Мёртвое сердце

      Утро встретило старшего лейтенанта отвратительной погодой. Небо было затянуто сине-серыми тучами, грозившими вот-вот обрушиться сильным ливнем, небольшое окно запотело из-за невыносимой духоты в помещении. Сквозь облака не пробивалось ни единого лучика солнца. Это нагнало тоску, и Рутаков лениво сел на кровати и стянул тёплое одеяло. Директор, Михаил Степанович, был давним знакомым отца Рутакова и лично Влада, поэтому с радостью помог с работой и даже дал день-другой, чтобы обвыкнуться здесь, ознакомиться с личными делами курсантов, завести знакомства и расположиться в комнате.       Тратить время попусту он не любил, поэтому без труда поднялся и, раздвинув шторы, выглянул во внутренний двор училища. Комната была на третьем этаже большого общежития, отсюда открывался хороший обзор на всё, что творилось на территории здания. Курсантов подняли минут двадцать назад, Влад непростительно проспал, поэтому он решил поспешить наверстать упущенное. И первым делом он хотел ознакомиться с личными делами курсантов.       Он открыл форточку, и в душную комнату тут же влетел порыв сырого противного ветра. Рутаков зябко сжался и пошёл в личную ванную комнату. Правда, ванной это было сложно назвать: крохотная комнатушка буквально полтора на два метра была тесной, в ней сложно было развернуться. Мизерный душ, в котором Рутаков, слава богу, хоть ростом помещался, в дальних углах был с грязью, шланг начал протекать, как только он открыл воду. Зеркало было пыльное и поцарапанное, плитка ледяная, а коврик, свёрнутый в углу в трубочку, вряд ли покрыл бы много пола.       Зато это было личное, своё, и надоедливые курсанты сюда не будут соваться. Влад взглянул в зеркало и, покривившись, принялся умываться. Вряд ли водой можно смыть синие круги вокруг глаз от плохого сна, но освежиться можно. Рутаков долго тёр глаза и умывался, пару раз втянув носом воды, и только потом, вытирая лицо, осмотрел ванную. Да, уборка бы не помешала. Прошлый командир, видимо, был та ещё неряха, а порядок и не проверяли.       Он быстро оделся в форму и присел за письменный стол, где лежала увесистая стопка бумаг. Комната его была гораздо меньше той, где он жил до этого. Напротив входа было небольшое окно, возле него стоял грузный письменный стол с ящиками, вдоль стены протянулся пыльный шкаф для личных вещей, возле письменного стола, изголовьем к стене с окном, стояла неудобная кровать со смятыми простынями, а всё остальное место было пусто, отчего в комнате было неуютно и серо. Впрочем, к отсутствию уюта ему не привыкать.       Он долго и с мрачным видом читал личные дела своих подопечных и оценивал ситуацию: настолько ли всё плохо, как подумалось вчера. Вот, например, Дианов: оценки в школе великолепные, отличные рекомендации от учителей, множество выигранных олимпиад, оконченные разные курсы, знания в совершенстве английского и немецкого языков. Удивляло только, что он такой тонкий и долговязый, хотя четвёртый год учится здесь.       Остальные личные дела он изучал внимательно, потому что был должен знать о них всё, но с трудом сдерживал скучающий зевок. Все были похожи друг на друга: Долохов, Уткин, Самойлов… Все здоровые, достаточно умные одногодки, каких в училище ещё сотни.       Последними он взял личные дела Авериной и Литвиной, которые даже трогать брезговал. Женщин в строю он не переваривал, потому что знал — чуть война, и те умрут первыми под первой же бомбёжкой. Не для них это — военное дело. Лучше бы занимались тем, что им отведено природой — стряпней, домом и детьми. Учёбой, на худой конец, карьерой. Но не войной.       Он открыл папку Литвиной и усмехнулся, увидев её фотографию, с которой на него смотрела пара болотных глаз, излучавших непомерную самоуверенность и даже наглость, хотя лицо было каменным и безэмоциональным.       «Литвина Александра Романовна».       Рутаков живо вспомнил, как она вчера себя повела, и прикинул, что нужно зайти и проверить, как она там в наряде. Её нужно воспитывать с нуля, видимо, прошлый командир был из рук вон плохим и не дал знать курсантам, как следует вести себя со старшими по званию. Много она о себе думает.       «21 год».       Юная, зелёная нахалка.       Он, нахмурив брови, через силу читал и нашёл странную вещь в её личном деле. Она с отличием окончила лицей при известном техническом вузе, один из лучших в Москве, а потом внезапно ударилась в военную карьеру?       Рутаков пожал плечами. Литвина сразу показалась ему недисциплинированной и взбалмошной, мало ли, что ей в голову тогда взбрело? Ничего, он и с ней справится. Следом в его грубые руки попало дело Авериной. Вот что уж тут делает она — для него великая загадка. Вроде и не дочь какой-нибудь важной шишки. Учится хорошо, на удивление, даже оценки за нормативы приличные. Не идеал, конечно, но для такой хрупкой на вид девчонки это действительно хороший результат.       Он откинул на стол последнюю папку и уныло выглянул в окно. Грязные разводы ещё больше портили картину дня. Рутаков, чтобы не сидеть без дела, решил пройтись. Нужно посмотреть, как учится и работает взвод, поспрашивать преподавателей, что их не устраивает в курсантах. Кстати, и познакомиться с остальными командирами и учителями не мешало бы, как бы ни было неохота. Общаться с людьми он не любил и, честно сказать, не умел. Большая часть людей быстро выводила его из себя, напоминала ему людей из его «прошлой жизни» или просто не вызывала желания общаться. Ему было комфортно в одиночестве, когда никто не трогает, нет никаких лишних забот и можно погружаться в себя.       Он встал и, потеплее одевшись для сырой погоды, вышел на улицу. Пока дождь не пошёл, курсанты занимались на улице, и, судя по расписанию, здесь должен быть и его взвод. Рутаков пошёл к беговой дорожке вокруг спортплощадки, такой серой и унылой без солнечного света, и услышал громкий разъярённый бас, кричавший, чтобы солдаты быстрее отжимались. А следом шли ровные, резкие выкрики счёта: «Раз, два-а, раз, два-а». Больше ничего не было слышно, кроме редких вздохов запыхавшихся солдат.       Он увидел издалека знакомые фигуры и, в особенности, Дианова, которого сложно не заметить в толпе. Он, переводя дыхание, бежал впереди строя, а за ним бежали остальные. И все как один: бегут почти с одной ноги, мёрзнут и изредка смотрят на небо, видимо, уповая на дождь.       Рутаков медленно брёл к взводу, ловя на себе презрительные и недружелюбные взгляды курсантов, которые они спешно отводили, будто боясь получить по шапке. Влад знал, что подружиться с ними может оказаться сложным. Впрочем, и ненужным тоже. Друзья ему не нужны, тем более, среди сопливых и дурных курсантов. Он сюда пришёл, чтобы воспитывать будущих офицеров, а не дружбу водить. Вот дисциплиной и учёбой он и займётся.       Он несколько минут молча стоял в стороне, наблюдая за занятиями. Он не лез с замечаниями, пока делал выводы только для себя. Он видел каждый малейший косяк: неправильно подставленные руки при кувырке, криво поставленные ноги или упражнение, деланное тяп-ляп, из лени и нежелания. И каждый из этих пунктов на войне может стоить здоровья или даже жизни. Он-то знает.       Он неодобрительно покачал головой и, развернувшись, пошёл в сторону столовой. Михаил Степанович вчера устроил ему краткий экскурс по зданию, когда объявили отбой, и он быстро выучил, что и где находится. Нужно было проверить, в наряде Литвина или решилась прогулять. Влад и сам не знал, откуда мысль о прогуле. Может, со слов директора об их лени? Впрочем, неважно. Единственное, что он знал, это то, что ей несдобровать, если она не на кухне сейчас. Тогда он устроит ей десятый круг ада, мало не покажется.       К его лёгкому удивлению, Литвина была на кухне и, изредка вытирая нос рукавом куртки, чистила ненавистную картошку. Он стоял в стороне, не показываясь ей на глаза, но острым взглядом подмечал, как она злобно морщит нос и что-то тихо бубнит себе под нос. Смазливое лицо было искривлено похоронной злой гримасой, руки нервно дёргались, пока она чистила картошку, а если очистки падали мимо ведра, то она, казалось, бесилась ещё больше и была готова опрокинуть ведро, но вместо этого, тяжело и с шумом выдыхая, поднимала очистки.       Бормотания он не разбирал, но знал — проклинает его. Чувствовал.       Поняв, что Литвина, хоть и злая, но в наряде, Рутаков бесшумно ушёл. Он не помнил, откуда взялась привычка бесшумно ходить, но отвязаться от этого он не мог, а поэтому часто пугал людей, «неожиданно» подходя сзади.       Так случилось опять. Влад угрюмо брёл по унылым серым коридорам, вспоминая, какие планы у него на сегодня ещё. Мимо него проходили мужчины много старше него, командиры других взводов и педагоги, и все смотрели на Рутакова: кто удивлённо, видя, что это не курсант; кто смотрел, как на шкета и недоростка, недоумевая, кто его принял сюда на работу. Единицы смотрели просто любопытно, желая познакомиться, но тех Влад старательно обходил стороной, делая вид, что взглядов на себе не замечает и смертельно занят. Желания знакомиться не было: пристанут с расспросами, начнут выливать на него тонну ненужной пустой информации, которая только забьёт ему голову.       Он шёл мимо, пока из коридора за углом не вышел мужчина недалеко за пятьдесят, нёсший в руках стопку бумаг. Он, увидев Рутакова, вздрогнул и отшатнулся в сторону, приложив к груди широкой ладонь. Его испугало не столько неожиданное появление старшего лейтенанта, сколько его вид, не по годам серьёзный, и тяжёлый взгляд полуприкрытых глаз.       — Извините, — бросил Рутаков, по привычке оправдываясь за свою бесшумность.       — Ничего, — ответил мужчина, натянуто улыбаясь.       Влад хотел пойти дальше, но взгляд зацепился за лицо незнакомца. Слишком знакомыми показались ему серые глаза, словно где-то их он уже видел. И волосы такие каштановые, тёмные-тёмные, а виски седые. И квадрат лица, вздёрнутый нос, тонкие сухие губы, даже лохматые густые брови. Уж больно лицо знакомое.       — Вы новый командир взвода вместо Дениса Сергеевича, я полагаю? — внезапно и без всяких формальностей начал мужчина. Рутаков ответил настороженным кивком. — Рад знакомству. Евстахов Егор Михайлович, преподаватель РХБЗ.       С этими словами он протянул Владу смуглую жилистую руку, которую Рутаков неохотно пожал. Фамилию он узнал. Был у него знакомый — Евстахов Тёма, точная копия Егора Михайловича. Только лучше Владу от этого не стало. Под сердцем неприятно заныло, он почувствовал, что лучше бы присесть, но остался стоять, бледный, как смерть, и мрачный, как туча, с неестественно прямой и напряжённой спиной.       — Рутаков Владислав Андреевич, — сухо представился он, мотнув головой, чтобы отогнать навязчивые воспоминания и мёртвое, забрызганное кровью лицо Тёмы перед глазами, с остекленевшим взглядом таких же серых глаз, как у мужчины напротив.       Егор Михайлович неприятно поёжился. Он видел, что напротив него стоял совсем мальчишка — лет тридцать максимум, он годился ему в сыновья. Но такого усталого и измученного лица, таких ярких синих кругов под злыми глазами он не видел ещё ни у кого, словно в свои годы он пережил то, что некоторые и за всю жизнь не переживают.       — Старший лейтенант? — поинтересовался он, чтобы заполнить тяжёлое молчание, и бросил осторожный взгляд на погоны. В ответ на невнятные слова Рутакова он вдруг сказал, помрачнев в лице: — У меня сын тоже военный был, воевал, правда, сержантом был.       Рутаков сжал челюсти и, на миг прикрыв глаза, перевёл дыхание. Он видел, как на мгновение потускнел взгляд Егора Михайловича, но мужчина быстро отвлёкся, когда Влад спросил:       — Так вы преподаёте у моих курсантов?       Ему не хотелось говорить, особенно с ним. Влада терзала мысль, что сын у него «был» отчасти по его вине, и смотреть в глаза Евстахову ему было очень тяжело.       — Да.       — Претензии? — предположил Рутаков, переводя взгляд на его седые виски и мелкие морщины на смуглом лице, прекрасно сохранившемся для его-то возраста. — Как оценки? Поведение?       — Оу, — опешил он, не сразу собравшись с мыслями. Он обладал удивительной способностью запоминать всех своих учеников на долгие годы вперёд по именам, фамилиям и внешне, знал и читал каждого курсанта, как открытую книгу или своего собственного ребёнка. Но его сбило с толку поведение Рутакова — нервные, дёрганные движения, которые он словно пытался сковать, и отрывистые фразы, сказанные, чтобы от него отстали. — Вроде ничего, четвёрки, в основном.       Влад неудовлетворённо хмыкнул и поджал губы. Должны быть пятёрки, притом круглые. Это не та профессия, где можно балду гонять или бездельничать.       — Ведут себя нормально?       Рутаков не утруждал себя вежливым общением, раз уж этого не стал делать с самого начала Егор Михайлович.       — Савицкий иногда в облаках витает и на курсантку смотрит, — он добродушно улыбнулся, словно на него ничуть не сердился и понимал, что он ещё молодой, что на уме у него девчонки. — Но оценки у него нормальные.       — Которую курсантку?       Влад грозно сдвинул брови. Он чуял, кем пахло.       — Не думаю, что это столь важно, чтобы…       Евстахов, словно нашкодивший школьник перед разозлившимся учителем, ссутулился и поймал на себе взгляд человека, не приемлющего отказов и желающего тотчас получить то, что хочет.       — Курсант Литвина, — серьёзно сказал он.       Рутаков поджал губы — а чего ещё ждать? Савицкий даже в первый день знакомства, стоя с ней в одной шеренге, посматривал на неё влюблёнными глазами и, как ему послышалось, даже пытался удержать курсантку от грызни со старлеем, что Влад счёл умным поступком. С Рутаковым лучше не спорить.       — Разберусь, — сказал он так, будто его только что отчитали и вынудили пресечь эти нелепые переглядки.       Повисло недолгое молчание, тяжёлое и напряжённое. Евстахова почти било током он накаленности атмосферы, ему было неуютно стоять с Рутаковым, отчасти он даже соболезновал своим ученикам и чувствовал себя виноватым перед Савицким, потому что, судя по глубокому погружению Влада в себя и бесах в угольно-чёрных глазах, курсанту несдобровать.       — А где вы учились? — спросил Евстахов, указывая на лавочку неподалёку, как бы предлагая присесть. Влад мотнул головой и остался стоять, напряжённый, как струна.       — В одном из питерских военных училищ, — ответил он, и Егор Михайлович, прищурив серые глаза, заметил, что глаза у Рутакова улыбались. Горько, грустно и скорбно, но улыбались, хотя лицо по-прежнему оставалось каменным и бесстрастным, сухим и чёрствым. — Славное местечко.       — О! — неожиданно воскликнул Егор Михайлович, словно гнетущая атмосфера вокруг рассеялась. — Я жил раньше в Петербурге, прекрасный город.       — Унылый до чертей, круглый год дожди и тучи, а ветер такой, что лёгкие продувает, — сухо сказал Рутаков, но взгляд у него потеплел, хотя всё равно оставался равнодушно-спокойным, холодным, но хотя бы без лютой ненависти ко всему, что попадалось на глаза. — За это и люблю.       Евстахов по голосу понял, что насчёт любви к городу он не шутил, но тихо посмеялся над правдивостью слов о погоде и климате.       — Согласен, погода там отвратная. Но что-то в этом городе есть романтичное, — сказал мужчина, слегка улыбаясь.       — Чушь.       — Глубоко оскорблён, — Евстахов шутливо приложил руку к сердцу и состроил обиженную гримасу. Рутаков шутки не оценил, но натянул вежливую полуулыбку, настолько незаметную, что Егор Михайлович не уловил её вовсе. Оставаться вдвоём вновь стало неловко. — Прошу прощения, мне нужно торопиться по делам. Рад был знакомству, товарищ старший лейтенант.       Влад медленно пожал протянутую ему жилистую руку, а Евстахов ещё раз, не без опаски, заглянул в его непроницаемые чёрные глаза с редкими ресницами, такие пустые, что у Евстахова холодок по спине прошёлся.       — Взаимно, — ответил Влад, отпустив руку и недолго посмотрев ему вслед. Он не мог отделаться от навязчивых мыслей, этой страшной кровавой пелены перед глазами. Он узнавал Артёма даже в походке его отца, в его манере говорить и в переменчивости настроения. И кадр за кадром назойливые воспоминания, которые он гонит уже который год.       Прошлое его преследует, не даёт спокойно жить, выпивая до дна последние остатки желания жить, которых и до этой встречи немного было. Сейчас он знал — каждый день придётся видеть Евстахова-старшего, говорить с ним, обсуждать успеваемость его спиногрызов-курсантов, делая вид, что ничего никогда не происходило, будто всё в порядке.       Он испустил какой-то судорожный шумный вздох, дрогнувший в середине, и заставил идти себя дальше по делам. Он как мог отгонял мысли, пытаясь сосредоточиться на работе. Раз ему доверили взвод, нужно постараться, чтобы не разочаровать директора и не лишиться работы.       ***       — Зазнавшаяся собака, — Саша непозволительно пнула ногой приоткрытую дверь в мальчишеский кубрик и, кипя от негодования, беспардонно ввалилась к мальчишкам. Она смотрела на свои светлые тоненькие пальчики, исчирканные светлыми царапинками от ножа. Чистя картошку, она сгоряча и не глядя орудовала ножом, попадая по пальцам. Её бесило всё: картошка, которую она за четыре года возненавидела больше всего на свете, грязные очистки, падавшие, как ведро ни ставь, на пол, противное жужжание поварихи. Но больше всего её выводил из себя Рутаков, этот черноволосый, чрезмерно наглый бес и дьявол, который за считанные часы знакомства успел ей не полюбиться. Литвина считала себя дружелюбным и открытым человеком, с которым легко наладить контакт. Но Рутаков словно богом создан, чтобы быть вторым, кроме отчима, человеком, при взгляде на которого её будет колотить от злобы.       Следом ввалилась Аверина, только что столкнувшаяся в коридоре с новым старлеем. Она старалась пройти незаметно, как призрак, и не дышала в его присутствии — такой ужас он на неё нагонял своим видом. Когда тот раздражённо сказал, чтобы быстро шла в кубрик, пока наряд не влепил, Рита практически слилась со стенами и понеслась в сторону спасительной двери на второй космической скорости.       — Зараза, — услышала Саша бубнёж Пети, не заметившего её, и даже немного улыбнулась. Ей было приятно, что он бесится вместе с ней, а не пытается её со смехом успокоить, как разозлившегося ребёнка. — Отловил меня в коридоре и сказал, что ему не нравятся мои оценки по РХБЗ. Отличники ему, блять, нужны! У меня кругом пятёрки, он этого в лоб не видит, только весь мозг пропилил из-за этой чёртовой четвёрки и из-за того, что я много пялю…       Получив пинок ногой в бок от Лёши, валявшегося на кровати, он развернулся лицом к двери и резко сел, словно не Сашу, а беса-старлея увидел. Петя смущённо потупился и, чтобы скрыть порозовевшие щёки, сделал вид, что трёт глаза.       — Каким ветром? — наигранно непринуждённо спросил он, а Саша села к нему на кровать, не спрашивая разрешения.       — Тоже Рутакова обсуждаете? — злобно усмехнулась она. — И как он вам?       — На занятии очень вежливо сказал, что я достаточно силён для такой тощей долговязой палки, — брезгливо выплюнул Лёша, подзывая сесть к себе задумчивую Риту. Та, поджав губы, села на самый край, стараясь игнорировать то, как к ней медленно и «незаметно» подползает Лёша. Через несколько секунд он разве что в ухо ей не дышал, и Аверина, перекинув медные непослушные кудряшки на сторону, закрылась волосами от его взглядов.       — У него взгляд неприятный, — сказал Лёша. — Смотришь на него и сдохнуть хочется, только бы не подходил.       — Да, аж в груди плохо.       — Он грозился, что ещё пара троек, и я вылечу отсюда пробкой и пойду мести дворы, — пробубнил Уткин в подушку. Остальные, узнав об этом, хором принялись возмущаться, и каждый пытался перекричать остальных. Почти у всех был повод обозлиться на Рутакова, а у тех, кого он ещё не успел достать, включалось стадное чувство, и им было обидно за однокурсников.       Заслышав шаги в коридоре, Петя прикрикнул на остальных, чтобы позакрывали рты. У него был очень чуткий слух и обострённое чувство неприятностей. Он чуял их ещё за километр, а перед крупными неприятностями у него могло несколько дней кряду быть тяжело в груди.       Саша, почувствовав на плече руку Пети, смекнула, что нужно юркнуть за кровать, подальше от двери, и спрятаться, либо идти с повинной головой признаваться, что после отбоя они ещё не в своём кубрике.       Парни еле успели изобразить спокойный сон, как в дверь в комнату резко открылась настежь, впустив неприятный грязно-жёлтый свет, резавший глаза. Литвина переглянулась с Авериной, которая сжалась за койкой Лёши. Обе знали, что их сейчас же и раскроют, но Саше упрямство не позволяло молча взять и, извинившись, пойти в свой кубрик. А Рита боялась идти одна.       — Курсанты Аверина и Литвина, встали и вышли вон отсюда, — в повисшей тишине его голос зазвучал неожиданно грозно и громко. Рита вздрогнула от неприкрытого рёва в его голосе. — Мне вас за шкирку вывести?!       Парни, устало сев, все, как один, в упор смотрели на Рутакова раздражённым взглядом, но Влада это не колыхало. Он знал, что курсанткам больше негде быть, кроме как здесь. А если их и тут нет, то на следующий день они будут числиться в дружном коллективе работников общепита, потому что учиться он им здесь не даст.       — Я вижу ваши тени, разведчики чёртовы, — прошипел он. — Встали обе, пока не выпер из училища.       Первой, не желая терять возможность учиться здесь, встала на ноги Саша, нагло задрав острый нос и испепеляя его гневным взглядом сощуренных болотных глаз. Она старалась выглядеть гордо и спокойно, словно ей дела ни до чего нет, но Рутаков видел, как она сжимала руки в кулаки, ногтями впиваясь в кожу, и лопалась от злости.       А следом встала Аверина, это нелепая рыжая коротышка, которая неуверенно смотрела на Сашу, будто ждала от неё указаний, и бледнела.       — Ещё раз вы окажетесь в этом или любом другом кубрике после отбоя, и тут же будете исключены, товарищи курсанты, — выплюнул он, поджав бескровные губы и отвечая на упертый взгляд Литвиной таким же упёртым ненавистническим взглядом. — Раз взвод смешанный, нечего тут траходром устраивать, марш по кубрикам.       Петя вспыхнул, как спичка, и вскочил с кровати, как подорванный, сжимая грубые челюсти и краснея до кончиков ушей. От злости перехватило дыхание, и Савицкий, встав в воинственную позу, приготовился защищать девчонок от этих гнусных нападок, лишенных любых оснований. Ему казалось, что Рутакову лишь бы гадость ляпнуть, а подобные оскорбления Саши и Риты довели его, обычно спокойного, до белого каления за рекордные мгновения.       — А не много ли вы себе позволяете, товарищ старший лейтенант? — последние слова он выплюнул совершенно без уважения, будто хотел его оскорбить да не решался ругаться. — Оскорблять их вам никто права не давал, и…       — Молчать! — рявкнул он, как гром, и Рита испуганно вздрогнула. Петя покраснел от злобы ещё сильнее и сделал опрометчивый шаг вперёд. Саша испуганно пискнула, побоявшись, как бы он в драку не полез, и, ухватив его за распалённую крепкую руку, оттянула на себя. — Близнецы сиамские, разлепились быстро!       Петя подавился воздухом от такой наглости и собрался выплюнуть в его мерзкое лицо всё, что думает о нём, но его удержал оклик Саши:       — Не стоит это того, Петь.       Рита, беззвучно ступая по полу и в своей бледности почти сливаясь со стенами, стараясь казаться призраком, на цыпочках вышла в коридор первая, а следом юркнула в крохотный прохладный кубрик. А следом послышались громкая Сашина поступь, твёрдые и уверенные шаги Литвиной, сопровождаемые непомерно наглой и высокомерной осанкой и кричащим взглядом, говорившим, что его слова её ничуть не задели и ей всё равно, что он говорит. Она, проходя мимо рассвирепевшего старлея, только выпрямилась и тряхнула тяжёлым иссиня-чёрным узлом волос на голове.       Рутакову стоило огромных трудов оставить это без бранного крика или хотя бы замечания, но он, проглотив негодование, сначала захлопнул дверь.       — Я не стану терпеть такие выходки, товарищ курсант, — давить из себя глупые формальности он не хотел, тем более в отношении женщины в строю, тем более вот такой взбалмошной дуры, как Литвина. — Я вас буду выживать отсюда, если не станете вести себя и учиться подобающе, в чем я очень сомневаюсь.       «Кто бы сомневался», — срывалось у неё с языка, но она молчала, стоя перед ним, опустив руки по швам.       — Свободны, — нарочито небрежно бросил он, хотя Саша чувствовала, что изрядно вывела его из себя — он готов был вгрызться ей в глотку.       Саша быстро вернулась в кубрик, не желая ни секундой дольше оставаться наедине со старлеем. Она долго не могла заснуть. У неё не было даже желания обсуждать его с Ритой, говорить о его поведении. Она знала, что он, если захочет, может устроить ей персональный ад, но идти на примирение она не желала — он начал это сам, сказав, что бабы — бестолковые поломойки и здесь им не место. Таких слов, похожих на слова отчима, она простить не могла ни одному мужчине, даже Пете, с которым дружила с пятого класса.       Она чувствовала, что, чтобы доучиться здесь до конца пятого курса и не вылететь, ей придётся приложить много усилий и, главное, терпения, потому что с Рутаковым нельзя наладить человеческие отношения. Она уже не мечтала, что им будут спускать с рук пропуски и неуды, и сомневалась, что Рутаков даже четвёрки без внимания оставит. Он будет орать, грубить, даже откровенно хамить, пилить за каждую малейшую провинность и выедать мозг чайной ложкой каждому, у кого найдёт, к чему придраться. И первым человеком в этом длинном списке будет она, Литвина Александра, жизнь которой станет здесь невыносимой, она это знала.