m y . t e a c h e r

— 13 —

Норвегия, Осло. 25-е октября.

      Прошла неделя с того момента, как я была на наказании у мистера Шистада. Я прочитала «Леди Макбет Мценского уезда», и даже успела получить четвёрку за это произведение. С зеленоглазым учителем всё оставалось по-прежнему: он иногда смотрел на меня, задавал какие-то небольшие вопросы, но в силу того, что я уже прочитала необходимый материал, то я с лёгкостью отвечала, получая одобрительные кивки. Завтра относительно важный день — день рождения моего отца. К слову, этот день папа всегда отмечал на всю ногу: никогда это ещё не была какая-то тихая посиделка. День рождения отмечалось либо на курорте, либо в загородном особняке в небольшом поселении, которое многие завистливо называют «Золотой рудник». Да, я не особо ладила с отцом, но хотя бы в его день рождения, я была готова весомо потерпеть большинство из его, и его новой семьи, выходок. Однако, я бы гораздо больше обрадовалась, если бы папа решил отметь сорокапятилетний юбилей в Цюрихе, но… но он вернулся в Осло. Mom: Ты уже купила подарок?..

You: Я не знаю что ему дарить. У него ведь всё есть👌

Mom: У твоего отца завтра день рождения, а ты ничего не купила? 😤

You: Получается, что так

Mom: Ладно. Ему важнее твоё внимание. Когда он за тобой приедет?

You: Сегодня вечером

Mom: Тогда удачи тебе и терпения✊ Я выключаю телефон, и оглядываю взглядом столовую. — Кого ищешь? — спрашивает Вильде, заметив мою реакцию. — Никого, — отвечаю я, ненадолго взглянув на проходящего Вильяма: Сара что-то ему рассказывала, а тот без особого интереса делал вид, что слушает её; Джозефа не было видно. — Жалко, что тебя не будет завтра в школе, — добавляет Нура. — Но зато ты хотя бы хорошо проведёшь время. — Если меня не убьёт Катон и его мама… — прошептала я. — Ох, я бы всё отдала, чтобы хотя бы просто посмотреть на «Золотые рудники»… — Вильде сделала мечтательное лицо, и я выдохнула. — Я там тоже буду впервые. — Франко Мун впервые там отмечает своё день рождения? — уточняет Сатре. — Ого! Я бы там вообще жила. — Кажется, второй, но на первом я не была, — теперь мимо нашего стола прошёл мистер Шистад, секундно оглядев Вильде, меня и Нуру. — Здравствуйте, мистер Шистад… — воодушевлённо поздоровалась Линн, сверкая глазами. Учитель кивнул ей, и пошёл дальше к выходу из столовой. — А он немногословен, — Нура накрутила прядь волос на указательный палец, после чего я весело усмехнулась. — Какой же он всё-таки красивый! — не удержалась Вильде, смотря вслед нашему молодому учителю.

<…>

      Я собрала свои вещи на два дня в «Золотых рудниках». Я надела чёрную кофту с высоким горлом, сделала высокий хвост, надела чёрные обтягивающие джинсы, закрыла дом на ключ, и вышла на улицу в ожидании машины отца. На улице было холодно и темно, людей почти не было. Я сидела на крыльце, распределяя ногой гравий в разные стороны, а рукой трогая мамины цветы. Папа задерживался… Но всё-таки приехал на пятнадцать минут позже от обещанного времени. И это снова был чёрный лимузин. Я неумело открыла тяжёлую дверь, и села в белый кожаный салон. Внутри была Гвендолин, новая жена отца: высокая блондинка с силиконовой грудью, с накаченными губами «лепёшками», с хорошим макияжем и нарощенными ногтями с красивым фисташковым лаком. Рядом с ней сидел мой папа, а дальше всех расположился Катон, положив ноги прямо на дорогое сиденье, зависнув в телефоне, при этом даже не бросив на меня и единого взгляда. «Пожалуй, лучше бы я осталась дома, сказав, что заболела», — подумала я в этот момент. События той ссоры у моего дома ещё не стёрлись из головы, поэтому неловкость ещё весьма и весьма ощущалась, ведь мы увиделись впервые с тех пор, как я отказалась лететь в Цюрих. Машина тронулась с места, и я поздоровалась с папой: — Привет. — Привет, привет, дорогая, — отозвался тот, а затем выжидающе посмотрел на свою блондинку-жену. — Привет… Эва, — я посмотрела на говорящую Гвендолин, почти сразу заметив в ботоксном лице недовольство (эта женщина была почти что ровесницей моей мамы, однако лично моя мама никогда не спешила так сохранить свою молодость, прибегая к услугам косметолога). Я сдержанно кивнула этой женщине, которая увела моего отца, а затем снова посмотрела на Катона, который всё ещё и бровью не вёл. — Рада, что увидишься с родственниками? Бабушка Уиллоу приедет, тётя Линда, ваши с Катоном двоюродные братья и сёстры… — папа обвёл нас всех рукой, и я сделала вид участливости в разговоре. — Давно не видела бабушку Уиллоу, — подметила я. — Хорошо, что она приедет. Уиллоу Мун — мама моего папы: прекрасная пожилая женщина с серебряными волосами, с множеством морщин и доброй душой. Она была единственной из родственников папы, с кем я бы действительно хотела поддержать отношения, но в силу того, что она жила в хорошеньком доме в Тронхейме — это было почти что невозможно. Папа и я опустили взгляды, наверное, подумав обо одном и том же. Три года назад умер дедушка Хеймитч от поздно выявленного лейкоза. Я потеряла дедушку, а он отца. Такое случается, но когда умирает любимый человек, то это всегда очень тяжело. Дедушка Хеймитч никогда не был таким богатым, как его сын — он был обычным слесарем, и его жизнь стала налаживаться лишь тогда, когда его сын Франко Мун решил начать свой масштабный бизнес по всей Норвегии. — Я бы хотел поговорить о том дне, когда ты мне всё высказала, — однако, папа начал говорить не о том, о чём я подумала. — Нужно всё разъяснить. И только в этот момент Катон посмотрел на меня, отвлекаясь от телефона. — Я не хочу об этом говорить, — отвожу взгляд в окно, наблюдая, как вид там менялся почти что каждую секунду. — Эва… — Папа, пожалуйста, — прошу я, чувствуя обжигающий взгляд Катона и его стервы-мамы Гвендолин. Возможно, я бы и хотела поговорить о наших с ним отношениях, которые портились последние двенадцать лет, но не при его новой семейке. Через час мы уже подъезжали к «Золотым рудникам». Стали показываться первые поместья, перед которыми стояли большие таблички с фамилиями владельцев. Расстояния от одного поместья до другого было ощутимым — около десяти километров, и все эти десять километров были густыми участками леса. Я поближе подсела к окну, вглядываясь в дома, больше напоминающие уменьшенные дворцы, нежели то, что принято называть домашним очагом. А вот и первая фамилия — «Эллисоны». — Кстати, ведь эти Эллисоны два дня назад построили себе второй бассейн. Милый, ты уже слышал об этом? — противным голосом заговорила Гвендолин. — Нам бы тоже не помешало построить новый. — Посмотрим по обстоятельствам, — проговорил папа. Ещё одна фамилия — «Бердерцы». Их обителью был светлый, комфортабельный дом с большими панорамными окнами. В этот раз все промолчали, словно эти Бердерцы не стоили внимания Гвендолин и моего отца. Закусив нижнюю губу, я стала наблюдать очередную десятикилометровую полоску леса. «Магнуссоны». Огромный дом из тёмного дерева и большим мраморным фонтаном перед громадной входной дверью, которая показывалась из античной арки. Мои глаза округлились. — Магнуссоны? — вслух произнесла я. — А, да… — начал папа. — Эта семья Шона Магнуссона. Они владеют точками алкогольного производства. Кажется, они живут в Осло, а не здесь?.. — Нет, — его перебила новая жена. — В Осло живёт их сын Вильям, но он тоже иногда приезжает в «Золотые рудники» к своим родителям. Шон и Кэтрин живут тут всегда. Им нравится покой, хотя Шон вечно какой-то взбаламученный. Слушать про своего одноклассника и его семью было чем-то новым. Что ж, теперь будет чем поделиться с Нурой и Вильде. Дальше было ещё три фамилии, а затем мы подъехали к трёхэтажному блоковому дому, у которого было множество подцветок, хорошо стриженных кустов и большой бассейн, чья половина находилась в здании, а другая прямо на улице. Объехав табличку «Мун», мы уже подъезжали к гаражу из белого кирпича. — Вытри слюни, — сказал Катон с другого конца лимузина, и его мама разразилась фальшивым смехом. Я посмотрела на папу долгим взглядом, а тот на меня, однако никто так и не попытался встать на мою сторону. Вот, мы в четвером вышли из машины, а водитель пока так и остался сидеть внутри, будто бы это и входило в одну из его обязанностей. Из шикарного дома к нам вышло две прислуги, начиная чуть ли не кланяться моему отцу в ноги. Первой прислугой была женщина лет тридцати, а другая молодая девушка от силы двадцати лет, и увидев Катона, она откровенно пришла в полное восхищение. Пройдя мимо них, я задала вопрос отцу: — А когда приедет бабушка Уиллоу? — Завтра, как и все. Внутри дом был не менее шикарным, и если я, например, стала идти медленнее, вглядываясь в каждую деталь, то Гвендолин и Катон чувствовали себя как дома. Блондинка направилась на второй этаж. Папа зашёл в какую-то комнату, прикрыв за собой дверь. А мой сводный братец лёг на длинном диване в гостинной. Я сняла со спины свой рюкзак, не зная куда и деться, и уж тем более, куда положить свою вещь. Конечно, если бы я спросила у отца что тут можно делать, а что нет, то тот бы сказал: «Чувствуй себя как дома», но это гораздо проще сказать, чем сделать. Сглотнув, я прошла в гостиную следом за Катоном, а затем села на широкое кресло, в котором, вполне, могло бы поместиться двое. — Не ходи за мной, — лениво бросил сводный брат, подкладывая руку под затылок, и устремив на меня свой тяжёлый взгляд. — Мне не хотелось бы спрашивать, но придётся, — я приподнимаю подбородок, чтобы придать себе уверенности. — Но… но ты не знаешь где моя комната? Катон начинает заливисто смеяться, но в отличии от своей матушки, он смеялся искренне и заразно из-за чего даже на моих губах проскочил намёк на улыбку. — Мама говорила, что ты будешь спать со мной в комнате… — моё сердце падает в пятки. — Да не знаю я, где ты будешь спать, убогая! — восклицает он, не сводя с меня своих серых глаз. Я напрягаюсь, но всё-таки решаю не ругаться. Встаю с кресла, желая дойти до отца и обо всём разузнать, но Катон резко встаёт вместе со мной. — Но к папе тоже идти не надо. Запомни, если он заходит в ту комнату и закрывает за собой дверь, то это значит, что он работает и его нельзя беспокоить, — серьёзно сказал брат, выставляя руки вперёд. — Спасибо за консультацию… — я делаю вид, что делаю реверанс, а затем снова усаживаюсь в кресло. — Вам что-нибудь нужно? — резко слышится голос прямо позади меня, и я дёргаюсь от неожиданности. Оборачиваюсь, и вижу ту прислугу лет тридцати: она услужливо смотрела мне прямо в лицо, и, казалось, она была готова выполнить любую мою просьбу. — Нет, можешь идти, — грубо ответил ей Катон, заметив, что я не знала что на это ответить. — Хотя, сделай мне сэндвич, а затем отнеси в мою комнату, — всё-таки добавил он без всяких «спасибо» и «пожалуйста». — Через десять минут будет готово, — прислуга удалилась в сторону огромной кухни. — Мне нужно отдышаться… — Я пойду погуляю… Всё это я и Катон сказали одновременно: голос в голос. Мы переглянулись, склоняя головы. — Иди после меня, — сероглазый хмурится, отходя от дивана в сторону выхода. — Нет. Почему я должна ждать тебя? — я хмурюсь в ответ, идя за Катоном. — Ты что? Боишься остаться здесь одна? — он ухмыляется, и я останавливаюсь, что он сразу же замечает, останавливаясь в ответ. — Ты издеваешься что ли?.. — задаю вопрос, надевая рюкзак обратно на спину. Катон драматично закатывает глаза, будто его всё достало: — Ладно. Пошли вместе, но разойдёмся при ближайшей развилке. — Идёт, — нехотя соглашаюсь я, крепче обхватывая лямку рюкзака. — Эй, эй… — сероглазый покачал указательным пальцем. — Только рюкзачок-то свой сними, а то люди подумают, что на территорию пробрался бомж. — Ты невыносим! — возмутилась я, снимая рюкзак, кладя его рядом с выходом. Затем я иду на улицу совсем без одобрения Катона, зная, что он, наверняка, шествовал где-то за мной. — Ну ты и ускорилась, конечно… — прошептал тот, подбегая ко мне, когда мы, наконец, преодолели дистанцию до таблички «Мун». — А почему бы тебе не пройтись по территории дома? — предлагаю я, даже не смотря на сероглазого. — А почему бы тебе было не остаться в том подвале, который ты называешь своей комнатой? — фыркает он, и мы начинаем идти вдоль длинной полоски леса, которая была, как с одной стороны дороги, так и с другой. — Я не собираюсь ходить вокруг дома, как полный дебил. — Ты и есть дебил, — соглашаюсь я, и тот несильно пихает меня в плечо. — Помолчала бы, — я всё-таки смотрю на Катона, в лице которого было лишь наигранное возмущение. — Быстрее бы уже эта развилка… — Я начинаю молиться об этом, — лепечу я, проведя рукой по своим длинным рыжеватым волосам. Пару домов мы прошли в тишине, хотя я уверена, что у нас в головах крутилось множество мыслей. Не знаю, о чём сейчас думал Катон, но я почему-то углубилась мыслями в отца. Как бы сложилась моя жизнь, если бы он не бросил меня и маму? Или же, чтобы было, если бы я, например, жила в одном доме с папой и ходила бы в одну элитную школу со сводным братом? Как бы я общалась с Катоном? Ненавидел бы он меня, а я его?.. — Чёрт меня подери! — невнятно воскликнула, идущая нам навстречу тёмная фигура. Я нахмурилась, вглядываясь в силуэт, но при этом всё равно не в силах разглядеть кто это. — Может, ты мне отсосёшь по случаю встречи? — грубо спросил неизвестный, и ох как бы я хотела, чтобы этот вопрос был предназначен Катону. Неожиданно, тёмная фигура стала бежать к нам, будто бы желая быстрее устремиться ко мне и сероглазому. Первая мысль в моей голове — бежать в другую сторону, однако у Катона возникла другая идея. Когда еле различимый человек впопыхах почти добежал до нас, то сероглазый сделал резкий рывок и ударил кулаком неизвестного под глаз, после чего тот упал в ноги сводного брата, словно камень. В шоке, я подбегаю прямо к ним, склоняюсь над пострадавшим, и рассматриваю лицо обездвиженного. — Вильям?.. — удивилась я, увидев бледное лицо с уже двумя разными фингалами, и длинной растрёпанной чёлкой на голове. — Ты что знаешь этого придурка? — поразился Катон, всё ещё продолжая стоять рядом, пока я не обхватываю его за штанину, и не тяну вниз к себе и телу Вильяма. — Это Вильям Магнуссон. Мы вместе учимся в Хартвиг Ниссен, — поясняю я, кладя два пальца на шею темноволосого. — Дышит… — Почему он такой странный? — Катон делает два громких вдоха и выдоха, а затем откашливается. — Всё, всё… Я понял… — он стал громко кашлять, чуть ли не падая на землю. — Ну и перегарище... Я сделала тоже самое, что и он, и причина неразборчивого голоса, и ещё больше ужасного поведения, чем обычно, стала ясна — Вильям был вусмерть пьяным, и от него дико воняло перегаром, если принюхаться. Секунда, и я стала кашлять также, как и Катон. — Нужно отнести его к нам домой, — предлагаю я, вдоволь откашлявшись. — Что? Нет! У папы завтра день рождения, а ты хочешь испортить это каким-то пьяным челкастым парнем? — сероглазый пренебрежительно указывает на Вильяма. Понимая, что он прав, я придумываю новое решение. — Тогда давай отнесём его в его же дом? Я видела где находиться их особняк, пока ехала сюда. — Чтобы нам влетело? Нас никто за это по головке не погладит! — кажется, Катон был очень взволнован. Неожиданно он склоняется ко мне, и взяв меня за руку, он тащит, нет, волокёт меня от бессознательного тела одноклассника. — Что ты делаешь? — я вырываю руку, и Катон в негодовании смотрит на меня своими выраженными серыми глазами. — Веду тебя домой! Не похоже? — А как же Вильям? — я указываю на тело позади нас, но сводный брат даже не думает смотреть в ту сторону. — Оставим его здесь. Он очнётся и пойдёт к себе. — Но он ведь пьяный… — вслух рассуждаю я, в тайне поддаваясь соблазну уйти. — И что? — Катон хмыкает, переступив с ноги на ногу (наверное, мои слова поддавали его совсем другому соблазну, чтобы тут остаться, как и я). — Ладно. А вдруг на него нападут какие-нибудь животные или типа того? — я с сомнением смотрю на густой лес, который был совсем близко. — Типа того? — парадирует он мой голос. — А, так ты про тот прайд львов или про пару десятков медведей, которые тут обитают? — Это не смешно! — я попыталась взять Катона за руку и вернуть обратно к Магнуссону, как и он когда-то меня от него оттащил, но тот, предугадав мои действия, спрятал свои руки за спину, словно маленький ребёнок. — Боже, прекрати ты себя так вести… Возьми же на себя хоть какую-то ответственность. Наплевав на сводного брата, я возвращаюсь к Вильяму. — Подожди. Есть идея, — сероглазый проводит рукой по тёмным волосам, отдающих слегка рыжеватым оттенком, а затем продолжает говорить после моего, полного надеждой, взгляда. — Я знаю, что тут где-то есть заброшенный дом. Можно будет занести его туда и дождаться, когда он очнётся. — Это далеко отсюда? — спрашиваю я. Катон оглядывается, а затем задерживает взгляд прямо на полоске леса перед нами. — Там. — ТАМ? — я смотрю в эту темень, откуда слышался скрежет кузнечиков и прочей ночной нечисти. — Да, там. А что, всё ещё боишься дерево-людоеда? — Катон изгибает бровь, и я поджимаю губы. — Хорошо. Тогда понесли, — пытаюсь поднять Вильяма в одиночестве, но у меня это не выходит до тех пор, пока мне на помощь не приходят руки сводного брата. Мы обхватываем Магнуссона под подмышки, и начинаем тащить в чащу леса. Оба постоянно спотыкались об какие-то маленькие пни и корни, в лицо сто раз попадали ветки и что-то очень вязкое (скорее всего, паутина), но мы продолжали путь, смутно видя перед собой пространство. — Долго ещё? — спрашиваю я, и мой голос кажется очень шумным во всей этой темноте, где даже кузнечики уже не стрекотали. — Что-то не считал сколько будет шагов от дороги до разваленного дома, — язвительно подметил Катон, очевидно, устав тащить тело тяжёлого Вильяма. — Спасибо за поддержку. Ты такой понимающий… и добрый… и милый… и сообразительный… — я начинаю перечислять всё то, что совсем никак не относилось к Катону. — Прекрати, или я сейчас отпущу этого челкастого и мне всё равно что там с ним потом будет, — предупреждает сероглазый, и я моментально замолкаю. Мы идём ещё минут пять, пока уже и я сама не вижу очертания какого-то жуткого, перекосившегося дома. Странно даже представить откуда такая пугающая постройка появилась среди дорогих особняков с фонтанами и пафосными табличками с фамилиями. — Я не пойду туда, — говорю я, замирая, и Вильям чуть ли не сползает на землю, так как сводный брат совсем не сбавлял шагу и шёл лишь вперёд. — Хорошо, тогда бросаем его здесь и идём обратно, — пыхтя, прохрипел Катон. — Послушай меня: уже поздно отступать, убогая! Пошли туда! В душе поселяется страх и волнение, но я всё-таки пошла в этот дом… Дверь со скрипом открылась, доски под ногами чуть ли не хрустели. А внутри этой постройки оказалось уже настолько темно, что я потерялась в пространстве, не зная где что находится, и лишь скрип досок слышался во всей этой пугающей атмосфере, закладывая уши. Катон опускает Вильяма на пол, и доски как будто бы прогибаются под нашими ногами, словно резиновые. Я ничего не видела, а теперь и не слышала… — Мне страшно, — признаюсь я, покрываясь мурашками. — Дай мне свою руку… — прошу я, казалось бы, нереальное. — Не дам я тебе свою руку, — сказал из темноты Катон, и мои глаза стали наполняться слезами. — Пожалуйста, прошу тебя, мне очень страшно… — прошептала я, боясь сделать шаг в сторону. Неожиданно комнату освещает фонарик из телефона Катона, и передо мной показывается гниющий пол, какая-то поломанная мебель, засохшие листья, какой-то мусор и маленький трупик голубя в углу. — Чёрт тебя подери! У тебя всё это время был телефон и ты не включал фонарик? — не удержалась я, сначала посмотрев на лежащего на спине Вильяма, а затем на сероглазого, в лице которого узнавалась сдерживаемая улыбка. — Ты действительно придурок! Придурок! — оглядевшись, я делаю шаг назад. — Дать тебе подержать мою руку? — он протягивает мне свою левую верхнюю конечность, на которой сверкнули часы «Rolex». — Ого, ты такой крутой, Катон! — отрезала я, собираясь уйти из этого страшного дома, потому что даже в лесу я чувствовала себя спокойней, чем здесь. — Нет, не наступай туда!!! — выкрикнул сероглазый, но было уже поздно: доски подо мной преломись и я упала в неизвестность.