, прямо на самое видное место. И тут же, с мечтательным видом, начинает выбирать кино, в которое мы «пойдём». — Мне надо в туалет, — говорю я, и она нехотя меня отпускает. Стоит мне отойти на шаг, как её уже окружили подружки. Ну всё, сейчас будет врать с три короба, представляю. Я тем временем хватаю Лёшку, уводя его подальше, в самый тихий угол коридора, и, не выдержав, выкладываю всё как есть: — Лёха, скажи, у тебя когда-нибудь при поцелуях голова кружилась? Ну, так, что кажется, будто улетаешь в космос или проваливаешься к самому центру земли, и по венам течёт не кровь, а какая-то раскалённая лава? А когда девушка касается тебя… ну, понимаешь, везде, тебе не кажется, что внутри взрываются бабочки, и они вот-вот вырвутся наружу, и это настолько круто, что хочется выть от переполняющих чувств? Когда я закончил свой вопросительный монолог, глаза моего друга округлились до размеров монеты в два евро, или больше. Он придвинулся к моему лицу, потрогал лоб, взял запястье и пощупал пульс. — Ты чего, Кир? Точно нормально всё? — Лёшка прищурился, будто пытаясь определить, не подменили ли меня где-нибудь по дороге. — Да нормально, — отмахиваюсь, чувствуя, как щёки снова предательски заливает жар. — Просто хотел узнать, вдруг со мной что-то не так… Ты ведь знаешь, я не особо в этом… Лёшка качает головой, всё ещё изучая меня, как под микроскопом. — Кир, — говорит он, сдерживая смешок, — такое чувство, будто ты в какой-то мелодраме сниматься собрался. Лава, космос, бабочки… Ты точно влюбился! — С чего ты взял? — отвечаю слишком резко, и он тут же ухмыляется. — Да ну, просто у тебя такой взгляд, как у этих парней в фильмах, — он копирует мой задумчивый вид, делая глупую, мечтательную рожу. — Чисто чтобы не спалиться, можешь мне сразу рассказать, как оно? Смотрю на него, понимая, что объяснить всё будет непросто. — Она, что, до такой степени секси, что у тебя крышу сносит? — продолжил допрос приятель, а я стою и не знаю, что ответить, — Вы, что, уже переспали? — Нет, ты что?! Мы только вчера начали встречаться, — как бы не вру я, — Мы только целовались. — Ну, судя по тому, что ты рассказываешь, вы прошли уже ВСЁ! Потому что таких эмоций даже я ни разу не испытывал. А у меня уже было всё! — Знаешь, ты только не подумай чего. Я просто так спрашиваю. Ты как вообще относишься к однополой любви? Ну там, девочка с девочкой? Про мальчиков пока лучше не спрашивать, позже закину удочку. — Зачем тебе? У Сомика была женская любовь? — Говорю же, я так, ради интереса спрашиваю. Или мальчик с мальчиком? Лично твоё мнение. Я уставился на лучшего друга в ожидании приговора. Вот сейчас решается его, нет, моя судьба и, кажется, наша дружба. Лёшка всегда был простым, как две копейки. Мы друг друга не стеснялись — запросто могли стоять у одного унитаза, вместе купаться и даже однажды устроили соревнование, у кого длиннее. Для нормальных пацанов это плевое дело. Но потом гордости было на целый месяц вперёд, когда оказалось, что у него на сантиметр больше. Всегда он на шаг впереди, всегда увереннее, сильнее, но после того, что я услышал о себе, впервые почувствовал, что в чём-то обогнал его. С девчонками у него никогда не было такого… — Знаешь, я, может, и не Господь Бог, чтобы судить. У каждого своя правда, своя вера, а любовь тоже разная бывает — одного цвета или всех цветов радуги. Так что, если увижу двух девушек или двух парней вместе, не осужу. Знаешь, я сам однажды думал, а вдруг смог бы попробовать с парнем? Ну почему бы и нет? Лёха с интересом заглянул мне в глаза, чуть наклонив голову, словно спрашивая без слов. Это что, предложение? — Вот как? — усмехнулся я. — Значит, если бы твой друг оказался гомиком, ты бы в нём не разочаровался? И тут я почувствовал настоящую гордость за своего приятеля. Он всегда был лучшим — и теперь это доказал снова. — Разочаровался? Да если бы он у меня часы украл или девушку увёл, тогда бы да, — Лёха пожал плечами. — А так… с чего бы мне в нём разочаровываться? «Лёшка! Я тебя люблю!» — мысленно прокричал я, развернулся и побежал в свой класс, чувствуя, как внутри от волнения и радости что-то сладко сжалось. На уроке я никак не мог сосредоточиться. В голове крутились его слова, как будто только что случилось что-то значительное, не заметное глазу, но мощное по своему воздействию. Всё, что я думал о Лёхе до этого, теперь казалось только началом, как если бы наконец увидел его по-настоящему — без привычных шуток и насмешек. После урока я снова поймал его взгляд, и он ухмыльнулся так, будто догадывался о том, что у меня на уме. — Ну что, философ, — он подмигнул мне, — придумал что-нибудь умное? — Ага, — не нашёлся я с ответом и усмехнулся, слегка пихнув его в плечо. — А ты не шутишь? Это серьёзно, да? Лёха задумчиво посмотрел на меня и чуть кивнул. В его глазах была спокойная уверенность, будто он давно уже всё для себя решил и просто ждал, когда мне захочется об этом поговорить. — Мы ж с тобой нормальные пацаны, — ответил он, словно это объясняло всё. — Разве плохо, когда друг — настоящий друг, как ни крути? Его слова почему-то тронули меня до глубины души. И в этот момент я понял, что между нами было больше, чем просто дружба — какая-то тихая, но незыблемая уверенность, что каждый из нас может быть собой, не притворяясь. Мы помолчали, потом Лёха, заметив мой взгляд, мягко улыбнулся: — В кого бы ты не влюбился, ты всегда останешься моим другом. Я расчувствовался. Не сразу. И не при нём.

***

"Прости, сестрёнка, но провожать тебя я не буду". Ещё не хватало пересечься с её братцем раньше времени — подумает, будто я за ним увязался. Записку я ловко засунул в уголок Люсиной сумки, пока она с девчонками болтала возле доски. А сам — рысью из школы, даже не оборачиваясь. Дома я заперся в ванной на добрых полтора часа. Мама успела заволноваться — что, мол, случилось, не отравился ли я чем в школьной столовке. Нет, мам, с желудком порядок, а вот с головой явно проблемы. Ну, нормальная ли это идея — одноразовым станком пытаться убрать всё то, что успел "вырастить"? Что ж, я старался. И ножницами, и щипчиками — а результат получился ещё хуже, чем было. Как я ни старался, результат получился отвратный. Неуклюжие попытки лишь оставляли кожу раздражённой. К тому же, бриться раньше мне ещё не доводилось, так что с лицом быстро разобрался: редкие волосинки, пробивавшиеся тут и там, безжалостно выдернул пинцетом. Подмышки хоть удалось кое-как побрить, и это уже казалось маленькой победой. Зато зубы на всякий случай почистил дважды — для верности. Осталось совсем мало времени, а сгонять в магазин за нормальным станком я явно не успевал. Вот когда понимаешь, что лучше готовиться заранее, а не в последний момент. В итоге объявил себе табу: доступ к телу сегодня категорически запрещён! Стою в ванной, голый, глядя на себя в зеркало. Несмотря на всю эту возню, я всё-таки не мог не отметить: красавчик! Мама прокричала что-то на прощание и хлопнула дверью, оставив меня в полной тишине. Полчаса до прихода Никиты — времени в обрез. Накрутив полотенце вокруг бедер, я рванул в свою комнату. Окей, что надеть? Начнём с трусов… Вот эти, с велосипедом. Кто вообще додумался печатать велосипеды на белье? Но, в принципе, прикольно. Хотя кого это волнует, не собираюсь же я их показывать! Футболка… взять эту с надписью или лучше однотонную? Да какая разница! Я ж не на свидание иду, честное слово. Ладно, пусть будет с надписью. Теперь шорты. Вот эти подойдут — чуть ниже колена, и не слишком вызывающе. Простенько и со вкусом. Пусть думает, что я всегда так дома расхаживаю. Фух, готов. Осталось только расслабиться… Ой, да тут уже и расслабляться некогда! Сейчас же заявится. Господи, дай мне сил! *** Сижу у окна, как та Алёнушка у пруда. Кого она ждала на картине Васнецова - не знаю, а я жду уже третий час одного придурка, который если придёт, отхватит так, что мало ему не покажется. Что самое обидное, — ни звонка, ни сообщения, как будто всё в порядке. Мол, жди дальше, дорогой, тебе не привыкать. Так и вижу: намылся, надушился, вырядился как на праздник, сижу. Кто тут из нас придурок, если разобраться? Ещё полчаса тишины и я его сам пошлю. А ведь я такое наивное чмо, что меня провести — раз плюнуть. Вот попался красавчику на удочку, теперь барахтаюсь, как та рыба на крючке, ни сдохнуть, ни соскочить. Блин… Как же жалко себя. Казалось бы, занялся бы делом: уроки учил, к экзаменам готовился. Просто включил бы свой старенький комп — тот самый, что мама купила по дешевке у подруги. Тянет еле-еле, но тянет же. Позвонил бы Лёшке или ещё кому — зависли бы вместе, или просто прогулялись… Но вместо этого я, зло хлопнув дверью, схватил лёгкую ветровку, всунул ноги в кеды и спустился на улицу. И вот — ноги в кедах привели меня в тот самый вчерашний сквер, на ту самую скамейку, где было хорошо. Парочек пока не наблюдалось, и я, вздохнув, завалился спиной, подложив руку под голову, закинув ногу за ногу. Глаза сами закрываются, а по щекам — горячие капли. Провёл языком по одной — солёная, гадость. Может, это знак? Может, ну её, эту пацанскую любовь? Любовь? Да какая это любовь? Это злость. Это ненависть. Это разочарование и боль. Чёрт бы побрал вашу любовь. Жил без неё — и дальше проживу. Слёзы уже не капали, а хлынули потоком, заставляя меня сесть. Но сидеть я не мог. Всё внутри горело, и я, вскочив, рванул куда глаза глядят. Бежал, задыхаясь, захлёбываясь рыданиями, едва сдерживая их, чтобы не привлечь внимание редких прохожих. Бежал, пока в груди не осталось ни капли воздуха, пока ноги не стали ватными, а дыхание не сбилось. Слёзы давно иссякли, осталась только пустота. За углом какого-то старого строения я заметил кем-то забытую картонку. Свернулся на ней клубочком, лёг, как был, и просто лежал, пока не пришло облегчение. — Эй, пацан, так и пневмонию подхватить недолго. Передо мной стоит мужчина, не старый, но и не совсем молодой. Лицо немного потрёпанное, пахнет табаком и ещё чем-то горьким. Он протягивает руку — тянется помочь. Чувствую, что отказаться было бы некрасиво, будто его жест — это не просто рука, а что-то важное. Я протянул свою ладонь, и он, не теряя времени, рывком поставил меня на ноги. Тут же, как ни в чём не бывало, вернулся на своё место, вытаскивая из кармана небольшую коробочку, где лежали обрезанные бычки. — Хочешь курить? Я поморщился только от мысли о том, что этот бывший окурок кто-то уже обслюнявил, потом он валялся на грязном асфальте, на него, возможно, писали коты и собаки, а кто-нибудь мог ещё и харкнуть рядом. А теперь вот он собирается это в рот брать. И мне предлагает? Культурно отказался, сказав, что не курю, но поблагодарил за добрый порыв. — Из дома сбежал? — мужик оторвал фильтр, смачно затянулся и, быстро прикончив бычок, потянулся за вторым. — Да, типа того, — коротко отозвался, давая понять, что разговор развивать не намерен. — А что так? Папка заругал? — не отстаёт, зараза, любопытный попался. — Да нет, несчастная любовь, — проболтался, хотя дальше особо распространяться не собираюсь. — У меня тоже была несчастная любовь, — кивает мужик, словно понимает меня до самой глубины. — Теперь вот здесь живу. — А сколько вам лет? — пытаюсь завязать непринуждённый разговор, чтобы хоть время потянуть, домой-то идти не особо хочется. — Сорок два. — А специальность у вас есть? Где вы раньше работали? — На заводе слесарем, — отвечает он, глядя куда-то в сторону. — Только завод закрыли, всех уволили, а работы другой не предложили. Кто куда подался, а я всё искал, пока жена не выгнала. Ну а потом спился, стал подзаборным. Правда, давно уже не пью, но вот жить-то негде. Да и работу найти куда сложнее, чем раньше. Мужик смотрел на меня уставшим, прожжённым взглядом. Я ему улыбнулся краем губ, и он вдруг тоже чуть расплылся в улыбке. Вообще-то он был бы симпатичным, если бы отмыть. Кто его домой пустит, правда? Хотя есть ведь ещё бани... — А вы всегда тут? — Да почти. Уже два года как. — И зимой тоже? — Нет, зимой нас в подвалы пускают, на теплотрассу, — ответил он просто, как будто так и надо. Вот оно — настоящее горе. А у меня что? Сопли из-за какого-то парня распустил, сижу, расклеиваюсь… Тряпка. — Ладно, как вас зовут, кстати? — Андрей. Андрей Викторович. А тебя? — Кирилл. Можно, я к вам ещё как-нибудь заскочу? — Да сколько угодно, я ведь почти всегда дома, — усмехнулся он, кивнув на место вокруг. Обратный путь оказался долгим, но на душе было легче. Настроение, как ни странно, улучшилось, словно встреча с Андреем Викторовичем вернула меня к реальности. Вернувшись домой, сразу направился в комнату, сбросил одежду и прямиком нырнул в ванную. Долго лежал в горячей воде, натирая себя мочалкой так усердно, будто пытался смыть не только пыль с улицы, но и остатки дурных мыслей. Ещё немного, и дырки бы появились. Как только рухнул на кровать, мгновенно вырубился, без сил и без мыслей, что называется, без задних ног.

***

Проснуться утром — пытка номер два. За номером один — стоит. Да, именно так: снова всю ночь видел не только его лицо, но и, к моему отчаянию, все эти телодвижения — как в мою сторону, так и в сторону других парней моего бывшего парня. Да, всё-таки моего бывшего? Ладно, скажем честно: из-за пары поцелуев я не могу его так называть? Туалет, ванная, кухня, шкаф, входная дверь, улица. Стало легче. Глоток прохладного воздуха, шум дороги и чужие, такие же злые лица на миг вернули мне равновесие. Да, не одному мне плохо. Почему-то это даже немного успокаивает. Не успеваю проскочить в класс, как на руке тут же повисает Сомик. — Кирилл, что случилось? У тебя телефон до сих пор выключен. — Ага, чтобы всякие-разные не беспокоили мою бренную душу по ночам, — фыркнул я, направляясь к лестнице на второй этаж, а Люся следом, не отстаёт. — Он выключен с вечера! — Она почти шипит, сжимая мой рукав. — Заметь, с позднего вечера. Я гулял, телефон оставил дома, а потом просто отключил, чтобы не мешал спать. — Кирилл, так нельзя! Ник просил извиниться за то, что не успел предупредить тебя о задержке и хочет, чтобы ты ему позвонил или хотя бы написал. И, кстати, его приняли. — Поздравляю, — я мягко освободился от её рук, которые вцепились в рукав моей синей рубашки. — Прости, мне надо кое-что успеть сделать. Лёха, подожди! — крикнул я, заметив друга на лестнице. — Лёха, прости, я тебя обманул. Мы с Сомиком не встречаемся. И вообще, я, кажется, крупно лажанулся, — остановился, слегка наклонился к его уху и, увлекая за плечо в сторону, тихо добавил: — Как вообще заканчивают отношения, которые по сути ещё и не начинались? Лёха нахмурился, его лицо сменилось с вчерашней зависти на недоумение, а потом на что-то вроде разочарования. Нет, это скорее недовольство. — Не понял? Ты сейчас о чём? Я открыл рот, чтобы хоть как-то объясниться, но слова будто застряли. И лишь позже, уже понимая, как всё запутано, я пожалею, что не был с ним честен с самого начала. Но это будет потом. Не сейчас. — Тебе нравится девушка. Вы с ней гуляете, целуетесь. Она обещает прийти на свидание и не приходит. Даже не утруждает себя сообщением. Тебе больно, неприятно. Ты хочешь с ней порвать. Как это сделать красиво? Лёха уставился на меня таким взглядом, что я не мог понять, кто из нас двоих дурак — он или я. — Порвать? Только из-за этого? После того, что ты мне рассказывал? Кирюха, — его голос зазвучал угрожающе, — щас как врежу тебе. По-дружески, но с размаху. Ты вообще о чём мне тут заливаешь? Стою, перевариваю его слова, и не понимаю — что я не так сказал? — Только полный идиот разорвёт отношения, даже только что начавшиеся и крышесносные, просто потому что девушка не пришла и не сообщила. Сначала надо разобраться, что случилось. Может, у неё проблемы? Заболела, или там… понос, золотуха, критические дни, в конце концов. Кир, тебя ещё учить и учить. Лёха хлопнул меня, стоящего в полнейшем ступоре, по плечу, развернулся на пятках и ушёл к себе в класс. Ну вот, поздравьте меня с новым статусом — теперь я ещё и официальный дебил! Возвращаюсь к себе, по привычке направляюсь к своему старому месту. Поймав недоуменные взгляды нескольких девочек, вспоминаю, что пересел, но продолжаю идти, делая вид, что что-то ищу. Обхожу ряды и наконец подхожу к своему новому месту рядом с Люсей. Она смотрит на меня с лёгкой усмешкой и, под столом, протягивает пакетик. Беру его, осторожно прощупываю и открываю. Внутри — большая шоколадка с лесными орехами и записка: «Прости!» Улыбаюсь. Прячу всё в сумку. Люся, заметив мою улыбку, наклоняется ближе и шепчет: — Надеюсь, ты доволен? Никита очень переживает. — Да уж, переживает. — Это у меня вчера был день стрессовых ситуаций. Я, можно сказать пытаюсь понять кто я и что я, и тут такой облом. Она улыбается, но быстро выпрямляется, когда в класс заходит учитель. Я тоже откидываюсь на спинку стула, уговаривая себя не смотреть на шоколадку и сосредоточиться на уроке. Но мысли то и дело возвращаются к нашей утренней встрече с Лёхой и его словам. Ладно, может, я действительно что-то пропустил и мне нужно научиться действовать не спонтанно, а больше давать себе времени на размышления. Контрольная по физике немного вывела меня из меланхолии и заставила включиться. Случилось это только на третьем уроке, когда сон уже окончательно отпустил. Не уверен, что справился хорошо, но хоть листок сдал не пустой. Сомик периодически толкала меня локтем, шепча что-то подбадривающее, наблюдая, как я клюю носом прямо над задачами. Даже шоколадка, которую мы поделили пополам, не особо помогла — сонное состояние никак не отпускало. Домой добрался словно сомнамбула — едва закрыв за собой дверь, рухнул на кровать и погрузился в сладкие грёзы. Во сне меня окружало тёмное небо, тяжёлые грозовые тучи, сквозь которые едва пробивался бледный солнечный луч. Я, будто ребёнок, сидел в песочнице и с серьёзностью архитектора строил песчаный замок. Башни устремлялись к небу, а стены поднимались всё выше, пока замок не достиг почти полуметра. И тут начали капать первые капли дождя — крупные, холодные, тяжёлые. Я поднимал лицо к небу, кричал, просил дождь пощадить моё творение, но небеса словно не слышали. Капли становились частыми, превращаясь в ливень, и первая башня с грохотом рухнула, разметав песок. В отчаянии я закричал, отчаянный, разгневанный, размахивая руками. Но внезапно чьи-то руки легли мне на плечи, и передо мной возник огромный зонт. Сверху больше не лилась вода, и замок замер, спасённый от разрухи. — Сынок. Кирюша. К тебе пришли. С трудом разлепляю глаза, комкая остатки сна, где я спасал песчаный замок. Глаза падают на маму — она стоит в дверях и смотрит так, будто пришла вытянуть меня из того кошмара. Мысленно благодарю её. Спасибо, мам, что вытащила. Плакать во сне — не самое приятное. — И кого там…? — Учитель, — отвечает она, и на миг её взгляд становится странно внимательным, будто в моём лице ищет что-то новое. Душа моя упала куда-то глубоко, во мрак, в ледяную пустоту. Она не просто упала — провалилась, утянув за собой всё живое, что было во мне. Я вышел из комнаты в зал, шагая следом за мамой, словно во сне. Глаза — теперь широко распахнутые — не хотели смотреть ни на кого и ни на что, кроме тёмных теней у моих собственных ног. Вниз, всё ниже, в самые недра, под землю, будто на самое дно преисподней. За все мои девять лет в школе учителя приходили к нам домой всего дважды. Первый раз — в первом классе, когда классная руководительница решила познакомиться с теми скромными условиями, в которых живёт ребёнок из неполной семьи. И второй раз — в седьмом классе, когда мне пришлось срочно подменить Сашку Зимина на Олимпиаде по биологии. Тогда ещё ни мобильника, ни домашнего телефона у нас не было, и биолог пришёл лично, чтобы передать новость. Не зная за собой никаких особенных грехов, я всё равно ощущал неотступный страх, сковывающий каждое движение и каждый взгляд. — Привет, — прозвучал весёлый, бодрый голос, вмиг взбодривший мою затуманенную голову. Это галлюцинации? Я до сих пор сплю? Как пойманный с поличным вор, я метнул взгляд сначала на маму, потом на «учителя», стараясь уловить хоть какой-то намёк на происходящее. — Зд-ра-ствуй-те. А… я… — Кирюш, ну почему ты не сказал, что будешь заниматься с другом? Я бы что-нибудь к чаю приготовила. Никита сидел на диване, развалившись по-хозяйски, нога на ногу, будто был тут не в первый раз. Я проморгал эту сцену пару раз, пытаясь осознать, что он действительно здесь, и, наконец, опустился на диван рядом с ним, но на безопасном расстоянии. Мама сразу скрылась на кухне, и как только за ней закрылась дверь, я тут же резко повернулся, впившись взглядом в серо-зелёные глаза напротив. Божечки, я схожу с ума. Он сидит и улыбается — так широко, так безмятежно, что внутри всё переворачивается. Хочется или прожечь его взглядом, или стиснуть так, чтобы он не мог вырваться. Я пропал. И он, как будто понимая моё негодование, не просто улыбается, а наклоняется ближе и вдруг целует. Спокойно, уверенно, словно так и должно быть. Легко коснувшись губ, он задевает их своим языком, мягко ведёт туда-сюда, а потом чмокает, оставив меня на грани потери сознания. — Ты дурак? Мама же дома! — я шепчу почти с отчаянием, ставя ладони на его грудь, чтобы хоть как-то удержать расстояние. Он смотрит на меня спокойно, почти безразлично, и, пожав плечами, тихо отвечает: — Мама на кухне, дверь закрыта. Пойдём в твою комнату. С этими словами поднимает гитару в чехле, которую я сразу и не заметил, и направляется туда, будто это его личное пространство, а не моё. У меня нет выбора, как идти следом, внутренне закипая от его уверенности. — Ты совсем спятил? Чего припёрся? — шепчу громче, чем нужно, и осознаю, что любой громкий звук может её насторожить. Голос снижается почти до шёпота: — Что ты задумал? Он резко поворачивается, и я не успеваю даже моргнуть. Его сильные руки обхватывают мою талию и резко прижимают меня к двери с глухим ударом. Спина чувствует холод дерева, сердце колотится в груди. Я ловлю его взгляд — тёмный, сосредоточенный. — Теперь я твой учитель игры на гитаре, — он произносит это мягко, но в его голосе чувствуется скрытая твёрдость. — По просьбе твоего классного, на общественных началах буду готовить тебя к сольному номеру на выпускном. Надеюсь, ты окажешься прилежным учеником, потому что времени у нас мало, а номер сложный. Слова текут медленно, лениво, как горячий сироп, а дыхание его касается моих губ, заставляя меня задержать дыхание. — Ты готов посвятить несколько часов три раза в неделю нашим занятиям? — он смотрит прямо в глаза, ни на секунду не отводя взгляда, словно проверяя мою решимость. Я не выдерживаю — наклоняюсь ближе, невольно тычась губами в его, словно младенец, жадный до тепла и утешения. Мои глаза уже помутнели, слова затихли в голове, всё тело послушно к нему тянется. Ноги подкашиваются, и, зацепившись за его плечи руками, я подтягиваюсь, крепко сжимая его бёдра ногами, словно боюсь, что он исчезнет. Наконец-то он целует меня. Легко, едва касаясь, будто дразнит, проверяет, насколько далеко можно зайти. Из горла вырывается тихий, но глубокий стон, который словно подстёгивает его. Ник отвечает, проникая языком вглубь, целуя жёстко, властно, так, как мне хотелось, как я, кажется, и не смел надеяться. Поцелуй продолжается — долгий, настойчивый, — а я всё больше теряю почву под ногами, тая, пока полностью не обмякаю у него в руках. Через минуту или две он отрывает меня от себя и усаживает на кровать, оставив сидеть, как будто ничего не произошло. Я падаю на спину, дыша сбивчиво, и чувствую, как горячий румянец разливается по лицу. Стояк беспардонно выпирает из штанов, но у меня просто нет сил даже перевернуться, чтобы скрыть это. А Ник, как ни в чём не бывало, уже расчехляет свою гитару, ухмыляясь и не отводя взгляда, будто моё смущение — его личный триумф. Это что, такой способ завоевания моего тела? Не вижу романтики! Несколько лёгких мелодий плавно окутали меня, помогая постепенно расслабиться и настроиться. Даже тело начало оживать, как будто музыка впиталась в мышцы, возвращая им лёгкость и свободу. Наш первый урок прошёл в странной смеси волнения и очарования. Никита, сосредоточенный и уверенный, объяснял, как устроена гитара, как правильно её держать, как располагать пальцы на струнах. Я с трудом и интересом улавливал каждое движение, и его спокойный голос и терпеливые объяснения позволили мне запомнить несколько базовых позиций. Три аккорда, пара знакомых мелодий — и вот уже кажется, что уличные мотивы почти поддаются мне. Но наша цель куда более амбициозна: мы решили сыграть что-то маленькое, но значимое, с настоящей сольной партией для меня. Сольной — я едва мог поверить в это. Может, совсем скоро моя мечта исполнится, и я действительно смогу сам взять гитару и извлечь из неё звук, не просто набор аккордов, а мелодию, оживающую в руках. И помогать мне в этом будет тот самый парень, который раз за разом сводит меня с ума своим взглядом, каждым жестом. Его руки на гитаре, плавно переходящие от аккорда к аккорду, его тихий смех, когда у меня что-то не получается — всё это лишь добавляет к нашему уроку оттенок чего-то более глубокого, чем просто музыка.