Мёртвое сердце

      — Раз, два, — мерно и громко считал Рутаков, вальяжным, довольным, но резким шагом переходя между курсантов. У них тряслись руки и ноги, болел пресс, потому что старлей считал уже далеко не первый десяток отжиманий. И считал методично, противно медленно растягивая слова, словно наслаждался каждым тяжёлым вздохом во взводе. Руки дрожали даже у Пети, хотя он был далеко не слабак и занимался борьбой и боксом ещё со средней школы. Лицо раскраснелось, в глаза лил липкий противный пот, и Савицкий уже даже не пытался найти в себе сил поднять на него взгляд и испепелять его своей ненавистью. Он только молился, чтоб у старлея быстрее язык отсох, и лучше навсегда.       Зато на него в упор смотрела Литвина. Она держалась из последних сил, руки ходили ходуном и грозились через отжимание-другое вовсе отказать, но каждый раз она переводила дыхание и снова прижималась грудью к полу, чтобы потом выпрямиться. Уж перед кем, а перед ним она слабины не даст — не на ту напал.       Рутаков чувствовал на себе взгляды половины роты и продолжал вытягивать счёт. Ему было всё равно, как на него смотрят и что о нём думают. Хотят — пусть ненавидят, а хотят — обожают. Хотя нет, обожания он бы не потерпел. Пусть боятся и недолюбливают. Привязанность — лишнее чувство, оно мешает везде и всегда. Особенно в армии.       — Раз, — с напором повторил он, видя, как Дианов уже из последних сил, жмурясь и морща нос от натуги, весь красный и в поту, нагибается к полу. — Два.       Послышалось несколько тяжёлых полурыков-полувздохов. Каждому во взводе хотелось встать на дрожащие ноги и отмолотить его ноющими руками, чтобы знал, что права так их мучить и изнурять ему никто не давал.       Рита уже собиралась сдаться — пусть наказывает, как хочет. Её сильные, но тоненькие девчачьи руки дрожали ещё хуже, чем у Саши, и Рутаков видел, что Аверина вот-вот рухнет на пол со страдальческим стоном. Её рыжие кудряшки прилипли к мокрому лбу, губы закусаны до крови: она изо всех сил старалась подражать Саше, показать Рутакову, что тоже не собирается перед ним унижаться, чтобы потом слушать нотации про плохую физподготовку. Она дышала тяжелее всех, даже не сдерживала надрывистое кряхтение, слыша которое Рутаков еле удерживался от противной ухмылки.       Он встал напротив Литвиной. Саша смотрела ему на ноги и хотела брезгливо сплюнуть на лакированные ботинки, потому что чувствовала себя униженной донельзя, выжимая из себя все силы, развлекая Рутакова по его дурацким прихотям. С какой стати он их так терзает? Ответа на этот вопрос во взводе никто не знал.       Влад взглянул сверху вниз на Литвину, гордо поднявшую нос от его начищенных ботинок. Она испепеляюще смотрела на него из-под сдвинутых чёрных бровей и, красная, со вздувшимися венами на руках и у виска, поджимала губы, чтобы не сказать лишнего. Но он всё читал по взгляду — она бы, если бы могла, задушила его. И терпеть не могла смотреть на него снизу вверх.       — Закончили, — сказал он, и все пятнадцать человек, как один, повалились на пол. Кое-кто, особо гордый, сразу сел, как Литвина и Савицкий, эти двое сиамских близнецов, даже двигавшихся одинаково, а следом соскреблась и Аверина, вытиравшая со лба пот и не в силах даже глаз от пола поднять. — Встали.       Петя чувствовал себя цирковой собачкой. Если прошлые командиры, отдавая приказания, вели себя адекватно, и повелительный тон от них звучал естественно, то Рутаков даже в обычные приказы вкладывал такую тихую злобу и презрение, что чем больше он приказывал, тем меньше эти приказы всем хотелось выполнять. Савицкий попытался помочь Саше встать на ноги, но та, гордо отмахнувшись, показательно встала на ноги сама, словно тыча своей стойкостью и упёртостью в лицо старлея. Поймав её красноречивый взгляд, он решил его проигнорировать. В конце концов, курсанты сами виноваты, что попали в такую немилость — они запустили учёбу, маршировали хуже всех остальных взводов, потому что прошлый командир не вбил в их глупые головы, что они — будущие офицеры, как бы ни было прискорбно ему это признавать, и, возможно, им придётся отвечать за чужие жизни.       — По кубрикам, — сухо приказал он, краем глаза наблюдая, как Петя помогает встать Авериной, бережливо держа её за локоть. Все пятнадцать курсантов стояли молча, усталые, измученные и не выспавшиеся, кипящие от негодования и злые. — Шагом марш.       Рутаков устало проследил за тем, как его взвод, стараясь держаться достойно и прямо, как подобает, медленно волочился к лестнице. Он знал, что в кубрик они не пойдут, устроив большую очередь в душ. Ну что ж, до отбоя у них семь минут, и он проверит, как они будут на своих местах.       И они действительно лежали в постелях, потушив свет и раскинув ноги и руки во все стороны, маша руками перед распалёнными лицами. Ныло всё тело, Рутаков изводил их тренировками, но причин этому не называл: многие даже боялись спрашивать, чтобы не нарваться на очередной — двадцатый — наряд на кухню. А жаловаться на него директору им в голову не приходило: они знали, что старлей их в пыль сотрёт, если узнает о жалобах. Уволить-то его вряд ли уволят, потому что он, как ребята видели, частенько находился в обществе директора училища и Егора Михайловича. При таких связях его выгонят, только если он кого-то убьёт.       Каждому не давал покоя вопрос, кто он такой, откуда явился и с какой стати столько себе позволяет. Риту терзал вопрос, почему он такой жестокий, мрачный и всененавидящий в таком-то возрасте, когда, казалось бы, жизнь в самом расцвете, нужно влюбляться, друзей заводить, радоваться жизни, и каждый раз при виде Рутакова она застывала в благоговейном ужасе. Петю трясло от злобы при взгляде на его острые черты лица и мёртвый, злой взгляд, на вечно зализанные назад чёрные патлы; его трясло от его вида, что уж говорить о его всемогуществе и мерзком характере; но главной причиной было его отношение к Литвиной, которую он изживал отсюда, как мог, и к Рите, которую Петя считал за младшую сестру. Лёша заступался за Риту, потому что любил её третий год, хотя она делала вид, что этого не знает и не замечает, и шугалась его. А для Саши стало фикс-идеей разузнать о нём всё, перекопать всё его грязное бельё и найти хоть что-то, чем его можно было бы жалить в ответ, кроме испепеляющих взглядов и разозлённой «глупой рожи», как выражался Рутаков.       ***       Рутаков лениво осматривался в кабинете, останавливая цепкий взгляд на каждом из курсантов, судорожно учившим всё, что не успели выучить до сих пор. Он специально попросил Егора Михайловича устроить им внезапный устный опрос по пройденным темам, чтобы глянуть, как дела плохи в действительности и не завышают ли им вдруг оценки, хотя Евстахов божился, что никогда бы не поставил незаслуженную отметку.       Он видел, как каждый курсант листает учебник, останавливаясь на каждой странице на минутку, или шелестел страницами тетрадей с конспектами. Если бы ему не было всё равно, он бы съёжился от бившей током атмосферы, но он равнодушно смотрел на всех, думая, кого бы вызвать первым. Савицкий поступал разумнее всех — он решил не сыпать искрами на Рутакова, а учить, а отличие от своей черноволосой бестии-подруги, которая горделиво прямо сидела за партой и нарочно медленно пробегала глазами по тексту, будто всё это знала. Влад видел, как та прикусывала губу изнутри и морщила острый нос, а движения были резкие и дёрганые, такие, что она несколько раз надорвала тетрадные листики, исписанные мелким кривым почерком. Старший лейтенант видел, как некоторые пытались начиркать мелкие памятки под рукавами или где-нибудь ещё, думая, видимо, что Рутаков настолько глуп, что не знает всех этих уловок. Ему было бы смешно, если бы не так паршиво — и эти люди собираются командовать другими людьми? Они, серьёзно? Рутаков предпочёл бы сдохнуть ещё лет пять назад, лишь бы не видеть этого кошмара. Ему оставалось только надеяться, что их ещё можно выдрессировать, а в остальных взводах всё не так плохо.       — Аверина готова? — тихо спросил Евстахов, открыв бумажный журнал с отметками, с серыми страницами, пошедшими «волнами». Непонятно, зачем ему этот журнал, если всё давно ставится в зачётки или электронные журналы.       Рыжеволосая, вздрогнув, неспешно поднялась и также медленно поплелась, шаркая, к столу Егора Михайловича. Она бросала редкие опасливые взгляды на комвзвода. Он сидел, скрестив руки на широкой груди, откинувшись на спинку стула и исподлобья смотря на неё. Он был болезненно серый, губы совсем светлые, бескровные и бесцветные, и нервно притоптывал ногой в пол. Ему не хватало только длинных клыков и красных глаз вместо угольно-чёрных, и он был бы действительно кровопийца, вытягивающий не только все силы из курсантов, но и их кровь.       Рита, скинув короткие косички с груди за спину, пригляделась. На столе перед ней лежало пятнадцать белых листиков, криво и наспех нарезанных. Она взяла наугад первый попавшийся, потому что знала, что перед смертью не надышишься.       Аверина вздохнула с облегчением, потому что знала темы в билете. Она воспряла духом: представился случай утереть нос Рутакову, рассказать тему так, что даже ему будет не в чем её упрекнуть. Курсантка уверено начала отвечать по билету, но то и дело запиналась, потому что на неё в упор смотрел ядовитый «Владислав Андреевич», который хищно щурился, будто собирался нападать. Она переводила дыхание и продолжала, сжимая в светлом кулачке грубые штаны.       Влад не знал, к чему придраться. Пусть физически она была не слишком сильна, ей многое нужно было доработать, но хотя бы можно было рассчитывать, что в случае химических атак и прочих «прелестей» она выживет и остальных спасёт. Она умна, с этим не поспоришь. На каждый, даже заковыристый вопрос Рутакова или Евстахова она отвечала уверенно.       На этом поводы для какой-никакой радости у Влада и закончились. После блистательного начала Авериной, утёршей всем нос, последовала целая цепочка феерических провалов. Вопросы шли один тупее другого, такие элементарные вещи должны знать даже старшеклассники, но их, как оказалось, знали не все и на четвёртом курсе. Кое-как выкарабкался Дианов, который, получив свою «недочетвёрку», что-то нечленораздельно буркнул, что будет сапёром, а РХБЗ ему ни к чему.       — Курсант Литвина?       Саша, услышав, что её зовут, напустила на лицо уверенное выражение и привычной твёрдой, неженственной и совершенно армейской походкой пошла к столу. Билет она тянула, закрыв глаза, потому что сквозь плотную бумагу вопросов не различишь. Она, мельком прочитав темы и вопросы, с замиранием сердца опустилась на стул. Она поймала на себе мрачный взгляд Рутакова и вспыхнула, поджав губы. Она его ненавидела. За месяц с лишним его руководства ей успели осточертеть эти чёрные волосы, старомодно зализанные назад, будто вечно мокрые, противный взгляд устало прикрытых глаз, склизкая манера презрительно на всех смотреть и раздражать каждое живое существо вокруг. Он бесил даже дворовых кошек, забегавших на помойку за зданием!       — Итак? — намекнул Евстахов. Саша знала ответы лишь частично и решила выезжать из тупика на своей интуиции. Интуиция у неё, в отличие от Пети, работала отвратно, но больше не оставалось вариантов.       Иногда она отвечала правильно, иногда несла такую чушь, что даже Егор Михайлович, добрая душа и лояльный преподаватель, закрывал лицо руками, откровенно стыдясь перед Владиславом Андреевичем, устало качавшим головой и испускавшим раздражённые вздохи. Даже Петя хлопал себя ладонью по лбу: он знал, что Саша плавала в предмете, но чтобы так?..       — Курсант Литвина, — резко перебил он, когда та почти закончила. Она повернула к нему свою темноволосую голову и сухо уставилась, ожидая очередной гадости. — Я бы выгнал вас отсюда к чёртовой матери, но, увы, это не в моей власти.       Саша шумно выдохнула через нос, и они оба посмотрели на замершего, как изваяние, Егора Михайловича. Он в свои годы и к своему стыду робел перед тем, кто ему в сыновья годился, поэтому не смотрел на Рутакова, уткнувшись взглядом в стол и думая, что же поставить.       — Владислав Андреевич, ну это тройка, — сказал он. Влад неудовлетворённо хмыкнул: он бы поставил два.       — А мне нужна пятёрка, причём твёрдая и у каждого, — твёрдо сказал он, и все поняли, что он не станет терпеть возражений, но будет каждый день выедать мозг чайной ложкой и допрашивать чуть ли не каждого их преподавателя, как они учатся. Он бросил взгляд искоса на Аверину, и её осторожная полуулыбка довольства собой тотчас исчезла, а сама Рита побледнела.       Остальные ответы он слушал вполуха, послушав только Савицкого, потому что тот так напряжённо всё учил, что, казалось, до этого не знал вообще ничего. Но он ответил на четыре. К концу «допроса», как Пете показалось, у него дымилась голова.       Когда импровизированный зачёт сдал последний человек, Рутаков с важным видом встал и стал через полуприкрытые глаза метать искры. Каждый, на кого Влад смотрел, чувствовал себя неприятно беззащитным, будто голым. Литвина, не подавая виду, убивалась, как она могла так опозориться перед ним. Он посмотрел на неё, и его большие глаза сощурились в две щёлки, а во взгляде Саша прочитала ядовитую насмешку.       — Отвратительно, — сказал, наконец, он. Евстахов даже посочувствовал ребятам, потому что видел, как за спиной Рутаков сжимал руки в кулаки и как он был напряжён, будто хотел побить каждого в классе и держался на честном слове. Но Егор Михайловичу ничего не оставалось, кроме как согласиться с ним: оценки действительно ниже среднего. — Буду драть три шкуры. Жалуйтесь, не жалуйтесь — оно надо вам. Я не хочу позориться перед другими командирами, а вам эти знания пригодятся.       Петя заметил, как Саша открыла рот, чтобы что-то сказать, но вовремя отдавил ей под партой ногу, и та лишь злобно шикнула на него, но замолчала. Ей хотелось источать яд и орать на него, пока голос не пропадёт, но понимала, что с новой тройкой у него ещё больше поводов её загнобить и выгнать отсюда. А возвращаться к отчиму и матери домой — да боже упаси! Она расшибётся, но останется тут.       Когда Рутаков резко вышел из кабинета, хлопнув тяжёлой дверью, курсанты облегчённо вздохнули, а вместе с ними и Егор Михайлович. Всё-таки присутствие старшего лейтенанта угнетало и всех напрягало, а атмосфера всё больше накалялась и обжигала.       — Не повезло вам, — сочувствующе сказал он, но спешно добавил: — Хотя знаний у вас вполовину не так много, как я ожидал. Вот Рита молодец, Петя, но ты-то, Саш, чего?       — Билет неудачный, — угрюмо ответила она, противно скрипя ногтем по столу.       Евстахов вздохнул и отпустил всех, сказав, что через две недели устроит повторный опрос, и те, кто не ответит хотя бы на четыре, будут еженедельно сдавать ему материал до конца года и делать дополнительные задания.       ***       Впервые выдались свободные минуты, не занятые ничем. За полтора месяца господства Рутакова Саша не сидела без дела ни минуты, за исключением сна. Она то была в наряде, то зубрила параграф за параграфом, то практиковалась в стрельбе, то занималась, то выполняла глупые приказы Рутакова вроде мойки туалетов в наказание за недисциплинированность. За последнее время её редко кто видел в хорошем настроении, а развеселить могли всего три души на планете — Петя Савицкий, Рита Аверина и Лёша Дианов, которые за долгие годы знакомства срослись с ней.       Конечно, были и другие люди, способные вызвать у неё улыбку. Маленькая сестрёнка Настя, которая даже говорить ещё не научилась, и мама, на звонок которой Саша и решила потратить свободное время.       — Да, мамуль, — тихо говорила она, слабо улыбаясь. Она не видела маму бог весть сколько, потому что они никак не могли пересечься: как только Рутаков соблаговолит отпустить её в увольнение, то мамы непременно нет в городе, а как только она тут, то обстоятельства складывались так, что она не могла выйти с территории училища даже на полчаса. — Он ужасен, орёт, пилит, проходу не даёт.       — Небось дед ворчливый? — обеспокоенно спросила мать, что-то бормоча под нос, видимо, нашёптывая младшей дочке колыбель или песенку.       — Нет. Во всяком случае, физически. Он максимум лет на десять старше нас, но и то вряд ли даже если он очень хорошо сохранился. У него ужасные синие круги вокруг глаз и бледный вид, но он не выглядит за тридцать, — сухо ответила она. Говорить про старлея она не хотела.       — Хотя психологический возраст у него примерно семьдесят, — пошутила Рита, расчёсывая перед грязным зеркалом волосы. Щётка застряла в волосах, и Рита разругалась.       Саша улыбнулась и перевернулась на живот, лёжа в постели. Она смотрела на паршивую погоду за окном: на проливной дождь, крупные капли, барабанившие в окна и часто слетавшие с карниза, сильный ветер, нагибавший полуголые деревья и кусты.       — Может, вы бы пожаловались на него? — спросила мать, которая всегда волновалась за дочь и, по правде, не одобрявшая её военной карьеры. Она не хотела, чтобы её дочери выросли солдатами, а не милыми ухоженными девушками с каким-нибудь подобающим женщине образованием. Она, как и муж, считала, что война — неженское дело, но, видя, как на такие слова злится дочь, молчала об этом.       — А что мы скажем? Что он требует с нас хорошей учёбы? Что орёт? Что? — вздохнула Саша. — Директор отмахнётся и скажет, что так везде, да ещё и Рутакову настучит, а у нас с ним отношения и без того отвратительные.       Мать задумчиво нашёптывала песенку, и Сашина сестра, ещё пару минут назад кричавшая во все лёгкие, теперь мирно посапывала.       — Знаешь, есть люди просто строгие, а есть такие, как он — противные, мерзкие типы, выскочки и огромные занозы в мягком месте, — Саша знала, как плохо мама реагирует на ругань, особенно от девушек, поэтому вместо брани, срывавшейся с языка, говорила мягко. — Мы не знаем, что делать, но у половины нервы скоро лопнут.       Рита слушала её разговор с мамой и даже слышала, что отвечали по ту сторону трубки. Светлана Николаевна, мама Саши, была для Риты почти второй матерью, потому что Аверина с Литвиной дружили с начальной школы и часто ночевали друг у друга, а Светлана Николаевна всегда была очень добра к Рите и любила, как свою родную дочь.       — Кошмар, — взволновалась она. — Может, мне сходить к вам и поговорить с Михаилом Степановичем?       — Нет! — вскрикнула Саша и тут же прикрыла ладонью рот, словно испугавшись себя. Рита хихикнула и продолжила расчёсывать волосы. — Не вздумай! Рутаков задразнит, что я мамочке стучу и что ты мои проблемы решаешь, хотя я сама уже «взрослая бабища». Не надо, мам, пожалуйста.       — И всё-таки нужно выяснить, кто он такой, — неодобрительно сказала Светлана Николаевна. — В Сети о нём ничего нет?       — Я смотрела. Ничего толком не нашла, кроме страницы в соцсети, но та закрытая. Да и не известная он личность, чтобы про него страницы делать — таких старших лейтенантов, как он, тысячи!       — Ну да, — вздохнула мама, а следом и Рита.       И тут у Саши возникла мысль, безумная, необдуманная и глупая до безобразия, но отделаться она уже не могла от неё даже ночью. Единственное место, откуда можно найти о нём информацию, это личное дело, которое наверняка валяется в ящиках в директорском кабинете. Литвина даже вспомнила, что видела там целую кипу папок, и там наверняка есть и преподавательские.       Она хитро взглянула на Риту, вполуха слушая, как мама что-то щебечет о том, что Настя вот-вот первое слово скажет. Аверина сначала съёжилась под этим взглядом и замотала головой, как болванчик, потому что знала этот коварный взгляд безудержной Саши, которую теперь уже не отговорить от того, что она удумала. Такой взгляд она ловила уже десятки раз за долгие годы дружбы, и ничем хорошим её идеи ещё не заканчивались.       — Не-не-не, — заранее жалобно пискнула она.       — Да, мамуль, и я тебя очень люблю, обязательно перезвоню, как время будет, пока, — договорила Саша и, сбросив трубку, подскочила с койки.       Всё. Конец. Если у Саши появилась затея, даже самая глупая и опасная, её уже ничто в мире не остановит. Оставалось лишь молиться, чтобы это никак не могло повлиять на их учёбу здесь.       Саша ухватила Риту за руку и почти силой поволокла в соседний кубрик, зная, что там точно найдутся союзники — Петя и Лёша. Они бы ни за что в жизни не оставили Риту наедине с безумными затеями Саши. И Литвина оказалась права: стоило Саше сказать, что у неё есть идея, как разузнать всё про Рутакова, парни мрачно посмотрели на неё, подняв брови, словно хотели спросить, а не хватит ли им проблем. Но всё же покорно согласились поучаствовать.       — Лёша, отвлечёшь Михаила Степановича, скажешь, что где-нибудь драка, срочно зовут или нужно его присутствие. Я и Петя порыскаем по ящикам, поищем личное дело Владислава Андреевича, — его имя она брезгливо выплюнула, — а ты, Рита, постоишь на шухере. Сделаем вид, что убираемся, ты коридор помой, а как увидишь, что они обратно идут — дай знать, чтобы мы следы замели.       — Там камеры, пупс, — посмеялся Петя. — Мы в любом случае не покопаемся там незамеченными!       — Выключим их. Кнопку на охране нажмём.       — Саш, ты дура? — встрял Дианов, необычно серьёзный. Он прищурился и посмотрел на неё с непониманием. Лёша считал, что Саша переходит все границы. За такое их исключат в любом случае, даже если они потом будут директору ноги целовать, извиняться и плакать. — Исключат и всё, оно надо?       — Как хотите, — надулась Саша, вскакивая с кровати Пети. Савицкий устало вздохнул, иногда гадая, отчего ж она так иногда дурит, хотя девушка, казалось бы, умная. — Я попробую сама. Или ещё кого найду.       Она ещё с минуту стояла перед койкой, где сидели остальные трое, и, чуть дыша от обиды и злости, переводила нетерпеливый взгляд с одного на другого. Лёша развалился на кровати, подпирая черноволосую кудрявую голову рукой и с укоризной смотря на неё узкими глазами; Рита мялась, не зная, стоит ли поберечь шанс учиться тут или рискнуть; Петя колебался сильнее всех: ради Саши он хоть в огонь, хоть в воду, хоть в ад, но лезть в директорские ящики ради такой глупой цели он не хотел, потому что пахал, как лошадь, чтобы попасть сюда, а так глупо вылететь из училища он не мог себе позволить. Но, поймав на себе её полный надежды и разочарования взгляд, он сдался, покорно подняв руки.       — Хорошо, Саш, ладно, — вздохнул он, не понимая, что творит. И ради чего? Чтобы узнать, отчего Рутаков такой противный? Чтобы обладать бестолковой информацией о том, где он учился? Зачем? Непонятно.       Как только он сдался, Саша обрадованно пискнула и налетела на него, стискивая его в объятиях за крепкую шею. Петя поблагодарил бога, что он сидел ко всем спиной, и никто не видел его красных щёк и остановившегося дыхания. Он в нежном, но осторожном жесте приобнял её и поспешил отползти в сторону, чтобы не выглядеть глупо.       — Ребят, а вы?       Лёша молился, чтобы Рита не согласилась. Если она не согласится, он запросто откажет Саше, потому что, пусть её дружбой и дорожил, но из-за такой глупости рисковать бы не стал. Это Петя, как он видел, был у неё на коротком поводке и ничего с собой поделать не мог, но у Лёши хватало ума не лезть в это.       — Л-ладно, — нерешительно буркнула она, и Лёша резко сел, как ошпаренный, вылупившись на Аверину.       — Ты-то чего дуришь, Рит? Не лезь лучше, я серьёзно.       Рита мотнула рыжей головой, поджимая губы. Бросить лучшую подругу, почти сестру, ту, без которой она себе жизни не представляла и которая всегда была рядом, помогала ей, она не могла даже в такой глупой затее. Если бы она вылетела из училища, а Рита осталась здесь, рыжую долго бы грызла потом совесть.       — Рита, — предупреждающе начал Лёша, но Рита, спрятав глаза, встала рядом с Сашей, и подруга бойко хлопнула её по плечу. Она не хотела никого подставлять, но была уверена, что всё обойдётся. Её десятки раз проносило с мелкими пакостями, максимум, что им дадут — если дадут — так это пару нарядов, а их Саша уже не боялась.       Лёша долго сверлил в Авериной дырку скептическим взглядом, пытаясь склонить её на свою сторону, потому что её любил и не хотел, чтобы она лезла в неприятности. Но, в конце концов, поняв, что Рита и с места не сдвинется, согласился на эту авантюру, поверженно вскинув руки.       ***       Рита в нерешительности замерла перед дверью директора, держа в одной руке ведро с грязной водой, а в другой — швабру. Лёша Дианов ещё минуту назад увёл директора, сказав, что он срочно нужен в столовой, и сказал, что времени у них минут пять. Лёша не говорил, какую лапшу навешает директору и как потом будет выпутываться, но сказал, что на него можно положиться и обещанное время он им даст.       Рита поставила ведро на холодный пол и, обмакнув в мыльную воду швабру, принялась намывать полы. Охранник, если бы он здесь был, ничуть не смутился бы: сюда довольно часто посылали наказанных курсантов отмывать полы. Рита старалась вести себя непринуждённо, она мыла полы и держала ухо востро, искоса смотря, чтобы ни из одного из коридоров не показался Михаил Степанович или Лёша. Она нервничала, слыша, как из кабинета директора слышатся тихие хлопки ящиков и перешёптывание Пети с Сашей.       Они судорожно искали по всем ящикам папку «Рутаков В.А.». Один бог знал, как Пете удалось так быстро найти в кабинете ключи от ящиков, как ребята выключили камеру у поста охраны, но теперь они трясущимися руками поочередно открывали ящики, каждый раз с разочарованием натыкаясь не на ту букву алфавита.       — Дай мне ключи, — прошелестела Саша, протянув руку. Савицкий пока не нашёл нужного ящика, он только опасливо смотрел на часы, пока Саша мучилась с ключами. Оставалась пара минут.       — Нашла! — воскликнула она и тут же прикрыла ладонью рот, выуживая из стопки папку с заветной надписью. Петя подошёл к двери и придержал её за ручку, чтобы не открыли, пока Саша открывала папку и листала скучные страницы.       Рита вздрогнула, услышав шаги в коридоре, и, как только увидела директора, белее мела попятилась к двери. Она обещалась осторожно постучать, но Михаил Степанович, кипевший от негодования (видимо, обман Лёши раскрылся или был принят за глупый розыгрыш), шёл к двери тихой, бесшумной поступью призрака.       — Уйди, — прошептал он, почуяв неладное, и Рита заколебалась на месте, переминаясь с ноги на ногу.       — Так точно, — специально погромче ответила она, медленно отходя с дороги и жмурясь, потому что понимала, что через несколько секунд им всем каюк. Следом из коридора показался Лёша, взгляд которого говорил красноречивее слов: он знал, что так и будет, но всё равно испугался.       Литвина, услышав слова Авериной, задержала дыхание и стала пихать папку обратно, почти ни слова ни прочтя и не заботясь, в нужное место она ставит или нет. Смяв половину папок, она дрожащими руками захлопнула ящик и, услышав шаги за дверью, резко вставила ключ. Она слышала, как её подгонял Петя, уже видевший тень в щели под дверью. Он держал дверь, хотя не понимал, зачем: всё равно их застанут на месте преступления.       Как только Саша, вскочив на ноги, попыталась открыть ящик директорского стола, чтобы закинуть ключи обратно, дверь дёрнулась один раз, второй, а на третий резко открылась, больно дёрнув руку Пети.       — Это что такое?! — взревел директор, покраснев ещё сильнее от злости и надувшись, как индюк. — Что вы здесь делаете?       Как назло, хлопнул ящик стола, который долго, медленно и со скрипом закрывался, пока разъярённый Михаил Сергеевич стоял в дверях и еле дышал, урывками выдыхая через раздутый нос.       — Кто вас сюда пустил? — заорал он, косясь на ящик письменного стола и зная, что там лежат ключи от ящиков с делами учеников и сотрудников. — Что вам здесь надо?       Петя, вжав голову в плечи, потирал больно оттянутую руку и старался слиться со стеной, а Риту от позорного бегства удерживал Лёша, заверяя, что лучше от попытки улизнуть точно не станет. Задрожала от его грозного баса даже Саша, которая вдруг вспомнила, что примерно таким же тоном он орал на Дениса Сергеевича полтора месяца назад, когда увольнял. По спине прошлись липкие мурашки, осознание того, что они натворили, появилось только сейчас.       Лёша выжал обещанные пять минут, но их оказалось мало, чтобы замести следы. Хлопнул проклятый ящик, выдавший их с головой. Так бы они могли навешать лапши на уши, что ждали его, потому что хотели задать пару вопросов по поводу чего-нибудь, но Саша стояла за его столом, а Петя, как дурак, держал дверь. Хотя, он выиграл время, чтобы он хотя бы не понял, что они искали…       — Отвечать! — рявкнул он, но все четверо молчали, как немые, и только молча переглядывались. Михаил Степанович был человеком адекватным, но вспыльчивым донельзя, и сейчас, когда его довели до белого каления, он орал во весь могучий голос. Выставив Петю и Сашу за дверь и приказав всем четверым встать в одну шеренгу, он окинул всех презрительным и уничижительным взглядом. Его отросшие жидкие усы, похожие на тараканьи, нервно ходили из стороны в сторону, а из лысой головы торчали последние нелепые волоски, которые он бы мог рвать от злости, как делал раньше, но не стал.       — Что вы делали в моём кабинете? Что искали?       Все молчали, опустив головы. Рита с трудом сдерживала слёзы только для того, чтобы не унижаться и не злить своими истериками Михаила Степановича, а Саша злилась, что мало того, что попались, так ещё и не выяснили почти ничего. Она помнила только год рождения, из чего она могла сделать вывод, что ему всего лишь двадцать девять лет, и знала, что он приехал из Санкт-Петербурга, где учился. Больше она даже краем глаза прочесть не успела.       — Отвечать, курсанты! — рявкнул он, и все синхронно вздрогнули. Из своей коморки показался ошарашенный охранник, который собрался посмотреть на зрелище: директор кричал редко, но так, что тряслось всё училище, и обычно это было впечатляюще. Полнотелый страж порядка далеко не сразу заметил, попивая чай с печеньем, что отключена камера в кабинете директора. Он даже не предполагал, что у курсантов хватит дури и недисциплинированности лезть на пост охраны. Беспрецедентный случай!       — Значит так, да? — басил грозно директор. — Я вас отчислю к чёртовой матери за такое, это вам понятно?! Вы больше здесь не учитесь!