Соло на гитаре

***

Этого не должно было случиться! Зачем я согласился на эту авантюру? Это конец всему. Кирилл никогда не простит меня. Антон всегда мне завидовал. В школе завидовал моей успеваемости, на улице — успеху у девчонок, которые сначала смотрели на меня, а уж потом переводили взгляд на него. Даже в армии мне досталось место лучше, чем у него. Всегда так было — всё, что у меня было, не давало ему покоя, хотя он умел скрывать это за вечной улыбкой и словами: «Моё от меня не уйдёт». Но в итоге именно он втянул меня в это дельце — на вид безопасное, с лёгкими деньгами, прямо то, о чём я мечтал. Всё выглядело так безобидно: вечерние выступления в одном из популярных ночных кафе, достойные гонорары и возможность, наконец, показать себя на сцене. Мечта, о которой я говорил ещё в школе. Ну, кто бы мог устоять? — Ник, помнишь, ты говорил, что тебе нужна сцена, даже самая маленькая? — сказал Антон, когда случайно зашёл в ресторан, где я работал. Я уже заканчивал смену, и он подловил меня, когда я собирался уходить. — Это твой шанс, ты будешь там звездой, а не официантом. Я колебался, но перед словами о сцене растаял. В его словах было столько искренности и желания помочь, что я почти сразу согласился. Согласился, не задумываясь, чем это всё может для меня закончиться. Мы начали выступать, но вскоре я понял, что всё сложнее, чем кажется. Недавно друг его отца открыл это заведение и захотел добавить живую музыку, чтобы привлечь посетителей. Для начала решили провести конкурс, чтобы выбрать лучший инструмент для атмосферы — скрипку, фортепиано или гитару. Скрипач выбыл уже в первый вечер, джазовую пианистку оставили ещё на неделю, а вот среди гитаристов пришлось повыбирать. И если бы не симпатия дочки директора, мне бы, скорее всего, не удалось здесь остаться: мой конкурент был старше и опытнее, с репертуаром побогаче, а я — только что из армии. Но эта рыжая бестия чуть не упала в ноги своему отцу, умоляя: «Пап, да посмотри на него! Он же красавчик, девушки будут ходить сюда только ради него! Репертуар со временем пополнит, а техника у него и так отличная!» И так без остановки. В общем, уговорила пппашку: меня взяли на испытательный срок. Только теперь эту рыжую от меня не оторвать — присосалась, как пиявка. Я её просил быть поскромнее, особенно во время выступлений, но она наотрез отказывается. «Ты же после выступлений сразу домой убегаешь! То сестре помочь, то мама заболела, то живот болит!» — кричит она в ответ. А что я ей скажу? «Извини, но у меня есть Лисёнок, и я его люблю»? Она ведь тут же донесёт отцу, и прощай работа. А мне бы так хотелось сыграть хотя бы разок с Киром дуэтом на сцене, о чём он давно мечтает. Если всё получится, кто знает, может, сможем сделать совместный проект. И для души бы играли, и лишняя копейка не помешает. И вот оно, трындец подкрался незаметно. Чего ей спокойно не стоялось в сторонке? Услышала овации — и выскочила с поцелуями на сцену. Когда я поднялся с пола, так и не понимая, за что мне врезали, взгляд сразу выхватил Лисёнка. Он сидел белый как мел, неподвижный, смотрел на меня огромными глазами — в них застыли слёзы и какой-то обжигающий холод. Если бы я вовремя заметил компанию подростков, если бы не дал этой рыжей чучундре кидаться на шею, если бы сам не полез к ней, чтобы отвязалась, — всего этого сейчас не было бы. Парень, который двинул мне, успел бросить, чтобы я к Лисёнку больше не приближался, иначе он подаст в суд за растление, и увёл его через пять минут, когда я отказался вызывать полицию, сославшись на «старые разборки». Естественно, теперь я там не играю, не работаю и уж тем более не имею дела с этой рыжей сучкой, что так меня подставила. Спасибо, Антоха! Хотел как лучше, а в итоге хоть в петлю лезь после того, что из-за тебя получилось.

***

Я ещё жив? Вроде бы да. Сидим с Лёшкой на лавочке в парке, у меня ступор, а он, будто мамочка, вокруг меня кружит, расспрашивает, как я, что случилось. — Я в порядке. Пошли домой. Идём, как два гомика: я с опущенной головой, а он обнял меня, прижимает к себе, ни на кого внимания не обращает. А если бы всего этого не произошло, то завтра, возможно, я пополнил бы «голубые ряды». Какой же я дурак, повёлся на сладкие поцелуи и красивые слова, которые гроша ломаного не стоят. Как же всё внутри болит — тянет и ноет, сжимает в комок и не даёт дышать… Теперь уже точно — к чёрту всё это. Забыть как страшный сон, вырвать и утопить в памяти. — Лёш, давай напьёмся? Очень хочется. Видимо, взглянув в мои молящие, усталые глаза, Лёшка всё понял. Развернул меня к ближайшему магазину, купил две бутылки вина (с его крупной фигурой никто и не подумал заподозрить его в несовершеннолетии), и мы снова направились в парк. Первая бутылка ушла как по маслу. Я уже начал было жаловаться на жизнь, но предательские слёзы тихим потоком скатились по щекам, не дав мне закончить свою пессимистичную балладу. — Мы найдём тебе хорошую девушку. — Не хочу я девушку. — Значит, найдём парня. — И парня не хочу. — А кого ты хочешь? Я лежал на скамейке, с головой на коленях у Лёшки. А кого я хочу? Если мне не нужна ни девушка, ни парень, тогда кто? Ответ, который вдруг всплыл, неприятно кольнул. Я хотел этого подлеца, который только что на моих глазах обнимался с рыжей, этого гада, который совратил меня, влюбил в себя и в конце так подло поступил. Тело сжалось, будто пытаясь вытеснить эту обиду и боль. Как же я рад, что всё раскрылось до того, как... Или не рад? Страшно даже признаться самому себе — после всего, что случилось, я всё равно хочу его. Нет, не может быть. Такой не нужен, не должен быть нужен. Но правда горькой занозой сидела в груди. — У нас ещё осталось? Лёха поднял бутылку, побултыхал её, проверяя. — Давай. За любовь! — выдавил я и сглотнул, чувствуя, как боль медленно смазывается теплом алкоголя. Мы выпили молча, и я снова задохнулся от этой, казалось, невыносимой смеси злости и тоски. Хотелось кричать, крушить, выбросить все чувства к нему, как мусор, — но только слова комом застряли в горле. И тут Лёха сказал тихо, так, будто вытягивал меня обратно к жизни: — Он тебя не достоин, понимаешь? Всё это… просто испытание. Ты справишься, и потом встретишь того, кто будет ценить каждую секунду рядом с тобой. Только дыши. Переживи это. От его слов что-то внутри смягчилось, и как будто эта удушающая пустота немного отступила. * — Кирюша. Сынок. Как же болит голова. Мамина тихая, казалось бы, ласковая интонация с каждым словом словно бьёт по вискам тяжёлыми ударами. — Что мне сказать? Что ты спишь или болен? — Кому, мама? Кто там? — пробормотал я из-под одеяла, пытаясь спрятаться от её голоса и света. — Твой репетитор, учитель музыки. Никита пришёл. — Отправь его куда подальше, — с трудом проговорил я, натягивая одеяло выше и пряча голову под подушкой. Сейчас только его мне и не хватало. Как я перед этим дополз до дверей своей квартиры, ещё и одетый кое-как, — это было целое представление. Спасибо Лёшке: под локоть поддерживал, чтоб не рухнул на месте, хотя сам бывал крепко пьян. Но ждать, пока мама откроет дверь, он не стал. Подпер дверь моим плечом, позвонил в звонок и смылся, едва услышал мамины шаги за дверью. Лежу, словно покойник, зарывшись в одеяло и подушку, как в последний бастион. Меня здесь нет, я растворился в тумане перегара и стыда. Голову ломит, во рту привкус вчерашней боли, а за спиной — тяжесть его присутствия. Мама, ну почему ты его впустила? Теперь точно от позора не сбежать. Он садится рядом, кровать чуть скрипит. Тяжёлая рука ложится на плечо, мягко, почти бережно, словно знает, что я на грани. Я молчу, словно могу замаскироваться, стать невидимым, просто если перестану дышать. Он осторожно поднимает край одеяла, но натыкается на подушку — последнюю преграду, моё укрытие. Но он не отступает. Дышит рядом с ухом, тёплым, близким дыханием, и я внутренне сжимаюсь, боясь шелохнуться, будто от этого зависит, выдержит ли моя хрупкая оборона. — Лисёнок прости, я люблю тебя. Слова попадают точно в цель, пронзают насквозь, и туман вчерашнего отступает, оставляя меня голым перед его признанием. — Давай я попытаюсь тебе всё объяснить. Да, я виноват. Это была самая большая ошибка в моей жизни. Найти работу таким путём был не лучший вариант. Другого способа не было и я решил попробовать, но не думал, что эта девушка… Между нами ничего не было, только то, что ты видел. Прошу, прости. Прости, пожалуйста Только это, значит? Только то, что я видел? Слова бьются, как заточенные иглы, разрывая остатки терпения. Я рывком сажусь на кровати, и — бац! — голова с грохотом встречает его нос. Оба хватаемся за ушибленные места, а потом… всё, больше не могу молчать. Слова сами срываются, злые, полные обиды и злости. — Прости? Прости за что? За то, что я видел ? А за то, чего не видел? За всё это? За то, что ты врал мне в лицо? — говорю, а сам даже не слышу толком, что он отвечает. - Просишь простить? А зачем? Зачем? Мне? Всё? Это? Я просто смотрю на него, глаза в глаза. Мои горят яростью и болью, его — полны растерянности и какой-то... жалости? Голос не выдерживает, последние слова срываются на крик. Я даже не знал, что способен орать вот так. — Ты хоть представляешь, сколько я уже ночей проревел из-за тебя? Ты хоть понимаешь, что, встретив тебя, я почувствовал что-то... что-то, что ещё ни разу в жизни не испытывал?! Ты понимаешь, что я раньше не смотрел ни на кого так, как на тебя? Что может быть вообще на парней бы не смотрел... А теперь просто прости? Чтоб однажды снова наступил этот день? Ты знаешь, что мне впервые после знакомства с тобой захотелось умереть?! Так на кой мне тебя прощать?! Чтоб однажды это случилось?! Словно последняя сила держала меня, не давая разрыдаться или сломаться, но я сжал одеяло так, что побелели костяшки. Тело дрожит, губы дрожат, и всё же последнее слово должно быть за мной, пока не стёрли мои остатки гордости. — Уходи! Мама стояла в дверях, прижав руки ко рту, не в силах сказать ни слова. Её глаза бегали от меня к Никите, который тем временем переместился на пол и опустился на колени, глядя на меня. Мы сидели напротив друг друга, словно на перекрёстке, и оба, ни отводя взгляда, молчали. И только слёзы — немые, как приговор. — Мама, скажи ему уйти, — наконец произнёс я, чувствуя, как голос предательски дрожит. С этими словами я отвернулся, рухнул на кровать и натянул одеяло на голову. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в этом тяжелом воздухе, где всё — запах его одеколона, его шёпот, даже взгляд матери — казалось, давило мне на грудь. Я слышал, как мама осторожно подошла ближе, но не ко мне — к нему. Словно вслушиваясь в тишину, она всё же прошептала с отчаянием: — Никита, уходи. Пожалуйста. Раздался звук шагов, едва уловимый, медленный. Дверь тихо закрылась. И снова воцарилась тишина — такая густая, что, казалось, её можно было ощутить кожей. Я не знал, сколько времени пролежал так, укрывшись одеялом, прижавшись лбом к стене. Как в кошмаре, повторялись моменты: его слова, его слёзы, лицо мамы... Внутри всё смешалось: гнев, обида, боль, но поверх всего навалилась усталость, опустошение. Мамины пальцы осторожно коснулись моего плеча. — Кирюша… Ты здесь? Я молчал, но она всё равно продолжала: — Я… не знаю, как тебе помочь. Но я рядом, слышишь? Её тихий голос, прерывающийся от волнения, пробивался через слои этой вязкой пустоты, и я, не выдержав, всхлипнул, впервые за весь этот разговор. Её рука нежно гладила меня по плечу, словно успокаивая. Словно говоря мне, что, несмотря на всё, жизнь продолжится. Спустя несколько минут я уже не пытался прятать слёзы. Я поднялся и, наткнувшись на мамины полные понимания и тепла глаза, вдруг почувствовал, как напряжение медленно отступает, оставляя лишь тихую боль.

***

Я стоял посреди кафе, словно пригвожденный к месту, под тяжестью взгляда, которым на меня смотрели огромные синие глаза. Они пылали такой ненавистью, что казалось, вот-вот — и я вспыхну, как сухая спичка, сгорю до тла. Парень, что смачно врезал мне кулаком в челюсть, услышав, что претензий у меня нет, кинул последний, холодный взгляд, затем развернулся и увел Кирилла прочь. Мне хотелось кинуться за ними, остановить и попытаться что-то объяснить. Но что? То, что произошло, было таким, что и самому не под силу понять, не то что объяснить. Всё, что мне оставалось, идти к Кириллу домой и вымаливать прощение. С самого утра я думал взять телефон Лисенка штурмом и попытаться дозвониться, но Люсинда, набрав разок со своего, сухо сообщила: "Отключен". Дальше мы начали думать в две головы и пришли к выводу, что раньше обеда к нему лучше не соваться — все равно будет спать. И правда, когда я пришёл под видом репетитора, несколько раз мама Кирюхи заходила в его комнату и выходила, качая головой и разводя руками. Она предлагала мне самому попробовать его разбудить, но я отказался, неизвестно ещё какая реакция могла возникнуть в таком состоянии. Реальность оказалась хуже ожиданий. Когда я вошёл, меня окутал запах перегара и какой-то острый аромат — смесь опасности и бессонных ночей. Я попробовал позвать Кирилла, но в ответ — лишь тишина. Пришлось сесть на край его кровати и осторожно разобрать баррикады из одеял и подушек, но он, словно назло, не подавал ни единого признака жизни. — Я люблю тебя, — произнёс я, не зная, что ещё сказать, чтобы достучаться до него. Тишина и глухое безразличие были его ответом. Я остался сидеть рядом, запутанный в своих собственных чувствах, которые сплелись в комок отчаяния. Слова рвались наружу, пусть и было стыдно за них. Я признался ему в своих мыслях и поступках, за которые и сам себя не прощал, но все равно почему-то продолжал. Я снова начал говорить, пытался объяснить, запутываясь в собственных словах, как в сети. Осознавал, что всё это неправильно, что не должен был вообще здесь находиться, но почему-то не мог остановиться. Молил о прощении, о малейшем ответе. И вдруг его прорвало. Он резко приподнялся, и, не удержавшись, врезался лбом в мой нос — от боли я чуть не вскрикнул. Мы оба поморщились, осознавая, что теперь ему стало больно и физически. А потом он сказал — безо всякой жалости к себе или ко мне, что знакомство со мной принесло ему только горечь и слёзы, что после всего этого ему хотелось исчезнуть. Я онемел, парализованный его словами, чувствуя, как меня самого затягивает в бездну. Хотелось просто провалиться, исчезнуть, раствориться, как будто моего присутствия здесь никогда и не было. Когда я повернулся к двери, его мать смотрела на нас с выражением, от которого хотелось сгореть на месте. Будто на неё опустилась тень разочарования и презрения. Уходя, я ощущал себя так, словно шагал по раскалённым углям или стоял среди эскимосов на пылающей сковороде. И понимал, что порога этого дома мне больше не переступить.

***

Сплю по пятнадцать часов в сутки, поднимаясь только, чтобы дойти до ванной или выпить воды. Это продолжается уже третий, кажется, день. Сегодня мама не пошла на работу — весь день просидела у моей кровати, пытаясь хоть что-то вытянуть из меня. Но я молчал, отвечая ей редкими взглядами, полными усталости. Всё, что она смогла понять, — мы были вместе и теперь поссорились. О причине я ни слова, а она не решается спросить, будто боится услышать то, что ей уже приходит в голову. Угрожая вызвать скорую, если я не поем, она заставила меня съесть суп. Потом спросила, где мой телефон. Нашла его, разряженный и валяющийся под кроватью, забрала с собой, не дав мне шанса возразить. Вечером у меня появился гость. Лёшка. — Прости, что раньше не зашёл, — начал он, понизив голос, как будто боялся, что мама подслушает. — Думал, она меня прибьёт за ту последнюю пьянку. Я сидел на кровати, поджав ноги, бледный и, наверняка, похожий на зомби. Внутри всё будто застыло, не хотелось ни говорить, ни думать. — Кир, — Лёшка сел напротив и посмотрел серьёзно. — Что будем делать? Ты ж понимаешь, так нельзя. Мать извелась вся, спрашивала, нет ли у меня знакомого психиатра. Она что, всё знает? — Думаю, догадалась, — прошептал я, опустив глаза. — Она всё слышала. Лёшка вздохнул и попытался улыбнуться, хоть и не очень удачно. — Ну, раз не убила, значит, ещё не всё потеряно. Будем надеяться, пронесёт. Только ты, того… закругляйся с этой забастовкой. Я посмотрел на друга, и в голове мелькнула сумасшедшая идея. — Лёш, а какой сегодня день? — Среда. — А куда можно податься вечером в среду? Чтобы народу побольше: девчонки, мальчишки? Лёшка задумался на мгновение, потом его глаза загорелись. — О, МЦР! Молодёжный центр развлечений, его недавно открыли. Там, говорят, всё есть: бильярд, караоке, кинозал, бары — полный набор для веселья. — И если ещё не поздно, успеем туда попасть? — Даже если не успеем, что-нибудь найдём. Давай, собирайся, а я пойду на кухню и сделаю пару звонков. Пробирающий до костей контрастный душ вернул меня к жизни. В шкафу нашлись чёрные джинсы с прорезями, которые мама до сих пор не одобряет, и чёрная футболка. Добавил кеды — прикид готов. С макияжем можно не заморачиваться, тёмные круги под глазами сыграют свою роль. В МЦР мы так и не попали. Зато пошли в диско-бар, где вино рекой, музыка гремит так, что никакие беруши не помогут, девочки сами падают на вновь прибывших, а свеженькие мальчики, вроде меня, имели все шансы стать королём вечера. Лёха несколько раз пытался меня отговорить от этого заведения, уверяя, что это не мой формат. Но в тот момент мне было всё равно. Хотелось сорваться, забыться, упасть в поток без границ. Пара коктейлей — и вот я уже на танцполе, погружаюсь в ритм, оставляя за спиной реальность. Забываю обо всем, растворяюсь в темпе, не замечая ни времени, ни пространства. Несколько треков, может, меньше. А потом резко, будто кто-то выключил свет, я оседаю на пол. Закрываю лицо руками, и в голову снова лезет этот образ: парень, целующийся с рыжей девицей. Меня словно пощёчиной накрывает боль. Тупая, острая, всё сразу — рвёт изнутри, горлом, в груди. Снова. Опять. Непреодолимо. Подхваченный сильными руками Лёшки, выхожу на улицу, вдыхаю свежий воздух, голова проясняется. — Только не домой! — умоляю друга. — Кир, это ты на пожарника сдавал последние дни, а я, простой смертный, элементарно хочу спать. Три утра на улице. Не хочешь домой, давай ко мне. Я буду спать, а ты в компе позависаешь. — Идёт, — соглашаюсь с пьяной улыбкой. В конце концов, у Лёхи-то интернет как надо, да и игрушки лицензированные, не то что у меня — по старым версиям скаченные, которые лагают. Лёха, едва коснувшись подушки, моментально уснул, а я, наконец, занял его кресло, вооружился мышкой и погрузился в игру. Сражался с чудовищами, держа в руках лучшее оружие, облачённый в самые мощные доспехи. Игра отлично вытягивала из реальности, вытаскивала из меня все тревожные мысли, очищала голову, хоть ненадолго. Но всё хорошее однажды кончается. Рано утром, когда уже начинало светать, в комнату заглянула Лёшкина мама. Увидела меня за компьютером и, чуть приподняв бровь, спросила, когда я пришёл. Потом, привычно тепло улыбнувшись, кивнула на кухню: завтрак, мол, на столе, берите. Пожелала нам обоим хорошего дня и ушла. Лёшин отец, наверное, давно уже был на работе. Изнуренный и обессиленный, сбросил джинсы и футболку, чувствуя, как усталость накрывает с головой. Ночью ещё казалось, что бодрость не покинет, но к утру каждый шаг давался с трудом. Не раздумывая, нырнул под одеяло рядом с Лёхой, который мирно дышал во сне, раскинувшись на всю кровать. Одеяло было тёплым, пахло чем-то привычным и успокаивающим. Я притих, стараясь не разбудить его, и уже почти провалился в сон, как он вдруг дёрнулся, приоткрыл глаза и буркнул, не то сквозь сон, не то в полусознании: — Кир... ты чего? — Спи, — отозвался я, закрывая глаза. — Просто холодно. Однако сон не шёл. Утро разливалось за окном, комната наполнялась мягким светом. Лёха всё так же тихо спал, и мне было так привычно находиться здесь, в его доме, где все вокруг — звуки, запахи — казались такими родными, что невольно ещё больше щемило в груди. В голову снова начали пробираться мысли о вчерашнем вечере, о рыжей девчонке, о том, что по-хорошему, надо бы всё забыть. Но оно всплывало само, упрямо не отпускало. Случайно задел ногой друга и он зашевелился, зажмурился и натянул одеяло на голову. — Кир... Какого ты не спишь? Который час? — пробормотал он, выглядывая из-под одеяла. Он сонно кивнул, перевернулся на бок и, кажется, снова провалился в сон. Я последовал следом. Мир плавно растворялся в пьянящей смеси солнца и воды. Ослепительный свет падал на гладь голубого бассейна, оттеняя прозрачные капли, стекающие по телам девушек, что скользили вокруг меня с грацией русалок. Они улыбались, предлагали напитки в высоких бокалах, украшенных яркими зонтиками, которые казались смешными и одновременно волшебными в этом идеальном летнем сне. Каждая из них дарила мне взгляд, ласковое прикосновение, и я отвечал: наигранно нежно проводил рукой по плечу, касался бедра. Здесь я был в центре их внимания — царем в раю, наделённым всеми удовольствиями, какие только можно представить. Приятное тепло напитков разливалось по телу, воздух дрожал от солнечного жара, и небо казалось необъятным — таким чистым и синим, будто оно отражало моё спокойствие. Вдруг почувствовал, как сильные руки скользнули по моим плечам, огибая их и ложась на грудь. Прикосновение было уверенным и одновременно нежным, вкрадчивым. Я откинулся назад, чувствуя чужое горячее дыхание на шее. Ощущение безопасности и комфорта окутывало меня, я закрыл глаза, позволив себе раствориться в моменте, ощущая, как каждый мускул расслабляется. А затем… на губах почувствовал сладковатый вкус алкоголя. Плавно, не спеша, поцелуй углублялся, принося с собой новый прилив тепла и умиротворения. Я слегка приоткрыл рот, впуская этот напиток, но неожиданно язык чужой, живой, жадно и властно вторгся в мои ощущения, заставляя сердце учащенно биться. Но не только это. На фоне нежных и неживых касаний девушек это прикосновение было настоящим, грубым — лёгкая, колючая щетина нестерпимо приятно царапала кожу. Это было… Никита. Передо мной, как мечта наяву, стоял он — мокрый, загорелый, словно герой какого-то пляжного романа. Нагота подчеркивала силу его тела, и в глазах играли озорные искорки, вызывая во мне ответную улыбку. Он не сводил взгляда, медленно скользя рукой вниз по моей спине, обнимая крепче. Его губы, тёплые и настойчивые, снова накрыли мои, а рука обожгла бедро, будто накатывая волны желания, перекрывая солнечный жар. — Как тебе такой напиток? — прошептал он, и в голосе звучала неприкрытая насмешка. — Никита… — только и выдохнул я, не отводя глаз, и почувствовал, как его руки крепче обнимают меня, ещё глубже притягивая к себе. Внезапное прозрение нисходит на меня и, вывернувшись из таких нужных мне объятий, со всей силы бью своему наваждению в лицо. — Кирюха. Ты чего? Сонный и сердитый Лёшка смотрит на меня сверху вниз, потирая скулу, явно недовольный произошедшим. — Лёха? Что случилось? — морщусь, всё ещё не понимая, где я и что вообще происходит. — Прикалываешься? Ты чё дерёшься? Я бы ещё спал! — он фыркает раздражённо и кивает в сторону стола. — Кстати, твой телефон мигает, может, ответишь? С трудом заставляю себя приподняться, оглядываюсь. Часы показывают, что проспал всего каких-то три часа, но голова тяжёлая, гудит, будто после затянувшейся пьянки. Сон, в который я погрузился, только что утёк в небытие, оставив после себя странное напряжение, будто он был чересчур реален. — Извини, Лёх… — пробормотал я, потирая лицо. — Чёрт, мне, похоже, привиделась какая-то муть... Я машинально проверил телефон ещё раз, проверяя, дошло ли сообщение до мамы. "Всё нормально, ночевал у Лёшки," — коротко и по делу, хотя это вряд ли избавит меня от длинного разговора позже. Пошёл в ванную, быстро умылся и, зайдя на кухню, налил себе стакан холодной воды. Проглотив её одним глотком, уставился в окно. На улице только начинался новый день, но мне он казался тусклым и безрадостным, с невыносимым горьким осадком от вчерашних событий. Когда это чувство пройдёт? Неужели так и останется со мной? Лёшка вошёл на кухню, потягиваясь и приглаживая волосы, такой же сонный и в одних плавках. Он зевнул, пошарил по кухонным полкам и бодро объявил: — Давай по кофейку? — С этими словами он поставил чайник, выложил на стол сыр и колбасу, порезал батон. Я молча подключился, помог нарезать бутерброды и засыпать кофе в чашки. На мгновение повисла тишина, прерываемая только закипающим чайником. Потом Лёшка осторожно произнёс, будто подбирая слова: — Ты не хочешь поговорить с Никитой? У него есть, что тебе сказать. Я вздохнул, отводя взгляд. Опять это. Всё возвращается к Никите. — Вот только не начинай, Лёх. Он уже всё сказал. А перед этим всё сделал, — проговорил я, в голосе непроизвольно прозвучала злость. — Но может, ты его не понял? — Лёшка убрал чайник, налив кипяток в чашки. — В каком состоянии ты тогда был? Да ты его и не слушал вовсе. — Ты с ним разговаривал? — бросил я, пристально посмотрев на него. — Ты на его стороне? Он покачал головой, взял свою чашку и сел напротив. Занесённый для укуса бутерброд так и замер в воздухе. — Ты ему звонил? — спросил я, с трудом глотая обиду. — Звонил. Он хочет поговорить с тобой, но не сейчас. Когда ты наконец успокоишься и сможешь его выслушать, — Лёха откинулся на спинку стула, изучающе глядя на меня. — Ты чей друг, в конце концов? Если ты и дальше будешь так меня выводить, я просто уйду. — Я твой друг, — он прищурился. — Именно поэтому и хочу, чтобы ты не делал глупостей и не бросался в крайности. Послушай, со стороны это всё выглядит… жалко, понимаешь? И если ты не прекратишь эту ерунду, всё может закончиться плохо. Я сглотнул, пытаясь не выдать обиду. Лёха прав, но признать это — словно признать поражение. — Мне уже всё безразлично, как прошлогодний снег. - как можно беспечнее добавил я, - Кстати, ты обещал познакомить меня с кем-нибудь. Девушкой. Или парнем. Это, как ты говоришь, лучшее лекарство, да? Лёха нахмурился, сложил руки на груди. — Даже не подумаю. Пока ты не поговоришь с Никитой, можешь не рассчитывать, что я буду тебе помогать. И вообще, можешь мне даже не звонить. С этими словами он допил кофе, резко поднялся и вышел в комнату. На кухню залетели мои джинсы и футболка, напоминая о том, что «лучший друг» только что вынес приговор. Вот она, настоящая дружба — пинком под зад, без предупреждения.