m y . t e a c h e r

— 11 —

Норвегия, Осло. 16-е октября.

— Эва, всё хорошо? — интересуется Нура из гостиной. — Кто это? — спрашивает отец, смотря мне через плечо. — Подруги, — коротко отвечаю я, секундно встретившись взглядом с серыми глазами сводного брата. — Можно зайти? — папа делает шаг в сторону дома, и я напрягаюсь. — Не думаю, что это хорошая идея, — я опережаю его, выходя на улицу, при этом тихо прикрыв за собой дверь. Коврик у двери оказывается влажным и холодным, но я продолжаю упорно стоять на одном месте с босыми ногами. — Давай поговорим здесь? Конечно, со стороны это показалось бы грубым абсолютно любому человеку. Но знают ли эти «любые», что мой отец лишь делает видимость родительской заботы? Я прекрасно помнила все недосказанности, все обиды, все слова; все те дни, когда я ждала его, а потом плакала в подушку, снова и снова прокручивая в голове слова Катона, что я больше не нужна отцу и что мне больше нет места в жизни любимого родителя. — Папа, да она не в себе. Посмотри на неё. Поехали лучше обратно, — тот самый Катон переступает с ноги на ногу, желая поскорее уйти от моего дома. — Нет, нет, подожди, — отец хмурится, указывая на мои голые ноги. — Эва, что это ещё такое? Ты не пускаешь меня в дом? Я же твой отец! — Поговорим здесь, — повторяю я, обхватывая себя руками. — Ты меня стесняешься? — поражается родитель, после чего Катон фыркает позади него. — Да это ты должен стесняться её, отец, а не наоборот, — серые глаза цинично прошлись по моей одежде, и я не выдерживаю. — Прости, что не хожу по дому в шмотках, которые стоят ровно столько же, что и поддержанная машина! — ощущение неприятного холода пропадает, накрывая мою голову каким-то необъяснимым жаром. Катон изгибает тёмную бровь: — От тебя этого и не ждут. — Уходи, — я указываю пальцем на припаркованную «Maserati», которая, очевидно, принадлежала не нашим соседям (они по головно работали в сфере открыток, так что вряд ли этот бизнес приносил им настолько хорошие деньги). — Пф, здорово! , тогда я пошёл, а то здесь воняет, — бросает тот, в последний раз оглядев дом тяжёлым, осуждающим взглядом. — Врёшь, ничем здесь не воняет, — мне следовало бы промолчать и не вести себя, словно ребёнок, но я просто не могла промолчать: мне помешала гордость и давняя обида. Я вновь почувствовала себя двенадцатилетней Эвой, а не ученицей последнего курса Хартвиг Ниссен. Катон сделал вид, что громко вдыхает какой-то запах, подгоняя это «что-то» жестом руки, как это делают в ресторанах при пробах еды или же при выполнении химических реакций. — Пахнет бедностью, но… — серые глаза наполнились насмешкой. — Но ты уже, наверное, привыкла. — Катон! — теперь не выдерживает отец, который, во время всей этой перепалки, будто бы испарился, становясь бессловесным духом. — Живо иди в машину! Сероглазый всегда слушался нашего отца, поэтому уже ровно через секунду он безоговорочно направлялся к своему «Maserati». — И ты ещё надеешься на какую-то родственную связь? — я делаю маленький шаг назад к дому: к подругам, к спокойствию. — Катон чужой мне человек. — Нет, он просто всегда был тяжёлым человеком, но с возрастом вы точно поладите, — заверил папа, оглядываясь на своего уходящего сына. — Знаешь ли, когда-то у меня была одна двоюродная сестра, земля ей пухом, и мы жуть как не ладили, но когда нам двоим стало по двадцать… Дорогая, ты меня хоть слушаешь? — Зачем вы приехали? — Эва, — родитель выдыхает, вновь сосредотачиваясь лишь на мне, а не на историях из прошлого и какой же у него избалованный сын. — Через два дня я, Гвендолин и Катон улетаем в Цюрих, в Швейцарию. Ты недавно говорила, что я тебя никуда с собой не беру, так что я решил позвать тебя с нами. Я напрягаюсь. Он решил так сделать только после моих слов?.. На самом-то деле я никогда не горела желанием ехать, лететь или идти хоть куда-то с его новой семейкой. — Конечно, это очень здорово, и я никогда не была в Цюрихе, но я не хочу лететь в другую страну с людьми, которые меня либо ненавидят, либо делают вид, что не ненавидят, — одной рукой я открываю дверь, готовясь уйти. — Почему ты так говоришь? Я не ненавижу тебя… — возмутился отец. — Это лишь слова, но, к счастью, поступки уже говорят сами за себя, — я захожу внутрь тёплого дома. — Удачно отдохнуть. — Прости меня… — папа берёт меня за вторую руку, и я дёргаюсь от неожиданности. — Прости, если чем-то обидел тебя. — Да целой жизни не хватит, чтобы извиниться, — я вырываю руку, игнорируя слёзы. — Ты изменил маме перед самой беременностью. Ты ушёл к другой женщине, к другому ребёнку… Ты причинил столько боли моей маме. Она плакала, не могла найти работу, не знала с кем меня оставить, когда ходила на различные собеседования. Твой сын… Катон открыто презирает меня, что ты и сам прекрасно знаешь. Ты появляешься в моей жизни, как Санта Клаус: редко и с подарками, о которых мечтает каждый ребёнок. Иногда мне даже кажется, что, то время, когда ты был рядом со мной и мамой — это был лишь сон, ну, или лишь бред маленькой девочки. Разницы уже нет. «Прости меня»… Это смешно! Слишком поздно что-либо менять. Папа молчит, и я понимаю, что чертовски права в каждом слове. Затем отец как-то вяло достаёт что-то из внутреннего кармана пиджака, и я вижу маленькую плоскую коробочку с белым бантом; он протягивает это мне, и я неосознанно принимаю этот «дар». — Подарок, — это не был вопрос, но отец почему-то кивнул. — Удачно долететь до Цюриха, — шепчу я, закрывая перед ним дверь. Захожу обратно в гостиную, и застаю у окон Нуру и Вильде. — Мы всё видели… — грустно говорит первая. — И слышали, — добавляет вторая, подходя ко мне. — А что в коробочке? — Я не знаю, — отвечаю я, протягивая подарок отца Вильде. — Пожалуйста, можно открыть? — спрашивает та, и я киваю, усаживаясь на диван. Вильде начинает рвать обёртку и белый бантик, пока не открывает ключевую коробочку: — Это золотое кольцо от «Cartier», Эва! С ума сойти! — воскликнула та, и я обернулась к подругам. — Восемнадцать карат, — говорит Нура, смотря на какую-то бумажку под кольцом. — Как ты это поняла? — Вильде посмотрела на Сатре. — Да вот же бумажка… — Можете оставить это себе, — сказала я, после чего последовала незамедлительная реакция. — Будем носит по очереди! Да? — заключила Нура с лёгкой улыбкой. — Точно, — Вильде улыбалась во все зубы, чувствуя себя настолько счастливой, что уже и я почувствовала себя в роли Санта Клауса.

***

Норвегия, Осло. 17-е октября.

      Четвёртый урок — испанский язык. Я никогда особо не любила этот предмет, но учительница Эмма Ларз подавала большие надежды на то, чтобы большинство моего класса превратили этот, когда-то устрашающий урок, в обычную отсидку. Коротко стриженная девушка сегодня поставила стулья в почти ровный круг, и все неловко садились в него. — Hola ve al circulo! — говорила новая учительница с доброжелательной улыбкой, что означало «здравствуй, проходи в круг». Вильде неразборчиво ответила что-то на испанском, и я, Нура и Линн сели на свободные места. Я посмотрела на Вильяма у которого был уже настолько чёрный фингал, что даже я чуть-чуть посочувствовала ему… Но какое же всё-таки было удовлетворение, что этот Вильям Магнуссон больше никого не мучал, ни над кем не издевался и даже в лишний раз ни на кого не смотрел. Просто сказка, ведь даже его свита, в лице Сары и Джозефа, не могла его разговорить! — Привет, Эва. Больше не опаздываешь на уроки и не сталкиваешься ни с кем в коридоре? — на обычном языке ко мне обратилась молодая улыбчивая учительница. — Эм-м, здравствуйте, — я не была дружелюбным человеком, но улыбка появилась на моих губах сама собой. — Нет, не сталкиваюсь и не опаздываю, — я заправляю выбившуюся прядь волос себе за ухо. — Молодец! Так держать. Как учитель, в тот раз, когда мы впервые встретились, я должна было доложить на тебя администрации за твоё опоздание, но я этого не сделала. У тебя добрые глаза и я решила не подставлять тебя! — Эмма Ларз с улыбкой посмотрела на моих подруг. — Спасибо, миссис Ларз… — А, и ещё, Эва. Прошлый учитель испанского языка рассказал мне про каждого ученика… Ну, знаете, что-то наподобие рекомендации? — Нура, Вильде и я дружно закивали. — Так вот, он сказал что ты очень-очень-очень плоха… — учительница сделала брови домиком, и я покрылась румянцем. Мне что, стыдно?! Да что это со мной такое?! — Но ничего, я научу тебя и остальных говорить на испанском. Мы все подружимся. Aqui todos somos amigos! — Si, — ответила я, удобнее располагаясь на стуле. Учительница улыбнулась мне в последний раз, а затем подошла к своему столу, где на удивление оказался мистер Шистад — наш учитель литературы. Они стали переговариваться, а затем молодой учитель взял ещё один стул и сел в круг, здороваясь с каждым, кто здоровался с ним. — Зачем он сел сюда? — спросила Вильде у меня, будто я могла знать. Пожимаю плечами, а затем ловлю взгляд зелёных глаз, которые прошлись по всем присутствующим в кругу, останавливаясь на подавленном Вильяме Магнуссоне: мистер Шистад потирает руки, а затем почти незаметно вскидывает подбородок Звенит звонок, и вот, в своеобразном кругу, не осталось уже ни одного пустующего места. Миссис Ларз вышла ровно в центр, держа в руках ярко-зелёное яблоко. — Всем привет. Возможно, вы ещё не запомнили моё имя, но я напомню. Меня зовут Эмма Ларз, и я решила узнать вас получше в форме игры: я кидаю вам яблоко, задавая абсолютно любой вопрос, на который вы обязаны ответить. Кстати, задавать вопросы буду не только я, но и тот, у кого окажется яблоко, — учительница испанского языка подняла в воздух яблоко, будто это было что-то стоящее, и наш зеленоглазый учитель литературы вдруг мило улыбнулся. — К нам присоединился мистер Шистад, так как у него сейчас нет никакого урока, так что, надеюсь, что вы не будете против, — она посмотрела на красавчика-учителя точно также, как и на всех, а затем кинула ему яблоко. — Тогда, вы и будете первым: ваш любимый цвет? Мистер Шистад ловко поймал яблоко, играя своими крепкими мускулами рук: — Белый, — затем он кидает яблоко Юнасу Ноа Васкесу, который хотел незаметно достать телефон из рюкзака, но яблоко угодило ему прямо в живот, поэтому тот сразу же прекратил свои попытки просидеть урок, ничего не делая. — Твой любимый фильм, Васкес? Кудрявый приподнял яблоко: — «Гладиатор», — ответил Юнас, чуть подумав, а затем передал эстафету Исаку Вальтерсану, который, казалось, так и ждал, чтобы яблоко прилетело именно ему. — Ну-у… Твоя любимая песня? Исак ответил моментально, будто только и жил всё это время ради этого момента: — Легко! I'm yours — Jason Mraz! — он улыбнулся не совсем ровной улыбкой, а потом кинул яблоко Нуре. — Любимый предмет в Хартвиг Ниссен? — Биология, — Нура тоже ответила почти не задумываясь, а затем спокойно передала яблоко мне в руки. — М-мм, концерт «Twenty One Pilots» или «Imagine dragons»?.. — Сложно… Пусть будет «Imagine dragons», — пожимаю плечами, потому что я хотела бы побывать и там, и там одинаково сильно. Сжимаю яблоко, а затем кидаю яблоко в Магнуса Фоссбакена. — Нравится «Грозовой перевал»? — после этого вопроса я смотрю на мистера Шистада, который уж слишком частенько глазел на Эмму Ларз. Магнус смеётся, и его смех подхватывается ещё несколькими ребятами: — Никому не в обиду, но нет, — Фоссбакен, извиняясь, кивает нашему зеленоглазому учителю, и непосредственно, даёт яблоко миссис Ларз. Я же неотрывно смотрю на мистера Шистада, потому что тот улыбался настолько искренне и без злобы, что хотелось расплавиться прямо на этом стуле от умиления. Прекрасно, когда учителя понимают шутки. Раньше в Хартвиг Ниссен это была большая редкость. — Миссис, а у вас есть молодой человек? — спрашивает Фоссбакен, и все, включая молодого учителя литературы, посмотрели на коротко стриженную с нескрываемым интересом. — Это очень хороший вопрос, — девушка улыбнулась ослепляющей улыбкой, доставая из какого-то потайного глубокого кармана радужный флаг. Улыбка мистера Шистада вмиг потухла. Я и Нура переглянулись. — Это же флаг ЛГБТ… — прошептал кто-то неподалёку. — Да, верно. Это флаг ЛГБТ, — поддержала наша учительница. — Я за открытые отношения, и я решила ни перед кем не скрывать свою ориентацию, поэтому, в силу толерантности Норвегии, хочу признаться, что у меня женская гомосексуальность, или по-другому, я - лесбиянка. Нечего стыдиться, поэтому, если хотите, то давайте продолжим эту тему. Если кто-то тоже является членом ЛГБТ сообщества, то вы можете подойти ко мне после урока и получить кое-каки наставления. Смело могу сказать, что я прошла через все трудности: от осознания и до непонимания обществом… Люди бывают злыми, но я в силах вам помочь. Не в силах игнорировать признание Эммы, я лишь облегчённо улыбнулась. Жаль, конечно, нашего мистера Шистада, но пусть лучше уж так, чем видеть Кристофера и Эмму вместе. «Ты снова называешь его просто Кристофером?» — я остерегла саму себя голосом Нуры, а затем прикрыла улыбку ладонью.